Сфинкс 1911 №11

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Niva-1911-11-elements-sphinx.png

Одна из легенд русской истории.

П. Гнедича.

(Продолжение).

V.

Niva-1911-11-elements-bukvitsa-u.png
же темнело, когда Новоскольцев возвратился к себе в дом. Ворота были заперты, и у калитки дежурил Василий.

— Мы почистили и убрали комнаты, — сказал он барину заискивающе.—А управителя свезли к его сестре, здесь через две улицы, что кухмистерскую держит.

В комнатах было чисто. В столовой в люстре были вставлены свечи, и их тотчас же Ефрем зажег. В камине пылал огонь, осколки все были прибраны, и даже паркетный пол был натерт. Новоскольцев чувствовал голод и сразу сел за стол.

— Водки нет,—доложил Ефрем.

— И не надо,—сказал Константин.—Тут есть херес и лафит—больше ничего не надо.

— Три дюжины „Аи“ есть в погребе,—сообщил Ефрем:— хересу больше ста бутылок да лафиту до пятидесяти.

Старик-повар сам принес мус, сделанный на сладкое, и спросил:

— Понравился ли обед, батюшка? Уж очень на спешку, да и нездоровье-то мое,—все меня крючит.

Константин сказал, что все хорошо, и прошел пить кофе в библиотеку. Здесь тоже было светло, и золотые корешки энциклопедистов так и играли на свечах. Он попробовал читать, но глаза слипались. Впечатления дня пестрым калейдоскопом вертелись перед его глазами. Он велел постлать себе постель в кабинете отца и заснул, как убитый.

Он проснулся от стука в дверь.

Это стучал Ефрем.

— Вставайте, батюшка,—вопил он:—у нас сараи горят.

Константин подошел к окну. Весь двор был озарен

ярким дрожащим светом. Он быстро оделся и вышел на двор.

— Не иначе, как это дело рук нашего управителя,—сказал ему Василий.—Говорил я, что следовало его так укомплектовать, чтоб он месяц не вставал.

— Выводи лошадей, чорт!—кричал кучер, держа под уздцы свою любимую вороную лошадь, коренника, на котором теперь возили воду.

— Да нейдет эта новая-то, огня боится, — донесся из конюшни голос.—Я оглоблей ее, а она все нейдет.

— Дурья голова, надень ей хомут, сейчас выйдет, — кричал кучер.

И точно, через полминуты Ефрем выбежал с испуганной лошадью.

— Тушить нельзя?—спросил Константин.

— Чем тушить-то? У нас ни труб ни воды,—ответили ему.

Он тупо смотрел, как пламя вырывается из-под крыши

сеновалов, со свистом, высоко в воздухе, взмывая огненными галками. Он думал, нет ли чего, что можно было спасти в доме, но в голове мысли путались, и он не мог их сосредоточить. Василий влез на крышу дома. Ему туда подали на веревках несколько ведер воды, и он заливал ими галок, когда те падали сверху и дымились то тут, то там.

Константин посмотрел на часы. Светало. Выло пять часов. Он велел заложить таратайку, сказав, что едет. Ему хотелось есть и пить, потому что был свежий утренник. Он отрезал кусок холодной курицы и стал машинально жевать. Потом выпил стакан лафиту. Ему хотелось горячаго чаю, но некому было поставить самовар. Он надел шинель, сел в тележку и, сказав дворне, чтобы, если возможно, отстояли дом, выехал со двора.

Выло совсем светло. Артиллерия, громыхая, двигалась поперек его пути. Он смотрел на сонных, мрачных солдат, на пьянаго офицера. Все были недовольны, что их куда-то гонят. Константин переждал их обоз и тронул лошадь.

Сзади послышался стук копыт. Какой-то высокий усатый француз в упор подъехал к нему и, страшно глядя, сорвал с него шляпу, крикнув:

— Empereur!

Нельзя сказать, чтобы драгун сделал это мягко. Но мысль, что он сейчас увидит Наполеона, наполнила всецело Константина. Все его чувства вдруг поднялись и напряглись. Сердце забилось, зрение стало острее. Задержав лошадь, он так и впился в группу подъезжавших всадников.

