Между небом и землей 1911 №3

Материал из Niva
(перенаправлено с «Между небомъ и землей 1911№3»)
Перейти к: навигация, поиск

Между небом и землей.

Очерк И. Кипренскаго.

I.

Мой приятель Семен Петрович Варягин, двадцать лет в качестве чиновника дышавший воздухом Петербурга и его окрестностей, почувствовал неотразимое влечение к земле и задумал приобрести земельную собственность.

Почему-то он считал меня человеком понимающим в сельскохозяйственном деле и, наметив себе кусок земли по линии железной дороги, пригласил прокатиться с ним и, как он по-канцелярски выражался, „дать свое заключение“.

Единственным основанием для такого заблуждения было то. что когда-то я тоже однажды увлекся деревенской идиллией, купил под Москвой землю, зарыл в нее все, что только было сбережено у меня десятилетним трудом, и—прогорел.

Тем не менее я не хотел разочаровывать Семена Петровича и согласился.

Часа два мы ехали по железной дороге; на какой-то мизерной станции вышли из вагона. Нас ждала трясучка, запряженная парой, и через час, к нашему удивлению, по не слишком плохой дороге; мы приехали к обетованной земле.

Клочок земли занимал всего десятин двадцать и был как-то оторван от всего. Кругом—ни селения ни дач. На месте, где когда-то был добросовестно вырублен, должно-быть, хороший лес, росли молодые пятнадцатилетния березки, осина, ель и сосна.

Нас встретил управляющий-курляндец, высокий мужчина с длинной бородой, с необыкновенно кроткими голубыми глазами. Мы медленно шли по мягкой, еще не обсохшей, почве участка. Это было в начале мая. Семен Петрович внимательно слушал объяснения управляющаго, а я собственно только присутствовал и дышал хорошим лесным воздухом.

Но вот мы вышли на поляну—ровное место, усеянное старыми, уже полусгнившими, пнями и поросшее жиденькой травой. Кой-где на небольших полянках пни были выкорчеваны, земля распахана, и виднелись всходы реки и овса. А на самом краю поляны возвышались какия-то постройки.

Когда мы подошли поближе, то различили избу и что-то в роде сарая.

— А это что же за жилье такое?—спросил я управляющаго.

— Это—арендаторы,—ответил он.

— Как? — воскликнул Семен Петрович: — так, значит, земля в аренде? Как же она продается?

— О, это ничего. Это только так, пока земля не продана, а как только вы купите—они сейчас уйдут.

— Что же это за люди такие?

— Латыши!—с каким-то странным, пренебрежительным выражением сказал курляндец.

Семен Петрович удовольствовался его объяснением и продолжал интересоваться другими частями участка. Они с управляющим повернули куда-то вглубь леса, а я незаметно отстал и взял направление к избе.

Меня тянуло к живым людям, и мне почему-то казалось, что эти странные люди, для которых у немца-управляющаго не нашлось другой интонации, кроме пренебрежительной, заслуживают ближайшаго изследования.

Я подошел к низенькой изгороди, окружавшей маленький дворик около избы. Во дворике было пусто и тихо. Меня изумило, что нигде нет никаких признаков, неизбежных в каждом, даже самом ничтожном, хозяйстве: кур, уток, свиней. Даже не выскочила из какой-нибудь дыры и не подняла по поводу моего пришествия лай хоть плохонькая собачонка.

Я взглянул на сарай, который стоял вне двора. Дверь была затворена, но там все же было какое-то движение, как будто лошадь махала хвостом и топала ногой.

Перед сараем лежала куча перепрелой соломы, что также указывало на присутствие жизни.

Я обошел изгородь и вошел во двор—калитки никакой не было. Было просто незагороженное пространство.

Очевидно, из избы меня увидели в окно, и через минуту вышел мужчина в высоких сапогах, в затасканном толстом пиджаке. На лице его и на голове росли какие-то необыкновенно прямые жесткие волосы.

— Здравствуйте, барин,—сказал он с несколько странным, похожим на английский, акцентом.

Я поздоровался.

— Вы арендатор?—спросил я.

— Арендуем, —ответил он. —А что? Покупаете?

— Нет, не я. Это мой знакомый. Он пошел с управляющим осматривать участок.

— Ну так еще не купил? Может-быть, и не купит? —промолвил арендатор, и мне показалось, что в голосе его слышалась как будто надежда.

— Не знаю. Кажется, ему нравится.

