Заколдованный круг 1911 №43

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Заколдованный круг.

Повесть Влад. Тихонова.

(Окончание).

XII.

арья Никаноровна так и ахнула, увидав впервые своего мужа пьяным.

Этого еще недоставало!—вскрикнула она, но, поняв, что ее Алешенька ничего не сознает, утерла слезы и уложила его спать.

На другой день началась каторга. Проснулся Трынкин со страшной головной болью. Он плохо помнил, что было вчера; но, взглянув на жену, понял, что совершил преступление. Марья Никаноровна успела уже побывать в цирке и узнала там и о штрафе и о том, что Клавдий Тимофеевич заявил, что он совсем его выгонит вон.

Трепещущая от горя и гнева, вернулась она домой. И когда растрепанный и слегка даже опухший Трынкин поднялся с кровати и, растерянно осмотревшись, испуганно посмотрел на нее, она не стерпела, и звонкая пощечина прозвенела по комнате.

Трынкин покачнулся и сел обратно на кровать. Испуганная Надюша залилась громким, детским плачем.

— Маша! Что ты? Бог с тобой! — укоризненно проговорил Трынкин.

— Подлец ты! Подлец! — не унималась Марья Никаноровна. — Семью по миру пустить хочешь?

И рука ее поднялась снова.

Но отчаянный крик ребенка остановил ее. Она отвернулась к окну и сама заревела.

Трынкин взял на руки истерически плачущую девочку и стал утешать:

— Полно, деточка! Полно!—шептал он, прижимая головку дочери к своей груди. — Мама шутит! Мама шалит!

Марья Никаноровна повернулась от окна и, вытирая рукавом слезы, хрипло заговорила:

— Иди сейчас в цирк! Иди к Клавдию Тимофеевичу! Проси! На коленях валяйся, чтоб он простил тебя, не выгонял! Слышишь? Иди, изверг! Иди, пьяница!

Трынкин, успокоив ребенка, стал одеваться. Когда он плеснул себе на лицо холодной водой, он почувствовал, как горит его щека, но ничего не сказал: он чувствовал себя виноватым. Он оделся и вышел на улицу.

Когда его охватило воздухом, он почувствовал вдруг, что ему страшно хочется пить холоднаго чего-нибудь. Он проходил в это время мимо пивной лавки, на вывеске которой были нарисованы две бутылки; из горлышек била пена: из одной белая, из другой—темная. Под темной было написано— „пиво“, под белой—„мед“.

Нащупав в кармане брюк несколько медяков, он свернул в пивную лавку.

— Дайте меду! — попросил он.

— Меду нет-с! — ответил растерянный приказчик.

— Как нет?

— Так-с, не держим! Пивка не прикажете ли-с? Самое лучшее, богемское, холодненькое!

— Ну, дайте пива, — согласился Трынкин. Он не любил пива и почти никогда не пил его, но сегодня оно ему почему-то ужасно понравилось. И он выпил, стакан за стаканом, всю бутылку. Это утолило жажду, но как-то и разморило его. Ему ужасно захотелось спать. Но он преодолел себя и пошел в цирк.

Пузанкова там не было. Но режиссер Фридрих Шульц встретил его с ничего хорошаго не обещающей миной.

— Ну, брат, Трынкин, плохи твои дела! Штраф пятьдесят рублей и вон со службы, — объявил он ему.

— Это вздор!—заговорил сзади подошедший Осташенко.— Если штраф, нельзя выгонять со службы, а если вон со службы — так нельзя штрафовать!

— А ты не в свое дело не суйся! — оборвал его Шульц и опять повернулся к Трынкину: — Иди сам к Клавдию Тимофеевичу! Проси его! Может-быть, простит, не выгонит! Ты сегодня на программе стоишь.

Трынкин молчал.

— Что ты, как баран на воду уставился? Иди!

Трынкин повернулся и пошел к выходу. Проходя мимо буфета, он заглянул туда. Там сидели Жозеф, джигит Кузмичов и клоун Пупсик. Трынкии подошел и поздоровался с ними.

— А мы про тебя говорим, — сказал Жозеф. — Я говорю, что Клавдий Тимофеевич тебя ни за что не выгонит, если попросишь! Оштрафовать—оштрафует, потому что Феона Федоровна до штрафов большая охотница, ну, а выгнать—не выгонит, потому что мы отсюда в Екатеринослав едем, цирк там большой, как ему без „Рыжаго“ остаться?