Впереди ехал Наполеон. В сюртуке, с поднятым от холода воротником, в надвинутой на лоб старой треугольной шляпе, он ехал легкой рысью. Проезжая, он повернул лицо к Константину, и тому показалось, что оно опухло и было какого-то молочно-розоваго цвета. Безразлично и властно скользнул он взглядом по Новоскольцеву, но тот уловил это мгновение,—ему показалось, что ради одного этого стоило ехать в Москву.

За заставой он погнал лошадь. Она бежала с перевалкой, иноходью, и на ней легко можно было в час сделать семнадцать верст. Красное солнце, точно омоченное в крови, показалось из-за стволов облетевших деревьев и стало вздыматься, золотя клубы подымавшагося над Москвой дыма. Теперь он поднимался в восьми местах, и Константин не мог определить, который дым идет от его родового гнезда.

На станции он взял курьерскую тройку. Его помчали во Владимир. Он закутался в шинель и заснул на сене.

На предпоследней станции, когда он уже садился, чтоб ехать, его окрикнули по имени. Это был Болховитинов.

— Ты куда? Откуда?—спросил он.

— Из Москвы, к графу.

И он разсказал про свою поездку.

— Слушай,—сказал Болховитинов:—поедем к графу, да не к нашему, а к Воронцову. Его поместье тут, в тридцати верстах от города.

— Да я его не знаю,—сказал Константин.

— Его никто не знает, а полон дом гостей. Тебе непременно нужно будет туда заехать. Пообедаем — обеды у него превосходные, а затем поедем к Ростопчину.

Они поехали вместе. Болховитинов начал ему объяснять, кто такой Воронцов, и почему он живет в своем Андреевском.

— Понимаешь,—говорил Болховитинов, потряхивая своими белыми кудрями:—граф Воронцов ранен под Бородином и ходит только на костылях. Дом у него огромный, со службами. Он его открыл для всех раненых: офицеры в доме, а солдаты—во флигелях. Всего у него живет человек триста, и всех он их на свой счет лечит, поит, кормит. Обедать можно и у себя и вместе с графом, за общим столом.

— Постой, да ведь мы же не раненые,—возразил Константин.

— Это ничего не значит. Обед Воронцова — это сборный пункт всей нашей армии. Все новости из Москвы ты можешь узнать только тут. Сегодня там будет наш сослуживец Булгаков,—он сейчас туда проехал,—вероятно, у него тоже есть новости не хуже твоих. Ну, словом, мы чудесно проведем день.

В Андреевском раненый граф радушно встретил чиновников главнокомандующаго. Ему нездоровилось более, чем когда-нибудь, и он сказал, что обедать будет у себя. Но после обеда он вышел в гостиную, и все приезжие сгруппировались вокруг камина.

Константин начал разсказ, почерпнутый им из разговора с словоохотливым французским офицером. Он сообщил, что старая гвардия мародерствует, что предписания Наполеона о прекращении грабежей не исполняются, что торговли нет, все магазины заперты, жители кое-где ютятся.

— Я думаю,—закончил он:—пройдет две недели, и от Москвы останется груда пепла.

— А Кутузов все медлит и спит, — заметил толстый генерал, только-что приехавший из Петербурга.—Государь возмущен, что он взял на службу какого-то лишеннаго прав поляка и вступает в переговоры с посланными Наполеона.

— Жаль, — заговорил, улыбаясь своей широкой улыбкой Воронцов:—что близ государя нет ни одного человека, который бы объяснил, что это слава Богу, если Кутузов спит. Каждый день такой спячки приближает армию Наполеона к гибели. С каждым днем слабеет он и усиливаемся мы. Он думает, что прокормит себя с помощью московских подгородных крестьян, забыв, что за нашей армией — вся житница Украйны.

— А слышали вы о беседах Милорадовича с Мюратом?— спросил Болховитинов.

— Воображаю!—захохотал хозяин.—Можно себе представить, какой они билиберды наговорили друг другу.

— А ведь будь другой человек на месте Милорадовича, а не шут гороховый, можно было бы многое сказать, что было бы передано Наполеону и умалило бы французское фанфаронство,—проговорил Булгаков.