— А, нравится... Так, значит, купит... Садитесь,—промолвил он, указывая на стоявшую под деревом скамейку.

Я сел, он сделал то же самое.

— Вы арендуете весь участок?—спросил я.

— Нет, зачем? Только это... нам земля нужна, а лес не нужен, только на топливо берем...

— Но как же, скажите, пожалуйста, участок продается, когда он арендован? Ведь это ваши рожь и овес?

— Наши. Так что же,—продадут—и уйдем... Такое условие...

— А изба?

— И избу бросим.

— Разве она не ваша?

— Нашего ничего нет. Нашего ничего не бывает. Мы —латыши, у нас ничего нет.

Я решительно заинтересовался этим человеком, который так просто и убежденно объявлял, что у него ничего нет и не бывает.

— Да как же так? Не может же быть, чтоб у человека ничего не было. Ведь живете же вы как-нибудь.

— Ничего нет!—Окончательно установил мой собеседник. А живем, разумеется, живем. Как же не жить? Когда человек родился, так должен жить. Мы арендовали тут землю. Когда мы пришли, тут ничего не было. Одни пни. Мы нарубили леса, построили избу и сарай, вырыли колодец, вон видите—там? Это колодец. А вон сарайчик стоит, это—баня. Выворотили пни, распахали землю, стали сеять. Теперь это—земля. Ну, а надо уходить, так уйдем.

— Почему же уходить? Если вы столько приложили труда, то вы имеете право пользоваться плодами. — Нет, не имеем права,—у нас условие. Мы должны уважать условие.

— Что ж это за варварское условие?

— Такое условие, что аренда на пятнадцать лет, а если землю продадут, так уходить. Мы жили семь лет...

— А труд?

— Труд ничего не стоит. Изба—лес хозяйский, а больше ничего... Будем искать другое.

— А в другом месте то же самое?

— То же самое. Построим избу, распашем землю, а если продадут—пойдем дальше. Мы латыши. Мы все так...

— Но вот я вижу, у вас есть лошадь.

— И корова есть. Их придется продать. Куда же вести? Может-быть, за триста верст... У нас ничего нет, барин!—еще раз с глубокой и какой-то непоколебимой убежденностью сказал латыш.

— Зачем же вы соглашаетесь брать землю на таких невыгодных условиях?—спросил я.

— А на других не дают. Хочешь—бери, хочешь—нет. Ну и берешь. Семь лет, барин, это еще хорошо. Другой и через три и через два уходит. Только построил избу, да выкорчевал пни, да землю взрыл, а землю купили—уходи.

— И ничего не платят?

— Нет, тогда платят, да что они платят? Грошики... У нас ничего нет, барин, мы из Курляндии. Там у нас бароны,— прежде были крепостные у баронов. Мы все латыши были крепостные. А когда бароны узнал, что крепостных крестьян освобождать будут, так сейчас и догадались и говорят латышам:—„идите себе, мы вас освобождаем“. А латыши обрадовались. Начали плясать. Свобода, свобода! Дураки... А бароны— умные люди. Потом русский крестьянин получил свободу и землю, а латыш только свободу.

Отворилась низенькая дверь, и вышел парень лет двадцати, рослый, с широким, усеянным рябинами, лицом. Увидев меня, он приподнял фуражку и сказал:

— Здравствуйте, барин.

Это—Карл, мой брат, — объяснил мне собеседник,—А меня зовут Іоганн. Мы вместе работаем.

А вслед за Карлом начали выходить по-одиночке: старуха с беззубым ртом и наивными, как у ребенка, глазами; потом женщина лет тридцати - пяти с ребенком на руках и окруженная четырьмя ребятами разных возрастов, державшимися за ее юбку; молодая девушка вела за руку девочку лет семи. Іоганн каждую представлял мне.

Это—моя мать,—сказал он про старуху. — А это—моя баба, жена, значит. Это вот—ее сестра, а это—все мои дети.

Я взглянул на это многочисленное племя и подумал о том, что положение между небом и землей, очевидно, нисколько не мешает этим людям усиленно размножаться. Ведь вся эта мелюзга—будущие наследники того „ничего“, на котором с такой убежденностью настаивал Іоганн.

Бабы заговорили, обращаясь к Іоганну, но на таком странном языке, что я не понял ни одного слова. Они говорили по-латышски. Іоганн сделал отрицательный жест и сказал по-русски, обращаясь ко мне:

— Они думают, что это вы, барин, покупаете. Нет, это другой. Они ничего не покупают... Мы с барином теперь знакомы,—прибавил он и улыбнулся.

