На „послушании“ 1911 №7

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

На „послушании“.

Разсказ Г. Т. Северцева-Полилова.

1911-07-130-elements-na-poslushanii.png

XII.

Точно безумная, ничего не понимая, бежала по аллеям дочка лавочника, и в голове у нея стояла одна неотвязчивая мысль:

„Как это случилось, что Павел, ее жених, котораго она так любила, не заступился, когда этот противный, грязный монах ее обидел? Да Павел ли это был, не ошиблась ли она, не приняла ли кого-нибудь другого за него?“

— Куда это вы так спешите, Прасковья Ермиловна? Не на ярмарку ли? —услышала она вкрадчивый голос Константина и сразу остановилась.

Ей было стыдно, что ее видели бегущей, с заплаканным лицом, разстроенной.

— Нет... в гостиницу... —с короткими, сдерживаемыми вздохами ответила она послушнику.

— Да вы не в ту сторону направились. Что это с вами, скажите, вы плакали? Не бойтесь, мне вас очень жалко.

В минуту растерянности только что перенесенной обиды, сердца многих людей доверчиво открываются чуть ли не каждому, выразившему свое участие, сочувствие горю...

Паша была одною из таких натур. Она сейчас же, ничего не скрывая, разсказала Константину о только-что происшедшей в келарне сцене.

— Эх, будь я на месте Павлушки, да знай, что меня любит такой розан безценный, показал бы я этому старому дураку, как ни в чем неповинных людей обижать! Ползал бы у меня этот Лазарь! —сверкнув глазами и сжимая кулаки, проговорил послушник.

— Вот вы какой храбрый, облегченно вздохнув, сказала девушка: —а мой жених—тряпка.

Константин презрительно сплюнул в сторону.

— Жених! Вольно же вам за такого труса и дурака замуж выходить! Чем он вас взял?

Паша потупилась.

— Если так говорить, красавцем назвать его нельзя, мелок, да и с лица неказист, характером, сами видите, робок, деньжонок, сколь замечаю я, у него не водится, к тому же пьет...

Учителем он у нас... от мужиков почет большой, свой ведь, из крестьянскаго люда выбился...

Послушник гордо выпрямился:

Что же тут такого особеннаго!? Да не в пример хоть я, пойду сейчас подучусь, не хуже вашего Павла учительствовать буду, ребята меня бояться, слушаться будут, не то, что его!

— Это правда, —задумчиво сказала Паша: — вы из себя видный, силы, должно, у вас много.

Послушник расцвел:

— Двухпудовиком перекреститься могу!

Девушка искоса посмотрела на него и чуть заметно улыбнулась.

Константин заметил произведенное им на нее впечатление.

— Взять если теперь одеть меня, как следует, не в эту хламиду, презрительно указал он на подрясник, а в вольную одежду, кавалером за первый сорт сошел бы!

Паша с довольным видом слушала своего собеседника, не замечая, что вместо гостиницы они вышли в другую часть острова, к тростникам.

Образ Павла все тускнел, все больше и больше заволакивался дымкой, перед ней мелькало мужественное, предприимчивое лицо ее спутника, глубокие серые глаза настойчиво глядели ей в лицо...

— Эх, Прасковья Ермиловна, —вывел ее из забытья его голос; если бы вы только пожелать изволили!

— Куда это мы с вами забрели? —изумилась Паша, осматриваясь кругом. — Пойдемте обратно: маменька меня, поди уж, хватилась!

И они пошли обратно.

XIII.

Немного успокоенная, Паша вернулась в гостиницу.

— Погулять, Пашенька, ходила? Что ж, это пользительно, — встретила ее только-что проснувшаяся мать. А мы с отцом здесь такие храпы задавали, что любо-дорого!

Кататься-то, маменька, с о. настоятелем на лодке поедем? Отцу куда! Его и так за обедней сморило, все еще оправиться не может! А нам с тобой отчего же на благословенной лодочке не покататься!

В монастыре заблаговестили к вечерне.

— Мы уж с тобой, милуша, в церковь-то не пойдем, сегодня и то вдосталь помолились! продолжала старуха. Пойди, скажи, о. Леонтию, чтобы он на скорую руку самоварчик нам сгоношил.

Паша вышла в коридор, а Глафира Аркадьевна начала будить мужа. Но видя тщетность своих усилий, она махнула рукой и стала доставать из ковроваго мешка чай для заварки и лимон.

— Подумать только, как может человек заспаться! Лежит, как колода, да мычит только. Ну, пусть здесь один, без нас выспится!

Услужливый гостиничник подал самовар, лавочница с дочерью быстро напились чаю и отправились на пристань, откуда отходил баркас.