— А я бы на его месте и унижаться не стал, — заговорил клоун Пупсик, сам метивший на место Трынкина. — Стоит ему только в Москву, Никитину телеграфировать—сейчас возьмет.

Трынкин слушал и дремал. И вдруг, словно сквозь сон, проговорил:

Мне отсюда нельзя! У меня здесь — роль!

— Какая роль? — удивился Жозеф.

Но Трынкин ничего не ответил, повернулся и вышел из буфета. Он направился к квартире Клавдия Тимофеевича, но, дойдя до нея, вдруг махнул рукой и свернул к вокзалу, так, без всякой причины, без всякой надобности. Ему хотелось домой, но он не решался итти туда. Что он скажет Марье Никаноровне? А между тем объясняться с Пузанковым он не мог. Он чувствовал, что это выше его сил.

„Уснуть бы где-нибудь“, —думал он.

Он прошелся раза два по платформе и заглянул в буфет. Там за столикомь сидели три офицера и ели какую-то солянку. Они узнали его.

— Господин Трынкин! — обратился к нему один из них: — вы сегодня участвуете?

— Участвую.

— А! Великолепно! Значит, мы будем сегодня в цирке! Не хотите ли выпить с нами рюмку водки?

— Благодарю вас! Я водки не пью, — отказался Трынкин.

— Очень жаль! Очень жаль! Это — напиток богов!

— Может-быть, пива? — предложил другой офицер.

— Пива — пожалуй!

Трынкину пододвинули стул, и он присел к столу.

— Может-быть, закусить чего-нибудь?

— НЕт, благодарю вас, есть не хочется! — отказался Трынкии и отхлебнул пива.

И здесь оно ему понравилось еще больше.

— Скажите, пожалуйста, — обратился к нему первый офицер: — а что у вас эта m-elle Магния, она ничего?

Трынкин не понял вопроса.

— Она нам очень нравится, с ней можно познакомиться?— пояснил офицер.

— Не знаю. Я думаю. Спросите ее, — уклончиво ответил Трынкин.

— А вы не можете нас ей представить сегодня вечером?

— Я?.. Не знаю. Нет, не могу... Я, может-быть, и в цирке не буду сегодня.

— Как не будете? Ведь вы сказали, что участвуете?

— Да, я участвую, но я, как кончу, так сейчас же и уйду. У меня дочь больна...—сам не зная, к чему, солгал Трынкин.

— А! Это очень печально!

И Трынкин почувствовал, что он уже более здесь не интересен, встал, поблагодарил за угощение и вышел из буфета.

Глаза у него слипались. Голова была тяжела и покачивалась из стороны в сторону, и он побрел домой.

— Ну, что? — встретила его Марья Никаноровна.

— Ничего! Все уладилось! Я сегодня участвую,—солгал он опять и стал снимать пиджак.

— Ты что? Поесть не хочешь ли? — уже более миролюбивым тоном предложила Марья Никаноровна.

— Нет. Мне бы поспать.

— Ну, ложись!

Трынкин повалился на кровать и уснул, как убитый.

Вечером он пошел в цирк. Его номер был, по обыкновению, в конце перваго отделения. До выхода он сидел в уборной. Пузанков раза два заглянул туда. но ничего не сказал, так что Трынкин и действительно поверил, что все уладилось.

— А я тебе все-таки советую дать телеграмму Никитину,— шептал ему клоун Пупсик.

Трынкин оделся, загримировался и вышел на арену. Его встретили аплодисментами, но очень жиденькими. Да и сбор был далеко не полный, несмотря на то, что сам Клавдий Тимофеевич выступал со своими зверятами всего только во второй раз.

Выйдя на арену, Трынкин как-то нерешительно, почти боязливо, взглянул направо, в ложи. Евгении Васильевны не было. Не было и доктора Огурцова. Трынкин вздохнул свободнее и начал свой обычный диалог с Жозефом.

Но с первых же слов почувствовал, что он говорит как-то не так и как-будто даже не то, хотя слова были совершенно те же, но души в словах не было. И слова эти показались Трынкину неинтересными, скучными и ненужными.