— Вот мы теперь живем все вместе, а Карл скоро от нас уйдет.

— Куда? спросил я.

— Он возьмет себе жену.

— Зачем?—невольно вырвалось у меня.

Как зачем? Карл уже мужчина, ему двадцать-два года. Человек не может быть без жены. Что же он будет делать один? Кто ж ему обед сварит?

Я взглянул на Карла. Он одобрительно отнесся к словам старшаго брата и улыбался. Он тоже, как и Іоганн, недурно говорил по-русски. Женщины еле-еле выговаривали русския слова, а старуха знала их не больше десятка.

— Вот, сказал мне в заключение Іоганн.—Приезжайте на свадьбу Карла гулять...

И он почему-то разсмеялся.

— А невеста есть?—спросил я.

— Невеста? А разве когда-нибудь не бывает невест? Их есть много... Нас, латышей, тут много в этой стороне. Она такая же,—у нея тоже ничего нет.

Из леска показались Семен Петрович и управляющий. Они приближались к нам.

— Ну что? — спросил я Семена Петровича. — Нравится тебе земля?

— Мне очень нравится, — ответил он: — если сойдемся в цене, я куплю.

— Ну, значит, уходить, — сказал Іоганн и, должно-быть, то же самое перевел бабам по-латышски, потому что они загалдели и замахали не только руками, но и ребятишками, которых держали на руках.

Подали таратайку. Мы пошли к ней, чтобы сесть и ехать на мызу, где жил управляющий, и где должно было произойти окончательное решение вопроса о покупке.

— Как странно,—сказал, ни к кому не обращаясь, Семен Петрович: — стоит изба и хозяйство, а ни одной собаки нет.

А что ей делать?—промолвил Іоганн.

— Как что делать? Стеречь!

— А ей стеречь нечего. У нас ничего нет. Только кормить ее надо, а дела ей нет никакого.

— Странные люди, — сказал я, когда мы втроем тряслись на таратайке.—У них нет ничего своего. Вся их жизнь основана на случайностях, притом не их, а кого-то другого... Вот ты, Семен Петрович, никогда с ними не встречался, а теперь случайно желаешь купить землю, которая составляет для них вопрос существования...

— Как так?

Если ты не купишь земли, они будут жить в избе, которую построили для себя, и пахать землю, которую расчистили своими руками тоже для себя; а купишь—они должны итти и искать другую землю и строить другую избу...

— Неужели это верно? — спросил Семен Петрович управляющаго.

— Да,—ответил курляндский немец.—Ведь они—латыши.

И опять в голосе его послышался оттенок пренебрежения.

II.

Семен Петрович купил землю. По условию, в таком случае владелец уплачивал латышам стоимость их работы и зерна, которое они посеяли. Это выходили жалкие гроши. В избе же им предоставлялось жить до весны.

Но Семен Петрович, желая быть великодушным, предоставил им убрать в их пользу все посеянное ими. Там были, кроме овса и ржи, еще картофель и огородные овощи. Іоганн был очень доволен и хвалил Семена Петровича.

— Конечно,—говорил он:—все же надо уходить, но это уже не вина барина. А барин добрый. Он мог отнять у нас и рожь, и овес, и картофель. Теперь у нас будет все это.

Сам Семен Петрович намеревался строить себе дом и вообще приступить к обзаведению не раньше весны. Но мы с ним собрались в конце мая еще раз осмотреть землю, при чем у него теперь уже была другая точка зрения: собственника. Мы выбрали свободный воскресный день.

После железной дороги мы ехали все на той же трясучке и приехали прямо к избе. Как и в прошлый раз, здесь не было никаких признаков жизни.

Но бросалось в глаза, что дворик был как-то необыкновенно тщательно выметен, и на изгороди в нескольких местах были прицеплены свежия ветки березы и хвойника.

— Что это у них: Троица, что ли, латышская?—промолвил Семен Петрович и обратился ко мне.—Послушай, ты, кажется, знаком с ними? Выхлопочи мне, пожалуйста, стакан воды,— страшно пить хочется.

Я отправился в избу. В темных сенцах было тихо. Из дому не слышалось никакого говора. Из этого я должен был заключить, что там никого нет. Уж дети наверно шумели бы.

