Талант №2 1911

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Талант.

Разсказ Скитальца (С. Петрова).

I.

Огромный митрополичий хор спевался в высокой и просторной зале певческаго общежития. Маэстро, изящный господин в золотых очках, человек с чрезмерно мягкими манерами, сидел за фисгармонией и аккомпанировал хору. А хор стоял перед ним огромным полукругом и пел без нот, наизусть, какую-то чрезвычайно величавую херувимскую. Впереди рядами стояли мальчики, как солдаты, вытянув руки по швам; справа и слева стояли тенора и баритоны, —все живописные фигуры с длинными густыми волосами, народ молодой, сильный и молодцеватый, а позади всего хора на заднем плане стояли в ряд пожилые, с длинными кучерскими бородами, —это были октависты. Их было целых пять человек, и голоса их, как самые низкия струны рояля, грохотали металлическим аккордом, сливаясь с мощным гуденьем фисгармонии, с густой волной басов и баритонов и даже гармонируя с тонким пением дискантов. Они как бы составляли фундамент и основание для всего густого и мощнаго хора. И, как бы сознавая свое владычество в хоре, они стояли в величавых позах, медленно поводя своими боярскими бородами.


Вдруг маэстро, повернув голову, увидел, что кто-то низкий и широкий стоял у порога комнаты в застенчивой и конфузливой позе. Одним мановением регент остановил хор и встал из-за фисгармонии. Приветливая и учтивая улыбка озарила его лицо, и, всмотревшись своими близорукими глазами, он поманил к себе вошедшаго со словами:

— Э... э... это вы, Силантий Осипыч? Наконец-то приехали! Пожалуйте сюда!

Оте порога медленными увесистыми шагами приблизилась низкая, но чрезвычайно плотная фигура человека в мещанском пиджаке и тяжелых высоких сапогах. Громадную его голову украшали длинные и густые, но седые, как лунь, кудри, отросшия до плеч. Но лицо его, некрасивое, грубое и вместе с тем добродушное, с небольшой темной бородой, было совсем не старческое, хотя и изборожденное глубокими складками. Казалось, что кудри его поседели преждевременно.


Он протянул регенту короткую и толстую руку—и беленькая дамская ручка последняго исчезла в его большой мужицкой руке. Наступила внезапная тишина. Хор молча смотрел на страннаго седого мужика.

— Господа! —с учтивой и любезной улыбкой обратился маэстро к хору: — рекомендую вам новаго октависта, приглашеннаго по желанию самого митрополита к нам из Оренбургской губернии. Прошу любить да жаловать, потому что это — второй Телегин...

В хоре прошел невнятный гул: в певческом мире известно легендарное имя Телегина, феноменальнаго октависта придворной церкви, жившаго во времена Екатерины. Певческия предания говорят, что Телегин брал несуществующую в низком регистре ноту "контр-ми“, и что с тех пор в России не являлось такого низкаго голоса. Седой октавист не сказал ни одного слова и молча стал рядом с пятерыми длиннобородыми певцами.

Хор снова выстроился рядами, маэстро взял могучий аккорд и сказал с улыбкой:

— Начнемте сначала, господа!

Октависты стали петь сильнее. Слышно было, что они дают весь голос, какой у них есть.

Но мужик еще не пел. Свесив на выпуклую грудь огромную голову с серыми кудрями, он вдумчиво и чутко слушал. Потом начал тихонько подпевать октавой. Сначала его голос нельзя было различить в потоке рокочущих октав. Благоговейная, торжественная органная музыка тихо струилась, разливаясь широкими, но отдаленными звуками. Но вот они стали постепенно усиливаться, приближаться: все сильнее и сильнее, как набегающая волна, звенели тенора и дисканты, а басы, все более и более расширяя звук, спускались все ниже и ниже. Октависты рокотали изо всех сил, напрягая груди и опуская головы.

И вдруг низкий звон их струнных голосов потонул в странном, густом и тяжелом звуке: словно слегка ударили в громадный колокол, и его густой, сотрясающий все звук поплыл над человеческими голосами хора.

Глаза всех невольно обратились на мужика; из его груди, угрожая раздавить весь хор, тяжко лился нечеловечески-густой звук. Словно медное бревно вылезало из его разинутой пасти и упиралось в слушателя, и казалось, что оно, прижав его к стене, раздавит. И являлось опасение, что тяжкий, чугунно-медный звук, выпирая из огромной груди старика, может разорвать его короткую, мощную шею. Казалось, что тяжко быть обладателем такого огромнаго голоса, и что такой голос, если, не дай Бог, сорвется — может задавить его самого, как непосильная чугунная ноша.

Но страшный голос не срывался, он шел, как лавина, давил, пригибал, переплавлял и поглощал в себе все звуки обширнаго хора, и они все звенели в одной могучей груди и вихрем крутились там.

II.