И он заметил, что ему как-то неловко на арене. Заметил это и Жозеф. Заметила и публика—и мало смеялась. Трынкин попробовал вставить один из своих „триков“, который здесь еще он не проделывал, и который прежде всегда имел большой успех. Но и этот „трик“ почти не удался. Немножко посмеялись, немножко похлопали.

„Как все это скучно,"—подумал про себя Трынкин. — „И пошло", — вспомнилось ему словечко доктора Матвея Николаевича.

Вяло кончил он свой номер и вяло ушел с арены. Вызывали его всего два раза и как-то ненужно вызывали, не так, как прежде.

— Да что он, пьян, что ли? — спросил Пузанков у режиссера.

— Прежде не пил, — уклончиво ответил тот.

Предстоял выход самого директора. Трынкин проворно вошел в „униформе“, но без шалостей и без шуток. Пузанков имел успех.

Во втором отделении, в номере m-lle Фру-фру, „реприза“ сегодня была у Пупсика, а Трынкин просто лениво ходил по арене, пассировал m-lle Магнии, которая этот вечер имела особенный успех, и, по окончании представления, несмотря на уговоры Акселя выпить хороший грог, пошел к себе домой.

— Тринькен!—крикнул ему вслед Шульц.—Не забудь, что завтра и утром и вечером репетиция пантомимы.

Придя домой, Трынкин сейчас же завалился спать. Утром он проснулся рано—Марья Никаноровна и Надя еще спали— и принялся учить роль Мити из „Бедности не порок“. Вечером была назначена репетиция этой комедии.

Отбыв утреннюю репетицию в цирке, при чем Пузанков, присутствовавший на этой репетиции, опять-таки ничего ему не сказал ни о штрафе ни об увольнении, Трынкин собрался-было домой.

— Я тебе говорил, что он ни за что тебя не уволит,— подтвердил свои слова подошедший к нему Жозеф.

— Уволит, — криво усмехаясь, как-то загадочно сказал Трынкин и вышел на улицу.

Вечером вместо цирка он направился в клуб, где была назначена репетиция „Бедность не порок“. Режиссировал Матвей Николаевич Огурцов.

Труппа была уже давно спевшаяся между собой, все хорошо знали друг друга: новым человеком между ними был только Трынкин. На него Огурцов возлагал почему-то особенно большия надежды.

— Вот вы увидите, — говорил он любителям: — этот вас удивит! Поверьте слову опытнаго режиссера.

И Трынкин действительно удивил, но только — с другой стороны.

XIII.

Ни ходить по сцене, ни говорить на ней, ни даже читать по книге Трынкин совсем, как оказалось, не умел. Он путался между действующими лицами, не знал, куда деть свои руки, не умел ни сесть ни встать. Рампа его стесняла, а главное—плаксивый тон, который он принял с первых же слов, всем неприятно резал ухо.

— Да что ж это такое? — спрашивал сам себя доктор Огурцов, разводя руками. — Где же его мимика? Где же его жест? Где же его интонации? Наконец где же талант?

На сцене все это как-то сразу пропало.

— Что же это такое? — удивлялась про себя и Евгения Васильевна.—Где же его симпатичность? Где же его миловидность? Где его нежный голос? Это какой-то жалкий заморыш, неподвижный истукан! Хныкающий слюнтяй!..

— Это тебе не цирк! Это тебе не „батюшка-трелефон!“— ехидничал про себя акцизный чиновник Семенов, игравший роль Африкана Коршунова.

И Трынкин все это понимал, все чувствовал, и отчаяние охватывало его душу.

„Пропал я! Пропал!“ — мучительно думал он про себя и еще более путался, сбивался, робел, перевирал слова.

Даже заключительная фраза: „люблю тебя, Любовь Торцова“ не удалась ему. Он как-то жалко пискнул ее и закрыл лицо руками.

Первое действие кончилось. Сделали небольшой антракт.

Все стали шушукаться между собой. Трынкин стоял один, в стороне, и, не слушая, слышал отдельные фразы, долетавшия до него:

— Он никуда не годится... Ну, какой это Митя?.. Это прямо позор!..

— Одно дело цирк, другое—театр!..