Я прислушался, и мне показалось, что там все-таки есть какое-то движение; я отворил дверь.

Посредине большой комнаты, с невероятно закопченой русской печью, стояла старуха, мать Іоганна. В руках у нея была метла, и она старательно подметала дощатый пол комнаты. Тут тоже всюду замечалась изысканная чистота, и по углам тоже были пристроены свежия ветки.

—Здравствуй, старуха,—сказал я.

Старуха прекратила занятие.

— Э-э, барин, барин!.. —воскликнула она.

— А где же Іоганн?

— Іоганн нет!—ответила она.

— Вижу, что нет, и никого нет. А Карл?

— Карл женит!

— А! Значит, я попал на свадьбу?

Старуха радостно закачала головой, очевидно, поняв меня.

— Ну что же, это очень весело. А нельзя ли, старуха, стакан воды?

— Вода? Есть вода.

— Вот отлично. Так ты принеси туда во двор.

— Туда, туда!—опять поняла старуха, и я вышел.

Через минуту она вынесла нам целое ведро с водой и стакан. Увидев Семена Петровича, она тоже ласково закивала ему головой. Теперь уж она смотрела на него дружелюбно, так как он подарил им пашню. И, очевидно, в награду за это она произвела его даже в бароны.

— А, барон, барон!—произнесла она, подавая ему стакан с водой.

Ну, свадебный поезд, очевидно, явится еще не скоро,— сказал Семен Петрович. — К тому же я не приглашен на свадьбу. Пойдем пошляемся по моей собственности!

Я согласился, и мы пошли в лес. Около часу бродили мы по владениям моего приятеля. Семен Петрович был большой фантазер и на каждом шагу останавливался и обозначал место для какого-нибудь будущаго сооружения. Вот тут он вырубит рощу и построит дом, здесь выроет пруд, тут у него будут парники и даже оранжерея, дальше целый ягодный сад!

Любо было слушать его и смотреть на его горящие искренним увлечением глаза. Я-то, как человек, уже прогоревший на подобнаго рода затеях, хорошо знал, что из всего этого выйдет.

Но заблуждение приятно, и каждый имеет право на это удовольствие. Поэтому я не мешал ему заблуждаться.

Вдруг мы услышали отдаленный звон бубенцов и какое-то гиканье.

— Это, должно-быть, свадебный поезд,—сказал Семен Петрович.—Ты, кажется, приглашен на свадьбу, так иди!

— Я подожду,—сказал я.

Мы только приблизились на сотню шагов по направлению к дому и остановились в пункте, откуда была видна дорога. По дороге ползли две телеги, каждая была запряжена одной лошадью. А в самых телегах сидело множество народа, человек по семи, если не больше. Лошади плелись шагом, вытянув вперед морды. На дугах красовались еловые ветки.

Мужчины издавали какое-то странное гиканье, а бабы, кажется, пели, но мелодию разобрать не было никакой возможности.

Обе телеги повернули к избе и остановились около дворика. Все с шумом, с какими-то странными кликами, начали слезать, при чем взрослых оказалось человек шесть, а при них было великое множество детей; потом все это скрылось в избе.

Считая, что больше смотреть не на что, мы опять углубились в лес, и довольно долго со стороны избы ничто не привлекало наше внимание.

Прошло полчаса, и снова раздались гиканье и топот и уже явственно—песня. Мы пошли к избе.

Вся свадебная публика высыпала во двор. Там происходило какое-то странное движение. Когда мы подошли поближе, то убедились, что это настоящие танцы, и не какие-нибудь дикие, а самая обыкновенная полька, а потом кадриль.

Танцовали Карл и еще какой-то, мне неизвестный, парень, должно-быть, со стороны невесты. С Карлом была высокая девушка с русыми волосами, в ярком ситцевом платье, очевидно, его молодая жена. А с парнем танцовала сестра Іоганновой жены.

Женщины хлопали в ладоши и выкрикивали какую-то несуразную мелодию, а сам Іоганн, этот солидный хозяин и отец семейства, к моему удивлению, плясал где-то в стороне, самостоятельно, выделывая ногами какия-то невозможные движения, что-то выкрикивая и хлопая в ладоши. По всему этому можно было заключить, что он не трезв.

Мы подошли совсем близко. Увидев нас, Іоганн сейчас же прекратил свою пляску и, как ни в чем не бывало, совершенно ровными и трезвыми шагами направился к нам.

