Тяжкия времена 1915 №2

Материал из Niva
(перенаправлено с «Тяжкiя времена №2 1915»)
Перейти к: навигация, поиск

Тяжкия времена

Разсказ Л. Авиловой.

Папа уехал на войну, а мама с Костей и няней не остались в своем большом доме в деревне, а перебрались в город и стали жить в гостинице, где был длинный темный коридор, по которому безпрерывно бегали лакеи и горничные; много-много закрытых дверей, над которыми были прибиты нумера, и красивая лестница с ковром и дорожкой, с большим зеркалом на площадке.

Над комнатой, где жил Костя, был № 36, а няня никогда не могла запомнить этой цифры, или не видела в темноте, и когда возвращалась откуда-нибудь одна, всегда сердилась и разсказывала, что заблудилась, как в темном лесу, стучалась куда попало, и что ее, спасибо, добрые люди направили, а то ей бы так до ночи ходить.

— Разве это господское житье?—ворчала она.—Это не господское житье.

В № 36 было три комнаты. Одна довольно большая, где Костя играл и обедал, другая, за перегородкой, маленькая, где он спал вместе с мамой, а третья совсем маленькая и темная, где спала няня.

— Каюк, — называла ее няня, и это, вероятно, означало „каюта".

Косте в гостинице сразу понравилось. Можно было влезть на широкий подоконник и смотреть на улицу, где сновал трамвай, ехали извозчики, шли люди. На другой стороне была булочная, и туда все бегали горничные в платках. Рядом была лавочка: „свечи, керосин, мыло“, и там около двери всегда стоял мальчишка в фартуке и сторожил, нельзя ли с кем-нибудь подраться. И Костя часто видел, как он дрался с другими

лавочными мальчишками, с газетчиком, с соседним дворником, или с извозчиком, и в глубине души питал к нему уважение и зависть.

Можно было еще приоткрыть дверь в коридор и подглядывать, что там делается. Обыкновенно там ничего не делалось, но на Костино счастье иногда открывалась какая-нибудь дверь, и вдруг оттуда, звеня бубенчиками, выбегала собачка на цепочке, или лакей нес на ладони одной руки поднос с самоваром, чашками и стаканами.

Можно было даже пробежаться по коридору до лестницы и обратно, пользуясь тем, что няня чем-нибудь занята.

Да и вообще мало ли что можно было? И Косте первое время жилось прекрасно. Но вдруг он где-то простудился, стал кашлять, и его не только перестали водить гулять, но и строго запретила сидеть на подоконнике смотреть в окно и отворять дверь в коридор. Тогда стало немного скучно.

— Ну, опять ты, мама, уходишь!—ворчливо говорил Костя:— совсем дома не сидишь.

— Милый, да ведь мне нельзя дома,—объясняла мама и целовала его.—Мне надо на лекции, надо на дежурство.

— А это что—лекции?—интересовался Костя.

— А это нам читают, что нам надо знать, а мы слушаем і учимся.

— А вам, мама, что надо знать?

— Надо знать, как ухаживать за больными и ранеными, как половчее их перевязать, чтобы им не было больно.

- А зачем раненых перевязывать?

— Чтобы кровь не шла, чтобы они поправлялись и были здоровыми.

— А откуда у них кровь идет?

— Да из ран, голубчик. Если в руку ранен, то из руки, а если в ногу, то из ноги.

— Ну, так ты сама знаешь, как перевязывать!—радостно кричал Костя.—Помнишь, как я себе палец ножичком обре-

зал? Ты перевязала. Ну?

— Нет, Костя, это не так просто,—говорила мама,—Теперь война, а на войне раны тяжелые. Вот и надо учиться.

Костя думал и хмурился.

— Не хочешь ты мне разсказать, какая война,—сердито говорил он:—не хочешь — какия-такия тяжелые раны. Ничего не

чешь! Все уходишь!

— Миленький, мне некогда,—уверяла мама.—Вот я приду сегодня вечером, и мы поговорим. А пока будь умник. Няня поиграет с тобой в игрушки, сварит тебе яичко. Когда покушаешь, можно взять две конфетки.

— Няня! У меня конфеты в шифоньерке! — кричала мама, уходя.

Костя оставался один с няней.