Через несколько месяцев он уже ходил по столице в цилиндре и модном европейском костюме, стоившем полтораста рублей. Но вид его был все так же угрюм, как и прежде. Он мало разговаривал, молча приглядываясь к столичным людям. Знаменитый октавист, известный во всех больших духовных хорах по всей России, малограмотный мужик—он не пожелал ни с кем близко сходиться. Он всегда молчал, и молчание его было тяжко.

И вдруг однажды на спевке, во время перерыва, он стал перед хором в позу и заговорил своим колокольным голосом:

— Господа, и ты, регент! Дозвольте мне вам сказать вот что: недавно вот выгнали из хора стараго певчаго за то, что голосу своего он решился; был у него прежде хороший голос, и был ему почет, а теперь подошла старость: целый век пел и пил, голос пропел и пропил, и теперь его никому не надо, одна ему дорога—в ночлежку; но почему же? Ведь целый век пел он Богу и людям! Неужто люди не обязаны ему помочь, когда он стал без голоса, стал болен и стал стар? И неужто это хорошо—вышвыривать людей, когда из них вымотают силу? Неужто только одна им надежа— Бог? А?

В это время из-за хора послышался старческий, пропитый и сиплый, дрожащий тенорок, плачевно запевший:

Молитву пролию ко Господу И Тому возвещу печали моя!

За толпой певчих стоял оборванный и пьяный старичишка с козлиной бороденкой, в жалкой позе, и пел, плача:

Яко зол... душа моя... исполнися!...

Выгнаннаго, пьянаго и плачущаго тенора вновь вывели вон, а на Силантия обрушились все заправилы хора. Он давно уже втайне не нравился им тем своим преимуществом, которое давал ему в хоре его исключительный голос. В особенности ненавидели его все пять октавистов, до которых дошел слух, что их всех хотят уволить и заменить одним Силантием. Они давно уже вели против него интригу, клевеща и наушничая на него и при всяком удобном случае "подставляя ему ножку

Теперь на Силантия посыпались обвинения во всевозможных сплетнях и дрязгах. Маэстро тоже был настроен против новаго октависта, а теперь его самолюбие было уколото заступничеством Силантия за уволеннаго певчаго. Пятеро октавистов зарычали на мужика, вздумавшаго играть какую-то непонятную роль в хоре.

— Ишь, какой защитник выискался!

— Ты бы нотам сначала поучился, а то ведь только и можешь, что реветь!

— Твое дело только хор мучить!

— Знаем мы тебя, Силан: в протодьяконы метишь, да грамоте-то плохо знаешь!

Тут вмешался сам регент:

— Знаете, Силантий Осипыч, вам бы лучше не мешаться не в свое дело... Про вас и так мне много нехорошаго говорят: вы, говорят, много о себе воображаете! И притом такия некрасивые подробности: все октависты на вас жалуются... будто вы добиваетесь их увольнения...

Силантий молча выслушал всех, обвел весь хор мрачным, тоскующим взглядом и, обратясь к пятерым октавистам, сказал им с весом:

— Вот что, —будем говорить прямо: вы боитесь, как бы вас из-за меня не уволили? Вам хлеб есть хочется?

И, помолчав немного, бросил им презрительной октавой:

— Так ешьте же его, —а я уйду! Я проживу без пения! Пес с ним, с моим талантом! Печи класть буду! Печник я, и уйду опять в печники!

Сказав это, он медленно повернулся и удалился своими тяжелыми шагами при изумленном молчании хора.

С тем пор знаменитый октавист Силан, прозванный Телегиным, навсегда исчез из столицы.

III.

Объявился Силан в одном большом селе, на берегу Волги. На нем были пестрядиная рубаха, сверх нея синяя крестьянская куртка, на ногах лапти. Была довольно холодная осень. Он ходил по селу и клал печи во вновь строящихся избах. Вследствие своего "таланта" вышедший из деревенской жизни, он хотел опять возвратиться к ней. Городская жизнь, среди чуждых людей, надоела ему. Силану казалось, что можно опять возвратиться к прежней жизни. И он клал печи и пел песни, стараясь заглушить в душе неопределенную тоску.

Странный седой печник с гудящим, как машина, голосом, всем понравится на селе: он склал пять печей, и все печи оказались удачными. Шестую печь пригласить его сложить зажиточный молодой мужик, метивший в деревенские богатеи. Это был мозговитый мужик, предприимчивый, хозяйственный и скупой. У него были белокурая молодая борода и холодные серые глаза. Когда Силан клал печь в его новой избе, он внимательно следил за работой печника, а по окончании обратился к Силану с просьбой:

— А ты вот что, Силан, —научи меня печи класть! Охота мне самому это дело произойти! А то, шутка ли, кажный раз печника нанимать! Разложи-ка опять ее, а я погляжу!

— Набавь целковый и давай деньги на руки! — ответил Си­лан: —тогда разложу!

Кулацкия стремления мужика не понравились Силану. Он почувствовал, что, погуляв по свету и насмотревшись на людей, он видит деревню уже в другом свете. Скучно стало Силану. Он разложил печь по кирпичу и потом спокойно сказал мужику:

— Прощай, хозяин!

