Месть 1915 №2

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Месть.

Разсказ Б. Никонова.

Разрушенный мост на р. Ниде, в 12-ти верстах от Андреева.
Постройка дороги для автомобилей.
Английский полевой телеграф в походе.
Бельгийский наблюдательный пункт.
Английский полевой телеграф в походе.
Бельгийский полевой телефон.

Автомобиль запыхтел, затрещал, обдал все вокруг себя густым облаком чаднаго дыма и сразу остановился.

Он остановился у величаваго подъезда стариннаго польскаго замка. Коренные, настоящие обитатели этого замка уже давно покинули его, и теперь в великолепных залах, гостиных и галлереях, видевших у себя самого Яна Собесскаго, квартировали штабные австрийцы.

Из автомобиля вылез толстый генерал с бычьей шеей и густыми бакенбардами. К нему навстречу выскочили ординарцы и денщики. Генерал мрачно покосился на них и сердито проворчал что-то по адресу шофера. Последний даже не взглянул на сердитое начальство. У него был еще более мрачный вид, чем у генерала.

Когда генерал проследовал в покои замка, один из солдат обратился к шоферу:

— Ты чего надулся?

Шофер с минуту помолчал. Потом сурово ответил:

— Дерется!

— Кто?

Шофер кивнул головой по направлению удалившагося в замок генерала. Солдат ухмыльнулся.

— Строгий, значит?

Шофер вдруг вскипел, словно в нем разорвалась граната:

— Строгий! А разве полагается бить человека по шее? А? Что ты скажешь мне на это? Разве полагается тыкать шоферу в самое лицо? Разве полагается пихать сзади ногой? Что он такое о себе думает? Если он генерал, а я шофер, нижний чин, так, значит, ему можно меня колотить? Я до службы всяких генералов и важных панов возил, и никто меня не колотил по лицу. Никто в спину не пихал. Это не генерал, а толстый боров!

— Смотри, услышит!

— А пускай слышит! Я ему еще и кулак покажу!

Но расхрабрившийся шофер кулака все-таки не показал, но лишь сильнее нахлобучил на лоб фуражку и от этого приобрел еще более свирепый вид. Солдат усмехнулся и отошел.

— Ишь какой!—продолжал негодовать шофер уже наедине с собой—Не так еду, не так сижу... Тряхнуло машину—я виноват. Грязью обрызгало—меня за это по спине. Вояка тоже, подумаешь! С шоферами тебе, видно, и воевать, а не с русскими!

Шофер замолчал, откинулся на спинку сидения и углубился в безнадежные думы. Вот теперь приехали в штаб, генерал куда-то пропал и ни слова не сказал, долго ли придется здесь пробыть? Другой, путный начальник всегда позаботился бы о подчиненном, разрешил бы ему „отпрячь лошадку“, отдохнуть, поесть. А к этому чорту и приступиться с просьбой не думай. Сиди теперь и жди, пока выйдет какое-нибудь приказанье.

Накрапывал дождь. Шофер вспомнил, что там, на полях и в деревнях, где он сегодня возил генерала, падают, как дождь, шрапнели и пули, и ему стало еще обиднее. В одном месте он едва успел выскочить с машиной из-под обстрела: машина была пущена полным ходом и едва не перевернулась на краю шоссе. Генерал тогда именно и ударил шофера ногой в спину. За что, спрашивается? За то, что шофер молодецки выкатил из линии огня? Попробуй, поезжай тише—и пропали бы. При таких обстоятельствах и перевернуться не грех.

И чем более думал шофер обо всем этом, чем дольше ожидал здесь под дождем, на широком красивом дворе, своего генерала, тем сильнее разбирала его злость...