— Да подпустите туда вашего патрона Ростопчина, — сказал Воронцов: — воображаю, что бы он тоже поговорил, и все с пофосом, в повышенном тоне, прямо из трагедии Озерова. Ах, бедный, бедный Ростопчин, как мне его жаль! Он совершенно потерял сон и аппетит.

— За первое я не поручусь, — сказал Булгаков: — так как не имею счастья спать с ним в одной комнате, но, что касается аппетита, могу уверить, он прекрасен.

— А что бы в самом деле, какую „правду-матку" он бы наговорил неаполитанскому королю, если б ему довелось с ним встретиться?—спросил Воронцов.

— Он бы сказал,—смеясь, проговорил Булгаков:—„Sir, я знаю, вы приехали просить у меня пощады и довести переговоры до конца;—но мы против переговоров, — поздно. Мы хотим сражаться! “

Все опять засмеялись.

— А если бы,—заметил Болховитинов:—ему Мюрат сказал, что он и не слыхал, чтобы война могла вестись против всяких правил, — Ростопчин ему бы ответил:—„Кажется, в Испании, Sir, вам нанесли поражение против всяких правил?"

— А что бы на это ответил король? — весело спросил граф.

— Он бы побледнел и затрясся.—ответил Булгаков.

— А еще,—подхватил Болховитинов:—Милорадович сказал бы:—„Не встречал ли я вас, Sir, в Италии на Чортовом мосту, когда мы одерживали под знаменами Суворова победы над вами?"

— Ну, а уж тут.—подхватил Булгаков:—король упал бы в обморок, и Милорадович великодушно потер бы ему виски спиртом и дал понюхать английской соли.

— Или предложил ямайскаго рома.

— А знаете,—сказал, успокоясь от смеха, граф:—все же это было бы лучше буффонады Милорадовича. Было уже темно, когда Булгаков, Новоскольцев и Болховитинов, сев в четырехместную карету, отправились во Владимир, до котораго было езды часа два. Все были хорошо настроены. Несмотря на весь кажущийся ужас положения, все-таки уже чувствовался выход, и сквозь дым, заволакивавший Москву, чувствовалась заря победы. Могли быть унылы такие люди, как Ростопчин, которым казалось, что с удалением их от активной деятельности — все рушится и летит в пропасть. Люди же, действовавшие по инерции, в силу муравьиной необходимости действовать, — ясно видели, что Кутузов прав, и что чаша весов все более и более перетягивается на нашу сторону.

Ростопчин уже спал, когда они приехали, вопреки заявления Воронцова о безсоннице. Молодые люди разошлись по своим комнатам, решив отложить свои новости до завтра.

Ростопчин очень был рад, что три его чиновника все съехались за раз, и что он наконец узнает еще „правду“. Он очень любил, чтобы через него шли все новости в Петербург, и имел многочисленных корреспондентов. Во всех этих корреспонденциях имелось в виду главное: выставить себя в самом лучшем свете—спасителем отечества. Он имел сношения даже с Тургеневым, издававшим „Сын Отечества“, и посылал ему самые точные сведения о себе для печати.


За завтраком началась оживленная беседа. Ростопчин пришел в восторг от того, что Наполеон сжег его дом. Великий завоеватель не только его знает и считается с ним, но даже называет сумасшедшим. Но ему, видимо, не нравилось, что Наполеон сидит в мышеловке, и очень трудно ему податься куда бы то ни было. Он к концу завтрака нахмурился и стал говорить отрывочными фразами. В это время Булгаков вынул из кармана тетрадку и, вскользь кинув взгляд на своих сослуживцев, сказал:

— А вот, граф, я записал на память потомству замечательную беседу, которую вели между собою неаполитанский король и генерал Милорадович на передовых постах. Это очень важный исторический документ.

Глаза графа загорелись:

— А, прочти, прочти. Перейдем в гостиную.

Они перешли. Булгаков старался более не встречаться взглядами с Константином и Болховитиновым. Он сохранял серьезность и сел так, что лицо его было видно графу. Граф уселся поудобнее, запасся табакеркой и приготовился слушать.