— Как, прощай? — встревожился тот: — ведь надо опять ее сложить!

— Нет, уж ты сам, чай, теперь выучился! Сам и клади!

И Силан ушел из села.

Тоска грызла ему душу. Ему казалось, что и печным талантом, как певческим, везде стараются люди воспользоваться у него даром, выдать его за свой, а его, Силантия, куда-нибудь спровадить. Не примирившись с городской жизнью, он чувствовал себя неспособным возвратиться и к жизни сельской. Куда же итти? Где жить?

Силан шел к берегу Волги в своем рваном костюме и думал какую-то горькую думу. Ненастные тучи низко ползли по небу, и холодный ветер развевал его длинные серебристые кудри. Он остановился на песчаном берегу, ища глазами перевоза на другую сторону реки, где виднелся большой город.

По Волге сердито ходили беляки, и потемневшая река звенела грозно и неумолчно. У берега качался большой дощаник, а около него сиротливо приютилась кучка печальных баб. Они испуганно вскрикнули, когда из-за бугра вдруг появилась грозная фигура Силана в синей куртке, с развевающимися седыми кудрями.

— Кого вы испугались, бабы? — могуче крикнул он им, заглушая вой ветра и любуясь расходившейся Волгой; какое-то теплое чувство разлилось в его груди при виде бури и волн.

Хотелось заглушить тоску, вскочив в дощаник, и устать, перескакивая с вала на вал.

— Да тебя же испугались, дяденька: вот ты какой страшный! — отвечали бабы, посмеиваясь: они знали этого "чудного" печника, бывшаго певчаго, слыхали, как он поет за работой.

— А вы что тут делаете?

— Да в город нам надо! А перевезти некому: нет мужиков-то!

— Давайте, я вас перевезу!

— Неужто один перевезешь? —удивились бабы.

— А то не перевезу? Валяй, садись, бабы! Живо пересуну!

Бабы начали усаживаться в дощаник. Силан пересчиталъих, — баб было семнадцать. Когда все было готово, Силан скинул картуз и куртку и, оставшись в одной пестрядиной рубахе, сел в весла, поплевав на руки.

— Кстись! —крикнул он громовым голосом: —с Богом!

И ударил в весла.

Бабы робко жались одна к другой, а Силан мощными взмахами весел перекидывал дощаник с одной волны на другую. Он то поднимался высоко над бабами на огромной волне, то падал вниз, и корма высоко поднималась. Холодные брызги обдавали баб и самого Силана. Гайтан его грубой рубахи оборвался от напряжения груди, и брызги волн обдавали эту богатырскую мохнатую грудь. Седые волосы развевались по ветру, а потное лицо Силана исполнилось необыкновенной отваги и удали.

— Эх, ты, Волга-матушка! —любовно гремел он, заглушая шум волн и вой ветра.

Дощаник летел, как стрела, разбивая могучия, ревущия, косматые волны. Когда Силан подвел дощаник к стоявшему на другой стороне парому, с маленькаго пароходика раздался восторженный возглас толстаго купца, хозяина перевоза, по обыкновению пьянаго:

— Вот так богатырь! Люблю таких! На тебе, выпей за свою удаль, старичина!

И он дал Силану двугривенный. Бабы, стряхиваясь, вылезли из дощаника на берег. Могучий облик Силана невольно нравился им.

— Ну, прощайте, бабы! —весело рявкнул он им.

— Куда ж ты теперь, Силанушка? —причитывали они: — нешто в городе опять будешь в соборе гудеть? Силан тряхнул седыми кудрями и ответил бабам:

— Не! Уезжаю я! По всей Рассее, значит! На одном-то месте не люблю я жить!

И он стал подниматься в гору, а бабы долго глядели, как ветер играл его длинными, седыми, словно серебряными, кудрями.


Niva-1911-2-cover.png

Содержание №2 1911г.: ТЕКСТЪ. Выбор. Повесть И. Потапенко. (Продолжение).— Стихотворение Пимена Карпова.—Талант, разсказ Скитальца (С. Петрова).- Цветы крови и лазури. Вечерняя сказка М. Пожаровой.—I. I. Ясинский. Очерк П. Быкова.— К. Е. Маковский. Очерк Г. Аркатова.—Экзотическия революции.(Политическое обозрение).—В Государственной Думе.—Смесь.—Объявления.

РИСУНКИ. К 50-летнему юбилею К. Е. Маковскаго (10 рисунков и 3 портрета).—К 75-летию Полоцкаго кадетскаго корпуса (1 портрет и 5 рисунков).— Вновь назначенный начальник Императорской Военно-Медицинской Академии, лейб-хирург, т. с. Н. А. Вельяминов.—Дом, пожертвованный А. Е. Бузовой городу Петербургу.

К этому прилагается „Полнаго собрания сочинений Ант. П. Чехова“ кн. I.