Но более всего угнетало, прямо-таки убивало его—это холодное к нему отношение Евгении Васильевны. Она как-будто сторонилась его,—она, еще вчера к нему такая ласковая!

— Пропал я! Пропал! — шептал он про себя.

Наконец к нему подошел Матвей Николаевич Огурцов.

— Голубчик! Это не так! Это совсем не то, что вы делаете!—видимо, сам сконфуженный до последней степени, заговорил он.

— Я и сам понимаю, —уныло отозвался Трынкин.

— Да вы не унывайте! Вед еще не все пропало!—стараясь подбодрить его, продолжал доктор.—Вас, конечно, стесняет непривычная обстановка! Вы привыкли к круглой арене, привыкли говорить, что называется, отсебятину, а тут к каждому слову нужно относиться с благоговением—вот вы и путаетесь! Но вы не унывайте! После репетиции я сам займусь с вами, и дело пойдет на лад!

Стали репетировать второй и третий акты. Трынкин уж почти ничего не говорил и не двигался. Он что-то шептал себе под нос и стоял на одном месте истукан-истуканом, как выразился невзлюбивший его акцизный чиновник Семенов.

Кончили наконец репетицию.

— Ну, поедемте! — сказал Огурцов.

— Куда? — испугался Трынкин.

— К Евгении Васильевне. Там мы повторим рольку и пройдем ваши сцены с ней.

У Трынкина заныло сердце. Опять туда, где он так позорно разрыдался, где он выдал тайну своего сердца, где он испытал первые муки любви! Но он поехал.

Дома Евгения Васильевна была с ним опять ласкова, но — и это не ускользнуло от Трынкина—осторожна как-то. Она не садилась близко к нему, не трепала его мягкие волосы, не протягивала ему руку для поцелуя.

В гостиной, на маленьком пространстве и за столохм, около лампы, Трынкин опять читал лучше. И тон как будто находил, а некоторые фразы прочел даже с захватывающей правдой.

— Ну, что? Ну, что я вам говорил, что все обойдется?— торжествовал доктор Огурцов и покровительственно трепал Трынкина по плечу.

Перед самым ужином подъехал подполковник Палаузов.

— Ну, что? Как дела с репетицией? — громко и развязно разспрашивал он, сочно целуя протянутые ему ручки Евгении Васильевны.

— Да ничего! — уклончиво ответила та.

За ужином Евгения Васильевна посадила рядом с собой с одной стороны подполковника, а с другой—какую-то пожилую даму с повязанной щекой, не то тетушку, не то кузину.

Трынкин сидел между этой дамой и доктором Огурцовым, одинокий, забытый всеми. Дама, не скрывая, брезгливо сторонилась от него; а Огурцов опять увлекся разговором с хозяином дома и пил сначала водку, а потом вино.

Евгения Васильевна все время разговаривала со своим кавалером, и Трынкин чутьем влюбленнаго человека заметил какую-то особенную фамильярность между ними, какую-то плохо скрываемую интимность. Сердце его болело, и он, терзая себя, думал:

„Туда же! С суконным рылом да в калашный ряд и я полез! Нет! Вот кого она любит! Вот кто ей пара!“

И когда Огурцов, наливая себе стакан вина, машинально налил и своему соседу, т.-е. Трынкину, тот выпил это вино: выпил и второй стакан и уже сам потянулся к бутылке.

Хозяин, заметив это движение, предупредительно пододвинул к нему свежую, только что откупоренную.

Трынкин пил вино, и какая-то болезненная, жалкая улыбка все более и более разливалась у него по лицу.

— Попала ворона в высокия хоромы,—шептал он сам про себя. — Нет, брат! Всяк сверчок знай свой шесток! Шалишь, Алешка! Из заколдованнаго круга не выйдешь! Талант!.. Ха-ха! Шут! Паяц! Талант!.. В театр полез!.. Артист!.. Полторы тысячи в месяц!.. Батюшка-трелефон!..

И вдруг неожиданно громко произнес:

— Люблю тебя, Любовь Торцова!

Все повернули головы в его сторону.

— Ну, да, да! Эта фраза лучше всего у вас и выходит!— Потому что вы ее чувствуете! — заговорил-было доктор Огурцов.