Он начал читать. Диалог был написан в драматической форме. Он начинался с того, что Мюрат жаловался на обстреливанье казаками французских фуражиров.

„— Я очень рад,—отвечал Милорадович:—что казаки в точности исполняют данные им приказания.

„— Но крестьяне накидываются на наших фуражиров и убивают их!—продолжал Мюрат.

„— Это—достойные патриоты!—ответил генерал.

„— Тогда я буду высылать фуражиров под сильными прикрытиями,—сказал король.

„ — Тем лучше, ваше величество, офицеры рвутся в бой и хотят захватить ваши знамена и пушки...

Тут Булгаков взглянул на Ростопчина. Лицо графа выражало крайнее изумление, даже рот раскрылся, и понюшка замерла между пальцами.

Он продолжал читать. Неаполитанский король гневно заметил, что нет ничего легче, как побеждать на словах. Но что на деле французы уже заняли ряд провинций и зашли далеко в глубь России.

„— Карл XII заходил еще дальше,—ответил Милорадович:—он дошел до Полтавы.

„— Но мы все же взяли Москву!—сказал Мюрат.

„— Вы ошибаетесь, Sir, Москву мы оставили“.

Булгаков опять взглянул на графа. На лице его была такая оторопь, что сзади Болховитинов еле удерживался от хохота.

„Милорадович,—продолжал он:—ответил на это:

„— Да, мы уже начинаем извлекать пользу из этой жертвы. Уже ваш император посылал к нашему командующему генерала для переговоров о мире. У вас солдаты едят половинную порцию. Я знаю, король неаполитанский приехал к Милорадовичу просить пощады...“

— Что, что?—крикнул граф.

Король неаполитанский, — спокойно повторил Булгаков:—приехал к Милорадовичу просить пощады его фуражирам и завести род переговоров, чтобы успокоить своих солдат.

„Далее король стал сердиться и говорить, что хотел только указать на незаконный образ действий русских войск. Но Милорадович нашел, что истребование французскаго фуража вполне законно с нашей стороны.

„— Вы в заблуждении! — воскликнул Мюрат: — Москва снабжена всем в изобилии. К нам идут подкрепления.

„— И к нам идут,—ответил Милорадович:—и нашим ближе до цели, чем вашим.

„— Наконец,—сказал Мюрат: вы стреляли по парламентерам.

„— Мы хотим сражаться, а не вступать в переговоры.

„— Как?—воскликнул Мюрат:—Значит, и я здесь, говоря с вами, не нахожусь в безопасности?

„— В другой раз это было бы рискованно со стороны вашего величества, — заметил Милорадович: — но на этот раз я лично буду иметь честь проводить вас до ваших форпостов. Эй, лошадей!

„Король неаполитанский, пораженный этим, заметил, что он не слыхивал о таком способе вести войну. Но русский генерал напомнил ему Испанию. Король был поражен еще более. Но с учтивостью, желая переменить и поддержать разговор, спросил своего собеседника, в какой кампании он участвовал впервые.

„— Я командовал авангардом Суворова в Италии!“ ответил Милорадович.

Булгаков кончил. Ростопчин все смотрел то на него, то на его сослуживцев. На лице его то проступала улыбка, то оно делалось серьезным. Все молчали. Вдруг граф поднял палец и, погрозив Булгакову, сказал:

— Ну, сознавайся!

Булгаков тоже улыбнулся и, сунув тетрадку в карман, сказал:

— Виноват.

— Нет, нет, давай сюда рукопись,—закричал граф: — давай сюда, я знаю, что с ней надо делать. Она у меня в Петербург поедет и перейдет на страницы истории.

Ростопчин не ошибся. Когда Тургенев напечатал этот диалог в „Сыне“, его перевели в английския газеты, а историки нашли, что Милорадович и Мюрат уподобляются здесь героям Илиады, сражаясь во время перемирия на словах. Только много лет спустя Булгаков печатно сознался в своей шутке.

В тот же день Константин получил два письма, Одно— от жены, другое — от отца. Жена писала ему, что скучает. Что сестра живет с нею в доме отца, но отец не пускает Веры на глаза. Муж Веры стоит в лагере под Тарутиным, и чем у них все это кончится, она не знает и боится думать. Иппокритов выздоровел и ходит с перевязанным лицом. У Василья Петровича закупили всех лучших с завода лошадей и заплатили за них по триста рублей. Гораздо интереснее было письмо отца.