Вечерня еще не отошла, но на берегу толпилось уже много народу. Приглашенных настоятелем кататься было всего человек семь-восемь. Остальные с завистью смотрели на избранных счастливцев.

Кроме приглашенных, в лодке ехали еще несколько певчих из хора, отобранных о. Іоакимом, — он тоже ехал с ними вместе.

Со службой на этот раз поспешили в пять часов вечерня окончилась, для совершения частных молебнов в церкви остались дежурный іеромонах и остальные певчие.

Стали усаживаться, и, немного спустя, баркас, при пении хором „Свете тихий“, отвалил.

Гармонический аккорд стройно прозвучал и понесся по воде, слегка рябившейся от небольшого ветерка.

Красивая мелодия стихири, причудливо переплетавшаяся в партиях теноров, ласкала слух. Гребцы, те же певчие, тихо взмахивали веслами, стараясь не делать шума.

Красивое зрелище представляли из себя эта лодка, медленно удалявшаяся от островка, пестрая толпа народа, усеявшая берега, блестевшие на солнце кресты храма и темно-синяя стена еловаго бора, плотной лентой извивавшаяся по той стороне озера.

Сам настоятель сидел на руле, по обеим сторонам его на лавках расположились почетные приезжие, при чем крайнею к гребцам с одной стороны лодки оказалась дочь лавочника; сидевшим около нея был Константин, украдкой перекидывавшийся с нею словами. Стихири сменялись одна за другою, о. Іоаким, не выпуская из рук камертона, закинув рукава рясы, плавно дирижировал обеими руками.

Стройное пение продолжало оглашать тихое озеро.

Утомленные певчие гребли чрезвычайно медленно; жара, казалось, усилилась еще больше: трудно было дышать, чувствовалась истома.

При совершенно безоблачном небе и ярко сиявшем солнце заворчал где-то далеко гром.

— А к ночи как бы не собралась гроза, заметил кто-то из гостей.

— До тех пор мы уж домой вернемся, откликнулся настоятель: — ну, труженички клиросные, утешьте нас стихирою сладко-гласною, пропойте еще!

О. Іоаким, щелкнув, камертоном, задал тон, и хор запел „Кто Бог велий яко Бог наш... “

XIV.

Заворчало ближе. Гроза быстро приближалась, —из-за скатов „Солнечнаго берега" потянулись сине-свинцовые тучи. Они бежали точно испуганное стадо баранов, сталкивались, поглощали одна другую и становились все темнее, все угрюмее. Солнце же сияло попрежнему на свободном еще от туч пространстве неба.

Ласточки с пронзительными криками носились над озером, разрезая крыльями потемневшую сразу воду. На темной полосе леса вырисовывалис белые пятна чаек, тоже летавших в безпокойстве.

— Только бы поскорей доехать до берега, — испуганно шептала лавочница: а то как бы дождь новые наши платья не испортил!

Под впечатлением приближающейся грозы пение сразу прекратилось, певчие навалились на весла, стараясь скорей добраться до берега. Баркас был уже близко от цели, как сильный порыв ветра всколыхнул спокойную до сих пор поверхность озера, и громадная волна, откатившаяся от берега, понесла лодку опять на середину. Бороться с налетающим шквалом не представлялось возможности. Весла гнулись, как тонкия щепы: они не захватывали воду, так как лодку то поднимало на гребни волн, то кидало в открытую пропасть.

Тихое озеро было неузнаваемо, из мирнаго красавца оно превратилось в бешеное чудовище.

Белая пена валов покрывала все пространство, волны с яростью бились о берега.

Свист ветра, треск ломаемых деревьев, не прекращавшиеся ни на минуту удары грома, тьма, воцарившаяся, как только последний клочок голубого пространства вместе с лучезарным светилом исчез под тяжелою завесою грозовых туч, сразу превратили этот мирный уголок в какой-то ад. Все стонало, ревело, трещало, грохотало, злилось, бушевало, смешалось во что-то невообразимо дикое, отвратительное! Казалось, что снова настало царство хаоса...

Монастырский баркас швыряло из стороны в сторону, как детскую игрушку. Весла были или поломаны, или же унесены волнами; баркас поминутно заливало водою; все, сидевшие в нем, ожидали с минуты на минуту гибели; последняя надежда была утрачена. Никто не знал, где они находятся: смерть приближалась гигантскими шагами. О каком-либо управлении лодкой нельзя было и думать.

Настоятель попрежнему сидел на корме, судорожно сжимая в руках рулевую палку.

Остальные пассажиры лежали в лежку на дне лодки.