Но Трынкин его перебил:

— Очень чувствую! Очень хорошо чувствую! Даже очень хорошо! А также чувствую, что я здесь не к месту... неуместно!.. Извините, пожалуйста, что залетела ворона в высокия хоромы!.. Извините!

И Трынкин, покачиваясь, поднялся с места.

— Извините и позвольте мне уйти!.. Я очень хорошо чувствую!.. Позвольте мне уйти!

Он покачнулся.

Доктор Огурцов подхватил его под руку и тоже встал со стула.

— Вам нездоровится, голубчик?—заговорил он.

— Нет, мне здоровится! Я только здесь не к месту... вот и все!..

И он стал раскланиваться на все стороны:

— Благодарю вас!.. извините, пожалуйста!

Огурцов бережно вел его к двери. Поравнявшись с Евгенией Васильевной, Трынкин вдруг выпрямился, стукнул себя в грудь кулаком и громко крикнул:

— Люблю тебя, Любовь Торцова!

В передней Огурцов одел его при помощи подоспевшей горничной и свел по лестнице вниз.

— Ефрем!—крикнул он своему кучеру: —отвези вот господина на Выгонную улицу и сейчас же возвращайся назад.

Когда дрожки отъехали от подъезда, Трынкин сказал кучеру:

— Не надо на Выгонную. Поезжай в цирк.

Доктор Огурцов вернулся в столовую. Там обсуждали выходку Трынкина.

— Когда только он успел напиться?—вставил свое замечание доктор.

Но хозяин показал ему на две опорожненных бутылки вина, стоявших перед прибором Трынкина.

— А я и не заметил,—улыбнулся Огурцов.

— Положительно, он в вас влюбился! — шептал Палаузов, наклоняясь к Евгении Васильевне.

— Полноте! Какой вздор!—отнекивалась та.

— Да уж нечего! Я ведь все заметил: и как вы с ним кокетничали...

— Я? С ним?—и Евгения Васильевна сделала оскорбленное лицо.—Ну, я думала, что вы лучшаго обо мне мнения! Согласитесь, мой друг, для моего кокетства я могу найти что-нибудь и получше, а не мальчишку, от котораго, что ни говорите, все-таки пахнет конюшней.

Палаузов целовал ручку Евгении Васильевны и сиял. Он и не знал, что она не дальше, как в прошлом году, говорила про него Коле Хохрякову:

— Но согласитесь, Nicolas, от этого полковника, как-никак, а все-таки пахнет казармой.

А еще за год перед этим она уверяла уезднаго предводителя дворянства Варваринскаго, что и от Хохрякова, как-никак, а пахнет мучным лабазом.

Но Палаузов этого не знал и был на седьмом небе...

В цирковом буфете еще было несколько человек посетителей, когда, покачиваясь и спотыкаясь, вошел туда Трынкин.

— А-а, господин актер явился! — крикнул ему навстречу клоун Пупсик.—Удостоили своим посещением!

В цирке уже знали — дело без Еропишкина, конечно, не обошлось—о любительском спектакле, в котором должен был принять участие Трынкин, решивший променять профессию цирковаго клоуна на карьеру драматическаго артиста. И это всех почему-то больше всего возмутило. Недаром измена своему ордену считалась всегда величайшим преступлением.

— Трынкин!—крикнул ему Жозеф.—Теперь уж, брат, адью! Поворот от ворот! Категорически уволен! — имитируя голос Пузанкова, произнес он последния два слова.

Осоловелыми глазами смотрел Трынкин на всех окружающих. И вдруг, заметив в углу одиноко сидевшаго Акселя, поплелся к нему.

Тринькен, — строго обратился к нему гимнаст: — ты хочешь быть актер?

Трынкин улыбнулся, покачнулся и блаженно проговорил:

— Наплевать!.. Не желаю!..

— Ну, тогда садись и выпьем коньяк! Есть у тебя деньги?

Трынкин пошарил в кармане и вместо денег вынул довольно ценный серебряный портсигар, подаренный ему в бенефис.

— Денег нет... А вот... это!

Аксель взял портсигар, подошел к буфетчику, о чем-то пошептался с ним и, вернувшись, вручил Трынкину восемь рублей.

— Ходит! — крикнул Трынкин и стукнул кулаком по столу.

В эту ночь он совсем не возвращался домой.

ХИV.