— Здравствуйте, здравствуйте... Вот у нас и свадьба... Карл женился. Вот как весело!.. Зайдите в дом. Закусите у нас... Пожалуйста! А то мы обидимся.

Мы не хотели обижать Іоганна и пошли в избу. В то время, когда мы проходили по двору, пение и хлопанье в ладоши прекратились, и танцы приостановились, очевидно, из уважения к нам.

В избу вслед за Іоганном вошел солидный пожилой латыш и представился нам, как отец невесты.

На дощатом столе, накрытом белой скатертью, были разставлены тарелки, вилки, ножи, все очень дешевое, но в высшей степени культурное. В тарелках лежали хлеб, масло, творог, вареное мясо и какие-то крупные плоские пироги из темнаго ржаного теста. Тут же стоял кувшин с молоком.

Мы сели за стол и чего-то отведали.

— Странно, — в виде шутки сказал я, обратившись к Іоганну:—свадьба—и нет водки... Когда ж вы успели ее всю выпить?

— Нет, — сказал Іоганн: — у нас водки нет. Мы ее не пьем... Это русские пьют водку, а латыши нет... Бывают и между нашими... Даже пьяницы ёсть. А мы не пьем...

— А между тем, когда вы плясали, Іоганн, я подумал, что вы нетрезвы. Вы такия штуки выделывали ногами.

— Нет, это я так... Нарочно... Это оттого, что мне весело. Карл женился, ну вот и весело!

— Что же, теперь Карл уже не будет жить с вами?

— Нет, как можно! Теперь Карл человек. Он пойдет искать себе аренду, будет строить себе дом... Как же вместе? Ведь у нас бабы. А разве бабы могут вместе жить? Они завтра же откусят друг другу носы.

Да где же вы их венчали, Іоганн?

— А тут есть недалеко, верст двадцать, немецкое поселение. Там пастор. Он и венчал. Мы лютеране. У нас пастор венчает. Ну, пойдемте танцовать. Вы не умеете? Так я буду танцовать, а вы будете смотреть. Вот я опять сделаюсь пьяным... Ха-ха-ха... Это оттого, что мне весело... Карл женился!..

И минут через пять мы с Семеном Петровичем сидели на скамейке во дворе и смотрели, как почтенный Іоганн под собственную песню какой-то невероятной мелодии, пьяный от молока и от сознания, что ему весело, потому что Карл женился, выделывал ногами совершенно несообразные и никакой геометрией не предусмотренные фигуры.

Когда же я смотрел на Карла, который, с сознанием великой важности момента, танцовал польку и кадриль с серьезным и степенным видом, но при этом дамой его была исключительно его молодая жена,—то мне живо рисовалось, что лет через семь и у него, как у Іоганна, будет куча детей, и он так же, как Іоганн, будет перетаскивать их вместе с жалким скарбом на новую нераспаханную землю и строить новую избу, после того, как его выгонят из прежней, и что он, как и Іоганн и их дети и как все латыши, с полным правом и с соответствием истине будет убежденно говорить:

— У нас нет ничего.

Niva-1911-3-cover.png

Содержание №3 1911г.: ТЕКСТЪ. Выбор. Повесть И. Потапенко. (Продолжение). — В тихом уголке. Стихотворение Петра Быкова. — Между небом и землей. Очерк И. Кипренскаго.—Родэн и Толстой. Очерк Л. М. Камышникова.—Млечный путь. Очерк Н. С. Павловскаго.—Насекомые-разрушители. Очерк М. Орлова.—Эмир бухарский.—А. М. Скабичевский.—К рисункам.—Вздорожание продуктов (Вопросы внутренной жизни).—Черные дни Португалии (Политическое обозрение).—Объявления.

РИСУНКИ. Сумерки. — Осенняя выставка картин „Товарищества Художников“ в С.-Петербурге (12 рисунков). — Зарождение Марсельезы. Руже де Лиль сочиняет французский национальный гимн. — Млечный путь (3 рисунка). — „Насекомые-разрушители“ (9 рисунков). Эмир бухарский Сеид-Абдул-Уль-Ахад-хан. — Вступивший на престол эмир бухарский его высочество Сеид-Мир-Алим.—Критик А. М. Скабичевский.—П. Н. Волков.

К этому № прилагается „Полнаго собрания сочинений А. Ф. Писемскаго“ кн. 19.

г. XLII. Выдан: 15 января 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.