„Я говорил о тебе с государем, — писал он. — Он очень переменился, мало говорит и все читает Библию. В его душе совершается какой-то переворот. Еще в Финляндии он сказал мне, что одобряет твой образ действий. Сегодня, говоря со мной, он сказал: — „Передай сыну, что он будет у меня видным деятелем по освобождению крестьян. Если он отпустит на волю свои души, я его только благословлю на этот подвиг и укажу на него другим, как на пример. Но я хочу, чтоб он теперь, когда мы последуем за французской армией за границу,—был там“. Вопреки мнению всех, государь говорит, что он прогонит армию Наполеона за Париж и отплатит за осквернение московских храмов только тогда, когда на той площади, где были казнены Людовик и Мария-Антуанетта, на том самом месте, где была гильотина,—поставит помост и там отслужит благодарственный молебен за спасение России и всей Европы. „А потом,—сказал государь:—мы вернемся в отечество и освободим рабов“.

„То, что я тебе пишу,—заканчивал отец письмо: — между нами. Заклинаю тебя Богом, не говорить никому ни слова. Но скажу тебе одно: с государем делается что-то странное. Уже три раза он говорил мне: „А когда устрою я все, на престол взойдет новый император, а я буду в стороне частным лицом наблюдать за общим ходом мировых событий и чувствовать, что и моя доля трудов положена в этой сокровищнице мира“.

Когда Константин кончил письмо, лицо его было мокро от слез. В тот же день он ответил отцу:

„Я согласен исполнить волю государя и прикомандируюсь к одному из полков. Завтра я буду просить отставки у графа“.

Он так и сделал.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

I.

То, о чем когда-то смутно мечтал Александр, — совершилось. Русския пушки были наведены на Париж и ждали только знака, чтоб бомбардировать столицу, которая во всяком случае была старее Москвы; Александр смотрел с высот на разстилавшуюся перед ним долину Сены, на этот огромный город с башнями Нотр-Дам, куполом Инвалидов, колокольней св. Жака и Пантеоном. При свете утренней зари он казался прекрасным и женственным. К нему так подходило название Лютеции — это была красавица Европы. Вдали еле проступали синие холмы, едва опушившиеся зеленью. Александр смотрел на Париж с таким же чувством, как полтора года до того смотрел на Москву Наполеон. Он хотел привлечь милостями сердца населения и меч войны заменить веткой оливы.

И вот настал этот вожделенный день, весенний, благоуханный, с ароматом фиалок, с первыми листьями в рощах. Солнце брызнуло золотом и осветило ленту союзных войск, блестящим потоком двигающуюся к заставе предместья Сен-Дени. Представители города, которых там ждал Наполеон и не дождался, здесь, в Париже, явились особой депутацией, и Александр сказал ей:

— Для меня во всей Франции есть один только враг. Он недостойно обманул меня, употребил во зло мое доверие, он нарушил все данные им клятвы, он внес в мою страну самую возмутительную и беззаконную войну. Никакого мира с ним я заключить не могу, но, повторяю, других врагов во Франции у меня нет. И Франция и французы достойны уважения, и я хочу только одного: иметь возможность сделать для них добро. Французы, против которых я бьюсь два года, мужественны и храбры. Я всегда готов оказать им все то, чего требуют законы справедливости. Передайте, господа, парижанам, что вступаю в их стены не врагом, и что от них самих зависит, чтобы я стал их другом. И в третий раз повторяю: скажите им, что у меня только один враг— Наполеон.

В мягком, меланхолическом Александре после двенадцатаго года впервые развилось чувство мести. Он поклялся отомстить Бонапарту и отомстил. После погибели французов при переправе через Березину, когда жалкие, голодные остатки армии торопливо бежали на запад, ему говорили: „Война кончена, вы можете заключить почетный мир и заняться внутренним переустройством страны“. На это он ответил:

— Или он, или я. Я послан Богом, чтоб освободить Европу от злодея, и я освобожу.