Марья Никаноровна, что называется, изошла слезами и за ночь и на другое утро, сначала ожидая, потом отыскивая своего мужа. Побывала она в цирке и там узнала, что он не только оштрафован, но и уволен безповоротно. Потом бросилась к Евгении Васильевне Кудрявцевой.

Идя туда, она была настроена крайне воинственно:

— Я ей, подлой, всю рожу искровеню!—почти громко вскрикивала она и размахивала руками.—Ты, мерзавка, чужих мужей не отбивай! Трудящаго человека с его пути не сталкивай! Я ее кислотой обожгу!

Но, придя к Кудрявцевым, она только плакала и хныкала и молила сказать, где ее муж.

До Евгении Васильевны ее не допустили, а про мужа сказали:

— Был вчера вечером и в свое время домой уехал.

Бросилась она к доктору Огурцову и по дороге тоже все грозилась:

— Я ему, толстому борову, все отпою! Семейнаго да трудящаго человека с пути истиннаго сбивать грех, а спаивать—и того хуже!

Но доктора Огурцова она не застала дома. И только кухарке его высказала все свое горе и обиду.

Хотела-было в полицию зайти, да не решилась почему-то. И прибежала домой с надеждой, что, может, он и вернулся уж.

Но и дома мужа не было. И Марья Никаноровна ревела весь

день, а вместе с нею плакала и Надюша. Даже мещанка Матренушкина и та прослезилась.

Вечером, оставив девочку на попечение хозяйки, Марья Никаноровна пошла в цирк.

А в цирке на сегодня было назначено большое „представление gala“ с участием всех артистов труппы, „экстра-грандиозный выход Клавдия Тимофеевича Пузанкова — единственнаго“, да, кроме того, еще „блистательная феерия-пантомима“: „Зеленый чорт, или колбаса в бочке“.

Сбор был почти полный.

Марья Никаноровна притулилась где-то между стойлами и все ждала, не появится ли ее „чадушко“.

Прошло первое отделение; прошел выход Клавдия Тимофеевича с его зверями,—имел большой успех,—должна была начаться пантомима, и вдруг кто-то сказал:

— Трынкин в цирке.

— Где? Где?—спросил режиссер.

— С Акселем в местах сидят.

— Вывести их, мерзавцев! Сейчас же вывести! А то еще скандал сделают! —распорядился появившийся из уборной Клавдий Тимофеевич.

Но было уже поздно—пантомима началась. А вместе с нею начался и скандал.

Начал его Аксель, принявшийся делать громко разные неподходящия замечания по поводу исполнителей, в роде того, например:

— Дурак, Пашка!.. Как ти играйшь?..

или:

— Разве это танци? Это блохи пригайт!

Часть публики была скандализована этими выходками, но большинство весело хохотало и даже кричало Акселю „браво!“

Подбодряемый этим, швед разошелся во всю: он спустился со своего места вниз и перешагнул через барьер на арену. Трынкин щел за ним. Оба были пьяны вдребезги.

К ним бросились конюха и служащие, но могучий Аксель отшвырнул их от себя, как щепки, и вдруг, повышая голос, заговорил:

— Почтенный публикум! Разве можно вигоняйт из цирка такой артист, как Тринькен? Вигоняйт и штрафовайт его? — Это не модель!—раздался голос из галерки.

— Трынкин, действуй!—подхватил другой.

Начался гвалт, шум, крики. Служащие бросились на Акселя, тот хватил кого-то по лицу, показалась кровь; кто-то за шиворот тащил Трынкина, он кричал благим матом.

Публика вскочила со своих мест, женщины бросились к выходу, на арене шла драка.

Выскочил сам Пузанков, и Трынкин, не помня себя, вцепился в его черные курчавые волосы. Марья Никаноровна выбежала откуда-то и пронзительно кричала:

— Не бейте Алешеньку! Не бейте!

Часть публики бросилась на арену. Что-то кричал исправник, кричал помощник пристава; четыре полицейских вбежали на арену; истерически взвизгивали женщины...

И вдруг Трынкин, вырвавшись из рук конюхов, без пальто, без шапки, с оторванным рукавом, выскочил на арену и, повернувшись к ложе, где стояла бледная, трепещущая Евгения Васильевна, крикнул душу надрывающим голосом:

— Люблю тебя, Любовь Торцова!