Эгоистичнаго чувства о личном спасении никому не приходило в голову. Все хорошо понимали, что спасенье было бы чудом, но в чудо не верили.

Клобук с головы настоятеля был сброшен порывом ветра, и седые волосы о. Іоасафа развевались, закрывая ему лицо. Несмотря на весь ужас приближающейся смерти, он жарко молился Тому Великому, Неведомому Богу, к Которому постоянно стремилась его душа, неслись все помыслы стараго монаха. Молитва была искренняя, горячая, прямо из сердца; он молился не за себя, а о спасении своих многочисленных спутников.

Долго носилась по волнам разъяреннаго озера безпомощная лодка; за тяжелою пеленою непрерывнаго дождя нельзя было различить берегов.

Где, в каком углу озера находилась лодка, —определить было трудно.

Внезапный треск ломающихся досок невольно подсказал путникам, что лодка их сейчас пойдет ко дну...

Стоны и визг бури не давали возможности гибнущим даже проститься друг с другом.

Минута... другая... но лодка не погружается в воду, она стоит неподвижно, и хотя волны попрежнему захлестывают ее, но далеко не с такою уже силой, как раньше.

Нас, кажется, выкинуло на берегь, —неуверенно прошептал кто-то из певчих.

Это известие поселило робкую надежду на спасение и в других.

— Но где, где же мы находимся? —спросил о. Іоаким.

Ответа нет, никто не знает этого.

— Буря как будто утихает, —заметил Константин, укутавший Пашу еще раньше в рясу регента и положивший ее под скамейку.

Действительно, гром мало-по-малу, утихал порывы ветра сделались не такими сильными, стоны, свист бури умолкали.

Делалось светлее, дождь уменьшился.

— Да мы сидим на нашей кунальне, —изумленно сказал кто-то из послушников.

Баркас врезался в тонкую обшивку будки, в которой раздевались купающиеся, и плотно сел на сваях; до берега было не более десяти сажен.

— Слава Творцу Всемогущему, спас Он нас, Всемилостивейший! —громко проговорил настоятель и перекрестился.

XV.

Не мало беды принесла с собой буря. Следы ее ярости были заметны всюду на островке.

Страшный смерч в виде шквала пронесся над озером, но, встретив препятствие на своем пути в монастырском островке, уклонился в сторону, промчался по низине, пролагая себе свободную дорогу в густом бору и уничтожая спеющие посевы на полях.

Старые липы остались целыми, их не задела свирепая буря, соседи же их, толстые березы, клены и грабы — лежали на земле, точно подкошенные топором, разметав свои зеленые кудри-вершины.

Промокшия насквозь, перепуганные, но счастливые, что спаслись, Глафира Аркадьевна и Паша побежали прямо в гостиницу и не зашли в церковь, куда о. Іоасаф созывал всех помолиться соборне и благодарить Господа за спасение.

Гостиничный корпус стоял, точно после бомбардировки, с выбитыми стеклами со стороны озера.

Леонтий с случайно бывшим у него Чудновым выметали воду, нахлестанную дождем в комнаты и корридоры.

— Что мой-то, не испугался за нас? спросила лавочница гостиничника.

— Заходил я разок-другой к нему, закрыл окно, спит как будто, отозвался черныш.

Они вошли в комнату. Лавочник лежал, разметавшись на кровати, и тихо стонал.

— Что с тобой, Ермил Савельич? — заботливо спросила жена, подойдя к нему.

Торговец пытался приподняться, но не мог, левая рука не двигалась, язык плохо слушался.

— Мне... не хо-ро-шо! — с трудом, едва понятно, ответил Ермил Савельич.

Перепуганные женщины бросились за помощью. В монастыре среди послушников случайно оказался бывший фельдшер, за доктором нужно было ехать чуть ли не пятьдесят верст. Он осмотрел больного и пожаль плечами.

— Что, Филипп? — пытливо глядя на послушника, спросил настоятель, сейчас же пришедший навестить больного.

— Удар, ваше преподобие; должно-быть, первый, потому что легкий. Дома, если пить не будет, может оправиться! Эта болезнь затяжная, без доктора не обойтись, дома ему вольготнее не в пример будет.

— В трех верстах от нас и доктор имеется, —заметила лавочница: —благословите, о. настоятель, нам уехать.

— Езжайте с Богом, и впрямь дома-то ему поудобнее будет! Только как же без мужчины с больным поедете? Нужно вам провожатаго дать, а вот кого—не разумею.

— Да благословите отпустить с нами Коскинкина, он парень на всяко дело услужлив и понятлив.

— Что ж, коли вам он годен, пусть едет с вами, добродушно согласился о. Іоасаф.