Генерал уже несколько дней был сильно не в духе .Он не ожидал, что война будет такая несносная и отвратительная. Вместо победнаго шествия с отдыхами и удовольствиями в завоеванных городах происходила какая-то ужасная путаница среди выстрелов, пожаров, кровавых сцен и всевозможных опасностей... Солдаты — эти всякие, как их там, русины, чехи. галичане—нисколько не заботились о доставлении своим генералам побед и вместо того упорно отступали перед надвигавшимися со всех сторон русскими войсками, или же попросту бросали ружья и сдавались им в плен. А отсутствие побед влекло за собою не только отсутствие наград, но еще и обиды со стороны высшаго начальства...

Сегодня утром генералу пришлось в особенности солоно. Его пригласили к начальству, и начальство жестоко распекло генерала за дело 12-го числа. Генералу даже дали понять, что его могут сместить за неспособность. Он багровел от смущения и злости, неловко оправдывался, и когда его наконец отпустили, он был уже вне себя от раздражения.

Для того, чтобы показать, что его напрасно обвинили в нераспорядительности, генерал в припадке гнева решил немедленно инспектировать подчиненные ему части войск, подтянуть, навести порядок... Выйдя от распекавшаго начальства, он бросился в автомобиль, и с этого момента началась сегодняшняя гоньба из одного места в другое. И одновременно начались терзания шофера: получив удар от начальства, генерал почувствовал почти физическую необходимость передать этот удар ближайшему от себя подчиненному...

Сегодня во всем был виноват несчастный шофер: сбились с дороги—генерал обвинил его, хотя сам же приказал ему ехать на Граево, тогда как следовало ехать на Овечьи-Броды. А ехать на Овечьи-Броды генералу не захотелось, потому что там стрельба была сильнее. Попали в болото виноватым оказался опять шофер, хотя генерал сам же не велел ему ехать по шоссе (шоссе тоже обстреливалось), и шоферу поневоле пришлось избрать неподходящую дорогу. А когда все-таки оказалось необходимым выехать на шоссе, и засвистали пули, — генерал обрушился на шофера всеми силами своего гнева и от страха побил его.

Он колотил его сначала за то, что шофер недостаточно быстро, по его мнению, утекает от обстрела. А когда автомобиль налетел на обочину дороги и едва не опрокинулся, генерал побил шофера за неосторожность. Автомобиль мог сломаться — и тогда изволь итти пешком под пулями... Впрочем, в эти моменты генерал и сам недостаточно ясно соображал, за что он колотил своего подчиненнаго. Причин тому было слишком много: и обида от начальства, и страх пред опасностью, и голод, и досада на не порядок в вверенных частях, и острая тоска по утраченному комфорту.

И за все это отвечал сегодня шофер.

Приехав в замок по делу, генерал знал, что пробудет здесь довольно долго.

Но он был так раздражен и зол на шофера, что нарочно не отпустил его от машины.

— Так ему и надо!—ворчал он.

Но потом он просто позабыл о шофере. В замке было тепло, покойно, не было слышно этих проклятых выстрелов, вкусно пахло жареными куропатками, которые готовились к обеду для штабных. Генерал зашел к своему знакомому лейтенанту, полежал у него на мягкой оттоманке, выкурил сигару и принял предложение откушать. Обед был превосходный, вино еще лучше Генерал пил стакан за стаканом—и мало по-малу гнев его проходил. Ему теперь уже казалось, что все на свете пустяки, и нет такого положения, из котораго нельзя было бы выйти молодцом и героем. Он чокался с лейтенантом, пил за храбрую австрийскую армию, за доблестный генералитет, за будущия победы.

Сытый и довольный, забыв о пережитых неприятностях, генерал вышел, приятно покачиваясь, на подъезд и приказал шоферу подавать. Он теперь был готов простить его.

Но шофер был вовсе не склонен прощать генерала.