И он медленно, шаг за шагом, двигался с союзниками вперед. Наполеоновския войска блистательно бились и под Лейпцигом и под Дрезденом. Сколько раз союзники начинали говорить о мире, но Александр твердил неумолимо:

— Или он, или я.

В самую последнюю минуту, когда уже следовало садиться на коней и вступать в Париж, от Наполеона приехал Коленкур с предложением перемирия.

— Я хочу спокойствия Европы, — ответил Александр:—и потому доведу дело до конца, не входя ни в какие переговоры.

Тогда Коленкур не без язвительности заметил:

— Итак, союзные монархи занимаются свержением престолов? Ведь это идеал революционеров! Ведь Наполеон, как император, признан ими же.

— Мы хотим прочнаго мира, — ответил Александр: — а человек, опустошивший Европу от Москвы до Кадикса, не может понимать, что такое мир.

Был восьмой час утра, когда государь сел на серую лошадь и тронул ее. За ним двинулась вся свита. Красный чепрак и красные кобуры царскаго седла горели золотом. К нему присоединился прусский король. Впереди шла гвардейская прусская кавалерия и наша легкая. В свите государей было до тысячи генералов. Далее шли гренадеры, кирасиры, артиллерия.

Государь смотрел счастливо и спокойно вокруг. Подозвав Ермолова, он сказал:

— Ну, что теперь, Алексей Петрович, скажут в Петербурге? Ведь было время, когда у нас, возвеличивая Наполеона, считали меня за простака?..

— Не знаю, что скажут в Петербурге, — ответил Ермолов: — но знаю, что ни один монарх не решился бы сказать своему подданному то, что я сейчас удостоился слышать от вашего величества.

С балконов висели белые скатерти; окна, крыши—все было полно зрителями. Блестящий кортеж вошел в большия старинные ворота и повернул направо, вниз, но круглой линии широких бульваров с высокими домами из темнаго камня. Здесь энтузиазм народа был несомненен. Вокруг Александра толпились, хватались за его стремена, обнимали колени. Всюду раздавались крики:

— Vive Alexandre! Vivent les russes!

Чем далее подвигались войска к Елисейским полям, тем больше чувствовался энтузиазм. Но тут уже в толпе явились подосланные бурбонами фигуры с белыми кокардами на шляпах. Они кричали:

— А bas le tyran! Vivent les Bourbons!

Но народ менее ловил эти крики, чем Александр. Про тирана Наполеона он, пожалуй, готов был забыть, но к Бурбонам особой любви все же не чувствовал.

— Однако партия роялистов сильна, — сказал Александр королю прусскому, услышав эти крики.

Как ему пришлось потом каяться в этом, когда он узнал лично, что такое Людовик XVIII!

На площади начался смотр. Свита остановилась, и войска церемониальном маршем пошли мимо. Очаровательные парижанки взбирались на седла к офицерам, чтобы получше видеть Александра, и государь с улыбкой смотрел на это. Что бы сказал его отец, видя такое отступление от дисциплины!

В самый разгар смотра к государю пробрался какой-то человек с ружьем в руках и нацелился в него. Ружье выбил у него из рук Михайловский (будущий историк) и схватил его за шиворот.

— Оставь его, оставь его!—сказал государь.

Михайловский отпустил воротник неизвестнаго, и тот

скрылся в толпе.

Александр знал, что на него готовится покушение. Он знал, что положено взорвать Елисейский дворец, и поэтому остановился в доме Талейрана. И это не было отдыхом после многотруднаго пути. Едва войдя и переодевшись, Александр уже отправился открывать собрание, которое должно было решить, какое правительство будет во Франции.

Государь открыл собрание сдержанной, осторожной речью. Он сказал, что для союзников безразлично, кто явится представителем власти во Франции: будет ли это регентство императрицы Марии-Луизы, царствование шведскаго Бернадота, или возстановление династии Бурбонов—лишь бы это правительство было охотно воспринято народом.

Это Александру было безразлично. Важно было, чтоб только не царствовал Наполеон.

Вопрос о Наполеоне прошел единогласно. Один из членов собрания даже так характеризовал Бонапарта: „Это уже труп, он только еще не начал гнить“.