Услышав о подобном решении настоятеля, Паша невольно покраснела, —она была довольна выбором матери; девушка почему-то боялась, что Глафира Аркадьевна станет просить настоятеля отпустить с ними Павла.

За Константином сейчас же послали, и через полчаса купеческий тарантас с больным хозяином, осторожно уложенным на сене, с обеими женщинами и послушником, сидевшим на козлах и правившим лошадью, отъехал от гостиницы.

Леонтий, хорошо получивший за свои хлопоты, кланялся отъезжающим и говорил:

— Все ж денек-то переждать не мешало бы, поди, дорогу-то, ох, как поразмыло!

— Ничего, дружок, доберемся как-нибудь! — весело ответил Константин.

— Коли на себя надеетесь, ступайте с Богом, добраго вам пути.

Павел ничего не знал об отъезде из монастыря своей невесты. Они с о. Лазарем спешно прибирали келарню, буря и здесь натворила не мало бед, работать приходилось, не покладая рук...

Не прошло и месяца после этого памятнаго дня, как в монастыре были получены три письма, их привез молодой парнишка, приехавший в двухколяске.

— Кому письма-то, парень? — с любопытством спросил Леонтий, когда посланный, громыхая сапогами, ввалился к нему в комнату. — Откуда ты сам-то?

— Мы-то? — отирая рукавом рубахи пот со лба, повторил малый. —Мы, значит, с деревни „Горбы“, а письма доставили с села „Большие Углы“, от лавочника Ермилы Савельича.

Леонтий сразу оживился.

— А Константин наш там еще живет? — спросил он парня.

Константин Иваныч и письмо-то мне препоручили! „Смотри, говорит, не потеряй, в руки личные отдашь о. настоятелю, мол, одно, другое—гостиничнику, брату Леонтию, а третье—на келарню, послушнику Павлу“.

— Так давай же мне скорей, ишь ты несуразный какой!

Парень недоверчиво посмотрел на него.

— А вы кем из них-то будете?

— Давай, что ли, Леонтию...

Посланный вынул из-за пазухи тщательно завернутые в чистый платок письма и отдал одно из них гостиничнику. Черныш разорвал конверт, в нем было приглашение, написанное красивым писарским почерком: „Ермил Савельич с супругою Глафирой Аркадьевной всепокорнейше просят вас, милостивейший государь, почтить своим присутствием бракосочетание возлюбленной дочери их Прасковьи Ермиловны с Константином Ивановичем Перешивиным, имеющее быть в церкви Рождества Пресвятой Богородицы, что в селе „Большие Углы“, оттуда просим к обеденному столу и на бал в собственный дом“.

— Ловкач же Костька, ишь какое дело оборудовал! — с завистью прошептал гостиничник и, обернувшись к парню, спросил: —А что же теперь Константин Иваныч делает?

— Да он сам-набольший и по лавке и по заведению, Ермил Савельич лежит, не двигаясь, как бы не в себе, Константин Иваныч всем делом ворочает!

В письме к о. настоятелю он почтительно просил прислать ему с посланным его документы, оставшиеся еще в монастыре.

А Павлу было такое же приглашение, как и Леонтию, только внизу рукою самого Константина было написано:

— Инок Павел, молись за нас грешных!

Niva-1911-7-cover.png

Содержание №7 1911г.: ТЕКСТЪ. Сфинкс. Одна из легенд русской истории. П. П. Гнедича. —На „послушании“. Разсказ Г. Т. Северцева-Полилова (Окончание). — „Это было давно... “ Стихотворение Чернаго Бора. —Равенство. Разсказ К. Мурра. —Съезд деятелей льняного дела в Москве. — Чума на Дальнем Востоке. — Вооружение тройственнаго союза (Политическое обозрение). — На пути к всеобщему обучению (Вопросы внутренней жизни. ) — К. А. Варламов.Н. Е. Жуковский.К рисункам. —Заявление. —Объявления.

РИСУНКИ. Спящий Пьерро.—Песнь скоморохов.—Бал-маскарад.—На блины.—1-й Всероссийский съезд деятелей по льняному делу в Москве 3—6 января 1911 г. (1 группа и 2 рисунка). —Чума в Манчжурии (3 рисунка).—Сравнительная таблица военнаго судостроения в Англии, Франции и Германии с 1900 по 1920 гг. —К. А. Варламов, заслуженный артист Императорских театров.—Проф. Н. Е. Жуковский.

К этому N° прилагается „Полнаго собрания сочинений А. Ф. Писемскаго" кн. 21.

г. XLII. Выдан: 12 февраля 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.