По мере того, как гнев генерала размягчался и исчезал, подобно тающему под вечер облаку, гнев шофера в разгорался. Пока генерал кушал и пил вино, шофер все сильнее испытывал острый, сверлящий внутренности голод. До самаго последняго момента шофер надеялся, что генерал наконец опомнится и разрешит ему оставить машину и пойти поесть. Но надежды на это так и не сбылись. И никто из здешних не принес ему ни куска: у солдат был лишь скудный казенный паёк, а все припасы замка были реквизированы для нужд офицеров. Час проходил за часом — шоферу не было облегчения. И вот все рушилось. Нужно было ехать натощак далее.

К этому моменту шофер уже был переполнен ненавистью. Он ничего не забыл: ни обид, ни побоев, ни голодовки. Обиды и побои воскресали теперь с необычайной ясностью. Шофер вспоминал все перенесенное от генерала до последней капли, и в сердце у него загоралось чувство мести.

„Что я с тобой сделаю! — думал он, нахлобучив шапку до самаго носа. — Вынесу тебя под пули да и остановлюсь. Сломаю машину, и подыхай ты тут в поле. Пускай тебя чертяка возьмет, толстаго борова!“ Генерал приказал ехать „домой“— значит, в ставку. Шофер со злобы нарочно повернул в другую сторону и с некоторым предвкушением злобнаго удовольствия ждал, что скажет на это генерал. Но генерал молчал, как убитый, и как будто был даже доволен. Шофер пустил машину нарочно по выбоинам пути, чтобы сильнее трясло. И ждал, как отнесется к этому его седок. Но хотя от езды выворачивало всю душу, генерал не протестовал. Шоферу не хотелось оборачиваться и смотреть на своего врага, и хотя он немного дивился поведению генерала, но все-таки нашел объяснение: очевидно, генерал „готовился“ задать шоферу такого перцу, что тот не опомнится. А „готовятся“ в таких случаях в молчании.

Но и шофер тоже готовился. И тоже молчал. А внутри его гнев пел генералу на разные голоса: „Хочешь, вывалю тебя в овраг, а сам уеду? Хочешь, завезу в такое место, что никуда не выберешься и с голоду подохнешь? Хочешь, сам побью тебя по шее? Ей-Богу, побью! Сам пропаду, а побью!“ Уже давно стемнело. На горизонте колыхалось, словно алый полог, зарево пожара. Где-то довольно близко трещала ружейная пальба, и временами прокатывались по воздуху и даже по самой земле, ухая и сотрясая ее, тяжкие выстрелы орудий. Генерал молчал, хоть бы что, хотя автомобиль ехал явно по направлению к месту стрельбы.

„Так я же тебя в самое пекло предоставлю!—гневно подумал шофер и выкатил в темноте на другое шоссе, которое вело к русским позициям. — Пускай и тебя и меня черти в том пекле возьмут!“

Он пустил машину с отчаянной быстротой, давая исход гневу уже в этой отчаянной скорости. Мимо проносились темные силуэты оголенных деревьев, какия-то развалины, груды щебня, гряды темных, покинутых окопов. Автомобиль рисковал каждую минуту налететь на какое-нибудь препятствие и разлететься вдребезги. Но гневный шофер не хотел и думать об этом и несся в темноте, как полоумный.

Но что же генерал? Неужели все еще „готовится“? Или, быть-может, генерал уже вывалился по дороге из машины?

Шофер приостановил ход и обернулся взглянуть на своего врага.

Генерал лежал (не сидел, а лежал) в странном и неудобном положении, с низко опущенной на грудь головой и выпяченными коленями. В темноте нельзя было разобрать, нарочно он принял такую позу, или же лежит без сознания?

Шофера это так поразило, что он остановил машину совсем. Ему пришло в голову, что генерала убила по дороге шальная пуля. Когда автомобиль сразу остановился, генерал дрогнул от толчка, и голова у него безпомощно повисла на сторону.

— Убит!—решил шофер.—Ну, что ж!

Гнев отхлынул от него. Шофер даже растрогался и уже был готов совсем простить покойника. Он подошел к бездыханному генералу, чтобы прикрыть тело шинелью.