Был поставлен вопрос:—кто же может заменить низверженнаго императора?

Единогласно решили возстановление династии Бурбонов. Александр сказал, что не союзникам возводить на престол эту династию, пусть кто-нибудь возьмет на себя принцип этого дела. Талейран взялся—и провел.

Сенат учредил временное правительство и лишил Наполеона престола. Александр заявил, что он настаивает на сильных и либеральных учреждениях, которые были бы достойны истиннаго прогресса. Главное, он хотел обезпечить свободу Франции.

Все наше офицерство, вся молодая гвардия пришла в восторг от слов государя. „Он настаивает на конституции Франции! Когда мы вернемся в Россию, — он тем паче введет ее у нас!“

Коленкур снова появился послом низверженнаго императора. Но его миссия не имела успеха.

— Я не питаю никакой злобы против Наполеона,—сказал Александр. — Он несчастен. И с настоящей минуты я прощаю ему все то зло, что он сделал для России. Но Европа нуждается в покое. А пока он тут — покоя не будет. Это решение неизменно. Пусть он требует лично для себя, чего угодно: мы дадим ему любую резиденцию. Если он хочет принять мою руку—я ему ее протягиваю,—пусть он едет в Россию, его ожидает превосходный прием. Я даю в этом отношении пример для всей остальной Европы. Убедите его, что это необходимо. Мы его устроим так, как он того заслуживает, как человек столь же великий, сколько и несчастный.

25 марта Наполеон подписал свое отречение.

„Вследствие заявления союзных держав (значилось в этом документе), что император Наполеон является единственным препятствием для возстановления европейскаго мира, император Наполеон, верный своей присяге, объявляет, что он отказывается за себя и за своих наследников от престолов Франции и Италии,—ибо нет таких личных жертв, не исключая даже жизни, которыми он не поступился бы ради блага Франции“.

Итак, клятва Александра была исполнена—„злодей“ низложен. И все же среди шума Парижа, среди восторгов толпы, упоения победой, его душа жаждала уединения. Он хотел молиться, говеть. Против дома Талейрана, через улицу, устроили православную церковь. Проезд по улице закрыли, и государь мог проходить утром и вечером от себя на службу без особаго затруднения. С отречением Наполеона, от него отпал страх снова вести войска в бой и снова проливать кровь. Он мог сосредоточиться и покаяться.

Ему хотелось, чтоб то же сделали и войска, очистившись от пролития крови. Он запретил офицерам посещать театры и объявил всеобщее говенье.

В день Пасхи, которая пришлась 29 марта, исполнилась въявь другая мечта Александра: он поставил амвон на месте казни Людовика ХVI, и хор певчих всех полков огласил небывалыми напевами площадь перед Тюильери. Государь писал Голицыну:

„ ...И я думал: по неисповедимой воле Провидения из холодной северной отчизны привел я сюда мое православное русское воинство для того, чтобы среди иноплеменников, столь нагло еще недавно наступавших на Россию, в их великой столице, на том самом месте, где пала царственная жертва народнаго бунта, принести общую очистительную, торжественную молитву Вседержителю. Сыны севера совершили тризну по короле французов! Русский царь вместе с подданными молился и как бы освящал окровавленное место пораженной царской жертвы".

Французы, как католики, были поражены впечатлением службы и пошли целовать крест наравне с православными.

Одновременно совершилось три события: Наполеон выехал на Эльбу, императрица Мария-Луиза уехала в Вену, а третий претендент на престол Франции, Людовик XVIII, приехал из Дувра в Кале. Вот тут-то и явилось на сцену одно из самых горьких разочарований Александра.

Бурбонская династия была ему безразлична. Но он видел в ней священный отпрыск стараго королевскаго древа, он полагал, что при помощи короля улягутся все политическия страсти страны, и конституционное правление внесет мир и порядок. Он знал, что новый король всецело ему обязан троном, что, не настой он на том, чтобы Наполеон был удален от власти, он правил бы до сих пор Францией. Ему и в голову не приходило, с каким человеком ему придется иметь дело.