И грохнулся навзничь.

Его подхватили на руки и потащили в конюшню. А там шла драка. Пробовали вязать Акселя, но пьяный гимнаст в каком-то страшном изступлении крушил направо и налево и хрипло кричал при этом:

— Я — Аксель!.. Я знаменитый Аксель!.. Я бороль Робина!.. Я бороль Паулетта!.. Я всех бью!..

И бил уже с остервенением бросавшихся на него людей.

Пронзительно и злобно кричали артистки; визжали испуганные лошади и били копытами переборки своих стойл.

Трынкина полумертваго втащили в уборную. Акселю подставили под ноги грабли, и гимнаст грохнулся ничком. На его спину сразу насело человек десять.

Полицейские удаляли из цирка возбужденную публику.

Представление-gala было не окончено „по независящим от дирекции причинам“.

Акселя отвезли в полицейскую каталажку, Трынкина, бившагося в каком-то истерическом припадке, по настоянию доктора Огурцова—в больницу.

Полиция запретила дальнейшия представления в цирке Пузанкова, составила протокол, в котором упоминалось и о небезопасном в пожарном отношении устройстве цирка и о зазорном поведении его артистов. Да, кроме того, Феона Федоровна Пузанкова, на имя которой был выправлен патент буфета, была привлечена к ответственности за неправильную торговлю спиртными напитками в непоказанное время

Цирк Пузанкова выехал из нашего города без всякой помпы. Провожали его только Еропишкин да еще два-три „особенно преданных искусству“ обывателя.

А недели через полторы вывезла Марья Никаноровна Трынкина и своего, начавшаго поправляться, мужа.

В больнице его никто не навещал, кроме жены с дочерью. Впрочем, раза два заглянул к нему и доктор Огурцов.

В начале ноября состоялось первое представление в этом сезоне нашего любительскаго кружка. Шла комедия „Бедность не порок“. Успех был полный. Особенно выделялся наш комик, доктор Матвей Николаевич. Евгения Васильевна не участвовала. Она отложила свой выход до второго спектакля, в „Талантах и поклонниках“. Вместо нея Любовь Гордеевну Торцову играла дочь акцизнаго чиновника Семенова.

Впрочем, стодымовцы долго не забывали и цирк Клавдия Тимофеевича Пузанкова. Вспоминали его дрессированных „до nec plus ultra“ животных: вспоминали скандал, разыгравшийся на последнем представлении.

О Трынкине осталась только одна памятка: это—впервые пущенное им и очень привившееся у нас словечко: „молодчичина“!

Где теперь Трынкин?

Да продолжает служить попрежнему в разных маленьких цирках. Но от былого его таланта и следа не осталось. Главная причина—пьет он очень, да говорят еще, что и болен... чахоткой.

К О Н Е Ц Ъ.

Niva-1911-43-cover.png

Содержание №43 1911г.: ТЕКСТЪ: Заколдованный круг. Повесть В. Тихонова. (Окончание). — Франц Лист. Очерк А. Коптяева. (Окончание). — Стихотворение Л. Дудина.—У Троеручицы. Разсказ X. Таешемскаго. — Проекты памятника в память 300-летия Дома Романовых. — Столетие Императорскаго Александровскаго Лицея.—Конкурс по сооружению памятника первому русскому актеру Волкову. — Безпомощность Турции и затруднения Италии (Политическое обозрение).—С. Н. Худеков.—А. К. Гермониус.—П. В. Кузнецкий.—К рисункам.—Объявления.

РИСУНКИ: Испанские цыгане.—„Искони на Руси святой“.—Тристан и Изольда.—Петр в Голландии (Амстердам, верфь Ост-Индской компании).—Монастырь.— Конкурс проектов памятника в Костроме в ознаменование 300-летия Дома Романовых (3 рисунка). — Столетие Императорскаго Александровскаго Лицея (7 рисунков и 2 портрета). — Конкурс по сооружению памятника первому русскому актеру Волкову (3 рисунка).—С. Н. Худеков.—А. К. Гермониус.—П. В. Кузнецкий.

К этому № прилагается „Полнаго собрания сочинений А. Ф. Писемскаго" кн. 35.


Повесть