Но вдруг поникшая голова генерала приподнялась, покачнулась и из бездыханных по того времени уст прозвучало крепкое ругательство. А затем голова снова поникла, и раздался звучный храп.

Шофер на секунду остолбенел. Он постоял над генералом, соображая, что все это значит? И сразу понял: храпевший генерал был пьян.

Тогда шофер почувствовал новый припадок гнева,—такого гнева, что теперь уж непременно следовало сделать что-нибудь с генералом и хорошенько отомстить ему. В самом деле, подумать только: в то время, когда шофер, голодный. как собака, усталый от целодневной гоньбы, мокнул там, во дворе штаба, сверх того еще униженный и поколоченный,— генерал наслаждался в замке едой и выпивкой. Это было уж слишком!

Шофер сразу вспомнил о еде и почувствовал приступ такого голода, что у него, казалось, судороги сводили все внутренности. И в одно мгновение у него созрел новый план мести генералу. Он вскочил на свое шоферское сиденье, дал машине ход и опять [...] в темноте, как ура[...] где все громче и чаще [...]лась пальба.

Но теперь он ехал[...] под пули. У него было [...] иное намерение.

Еще несколько километров несся автомобиль с храпящим генералом и мстителем-шофером. Зарево пожара все [...]

освещало окрестность. [...] демон с своей жертвой, автомобиль промчался по пыл[...] деревне, повернул к [...] и там сразу остановился[...] — Стой! Стой! Кто [...] закричали подбежавшие [...] Но никто уже не [...] автомобиль пыхтел, как запаренная лошадь. Генерал [...] словно аккомпанируя ему. Шофер слез на землю и [...] навстречу русским солдатам. [...]

— Я вам генерала привез!—объявил он на своем украинском ломаном наречии.—Берите его!

— Какого генерала? Что еще такое?

Досадливым тоном, голодный и усталый, шофер пояснил

махнув рукой в сторону автомобиля:

— Какого?—Свинячаго! Берите его и с [...] Автомобиль был немедленно окружен.

туда, смотреть привезеннаго генерала. О [...] забыли. Он оглянулся вокруг себя с [...] видом. Ему пришла тревожная мысль: а [...] возьмут?

Покачиваясь на затекших ногах, он [...] военных, снял фуражку и промолвил:

— И меня тоже возьмите... И дайте поесть!

Niva-1915-2-cover.png

Содержание №2 1915г.: ТЕКСТЪ: Тяжкия времена. Разсказ Л. Авиловой. — Люди, как боги. Разсказ И. Островного. — Месть, Разсказ Б. Никонова. — Две императрицы. Очерк П. П. Гнедича. — Дневник военных действий. К. Шумскаго.—Заявление.—Объявления.—Отклики войны.

РИСУНКИ: На качелях. — Березовая роща.—Из действующей армии (3 рис.).— Английский полевой телеграф в походе. — Английский полевой Телеграф в действии.—Бельгийский наблюдательный пункт.—Бельгийский полевой телефон.—Эрзерум (3 рис.).—Армянский монастырь „Кизыл Банк“, в 15-ти верстах от Эрзерума.—В разоренной Польше. Беженцы поляки из окрестностей Ченстохова в приюте польскаго обывательскаго комитета.—Владелица местечка „Белая-Церковь“ (Киевской губ.) графиня Мария Браницкая.-Королева Ванда.—Полевая почта. Посылки—Письмо пленнаго врага на родину.—Вести от родных.- Германский крейсер „Фридрих-Карл“, потопленный нашими судами в Балтийском море. Английский адмирал Фредерик Старди.—Набег германских крейсеров на мирные жилища прибрежных местностей графства Іорк в Англии (3 рис.).

К этому № прилагается „Полнаго собрания сочинений Д. Мамина-Сибиряка" кн. 1 и первый полулист карты театра военных действий