Ожиревший не по годам, туповатый Людовик был встречен на французской почве генерал-адъютантом, который передал ему письмо Александра. В нем император советовал быть поборником либеральных идей и, возвысив армию, даровать стране свободные учреждения. Людовик прочел письмо, сказал несколько общих туманных фраз, в сущности, не дав никакого ответа. Тогда Александр решился сам выехать к нему в Компиен. Людовик принял его весьма официально, предложил ему стул, сам сел в кресло, сонно выслушал все, что изложил ему император, и опять ничего не ответил путнаго. Он сказал, что надо положиться на Промысел, и что он должен стоять на страже законности, раз ему дали власть в руки.

Александр никогда не забывал обид. Рыцарь по натуре, он требовал рыцарства и от других. Людовик XVIII сразу потерял в его глазах, что, конечно, ухудшило положение французскаго короля.

— Он меня принял так, — разсказывал император:— точно меня окатили ушатом холодной воды. Он болен и дряхл, должен сидеть в креслах. Но он мог догадаться велеть принести другое кресло. Он принял меня так, словно возвращал мне утраченный престол, а не я ему. Он разыграл роль Людовика XIV в эпоху его наибольшаго могущества. Мы, северные варвары, вежливее французов.

Нетактичность Людовика еще резче сказалась на обеде, который он дал Александру и королю прусскому. Он первый сел на почетное место, а когда Александру подали блюдо первому, он сердито воскликнул:

— А moi s'il vous plait!

Людовику не нравилось, что государь несколько раз бывал у жен Наполеона — королевы Гортензии и императрицы Жозефины. Среди общества, собиравшагося у них, он, не стесняясь, говорил о Бурбонах:

— Эти господа не сумеют прочно утвердиться.

Вскоре на парижском горизонте появилась m-me Сталь. Популярность ее среди либеральных политических кружков была огромная. С Александром она была уже знакома: два года назад она посетила Петербург и была очарована императором. И теперь, открыв весенний сезон блестящим раутом, она созвала весь цвет Парижа. Александр принял ее приглашение и тоже приехал. Тут он широко развернул свои политические идеалы.

— Меня французы не поняли и не поддержали, — говорил он. — Я хочу широких либеральных реформ, между тем ваша печать раболепствует, — а Бурбонов прежние уроки не исправили, потому что они по своей природе неисправимы.

Его с благоговением слушали, особенно русские. Константин Новоскольцев писал своей жене в Россию:

„Наконец звезда свободы загорелась над нашей бедной страной. Государь на вечере у m-me Сталь сказал:

„— На будущем конгрессе я подниму вопрос об уничтожении рабства. А чтобы за мною, главою страны, где процветает рабство, признали право требовать его уничтожения, я с Божьей помощью уничтожу его у себя во время моего царения!

„Да, он так и сказал:

„— Avec l'aide de Dieu, le servage sera aboli sous mon gouvernement même!“

(Продолжение следует).

Niva-1911-11-cover.png

Содержание №11 1911г.: ТЕКСТЪ. Сфинкс. Одна из легенд русской истории. П. П. Гнедича.—Из новых стихотворений Д. Ратгауза.—Часы с будильником. Разсказ из духовнаго быта. И. Н. Потапенко. — Радий и научные последствия его открытия. Очерк Ж. Данича. — Бюджетные прения в Гос. Думе (Вопросы внутренней жизни).—Пожар в кинематографе на ст. Бологое.—К рисункам.—„Ужасы“.—Заявление.—Объявления.

РИСУНКИ. Этюд.—Выставка картин московских любителей-коллекционеров (14 рисунков),—Король Фридрих пред умершей св. Елисаветой.—Лаборатория Марии Кюри в Париже (1 портрет и 4 рисунка). — „19 февраля 1861 г.“. Крестьяне-члены Г. Думы во главе с председателем А, И. Гучковым и товарищами председателя кн. В. М. Волконским и М. Я. Капустиным, и председатель Совета министров П. А. Столыпин на открытии памятнику Царю-Освободителю.—Пожар кинематографа на ст. Бологое (2 рисунка).—Ф. П. Чумаков.

К этому № прилагается „Полнаго собрания сочинений Л. А. Мея“ кн. 2.

г. XLII. Выдан: 12 марта 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.