— Сядь, батюшка, на диванчик,—уговаривала его старуха:— а я тебе твою книжку подам. Ты картинки посмотришь.

— Да уж видел!- с досадой отказывался Костя.

— Ну, кубики подам. Ты дом строить будешь.

— Дом!—с презрением говорил Костя.—Какой же это дом, ели крыши нет, трубы нет.

—- Железную дорогу подам.

- А зачем паровоз без колес? Как же ему итти?

Да ведь сам же ты, голубчик, сломал. А я виновата? Ну, что же, разве складные картинки тебе подать? Костя, с надутыми губами, забирался в глубь кресла и не отвечал.

Няня уходила в свой „каюк", о чем-то шептала там, о чем-то вздыхала и возвращалась с пряником и работой в руках.

— Ну, на! Скушай иряничка,—просила она Костю.—Для тебя припасла, медовый.

А сама отходила к окну, садилась в кресло и, дернув спереди свой темненький головной платок так, что он шалашиком накрывал ей лоб, принималась быстро вязать чулок.

— Вот времена какия настали!—сама с собой разсуждала она.—Ох, тяжкия времена! Не думала, не гадала и дожить. Костенька! Не сори, батюшка, на кресло-то. Кушай поаккуратнее. Платочекь-то у тебя где? Ручки вытри.

— А ты чего не думала, не гадала? А?

— Да про войну я все, батюшка. Вот и папу твоего взяли.

А какой он военный есть человек? Мухи никогда не обидел. Вот он какой человек! Он, как маленький был, бывало, все „нянюся“ да „нянюся". Нежный был. А не то что как ты теперь: „нянька!"

Костя смеялся.

— Неправда! И я тебя часто зову: нянюся.

— И-и! часто! В Христов день до обедни.

— Клубок укатился! —кричал Костя.—Стой, сейчас подниму: он под диваном.

И он лез плашмя под диван, точно плыл, а няня говорила плачущим голосом:

— Пыль-то вытираешь, Костенька! Костюмчик-то чистенький!

Костя знал, что няня вяжет чулки тоже для раненых. Мама купила шерсть, а она вяжет. Слышал он, что в городе уже много этих раненых и даже видел в окно, как их везли на извозчиках. Няня тогда стояла рядом с ним, крестилась, плакала и причитала:

— Голубчики вы мои! Защитники! Сподвижники! Мученики святые!

— У них что болит?—спрашивал Костя.

— А видишь: у кого голова в бинтах, у кого рука на перевязи.

— А их, няня, нарочно, или нечаянно?

— Как так, батюшка, нечаянно?

— Разве нарочно?

-- Да не нарочно, а война. Уж это война, одно слово!

Костя старался вообразить себе войну и не мог.

— А папа что теперь делает?

— Что делает! Дерется.

Костя смеялся. Это-то уж, должно-быть, няня врала. К папе в деревне приходили мужики, и он их в камере судил. Надевал цепь и тогда не позволял Косте прибегать к нему и лазить ему на спину. А потом снимал цепь, кричал что-то с мужиками и приходил домой обедать. И когда обедал, шалил с Костей, смеялся, а мама сердилась, когда они оба разливали на скатерть воду, или разсыпали соль, и говорила папе:

— Ты хуже маленькаго!

Когда Костя вспоминал о папе, он вздыхал. Хороший у него папа! Высокий, худой и такой близорукий, что, как уронит пенснэ, ничего не видит и смеется. А когда смеется, губа лезет кверху, высоко, и видны не только зубы, но и десны.

Как же можно было поверить, что папа „дерется"? Ведь он не мальчишка из лавочки „свечи, мыло, керосин".

Мама говорила, что он стреляет из пушки. Увидит неприятеля и—бах! бах! Вот это внушало Косте уважение, и это, должно-быть, и папе было весело и приятно. Костя упросил маму, чтобы она и ему купила пушку, и тогда он стал разставлять на столе оловянных солдатиков и палить в них деревянным шариком. Но шарик каждый раз скатывался со стола на пол и надо было лазить за ним по полу, под кресла и столы, и это было скучно. Он стал мять шарики из бумаги, а няня ворчала, что он так сорит в комнате, что не наметешься. Костя стал скучать, и дни начали казаться ему пустыми и безконечными.

Долго-долго шел день, и наконец-то наступал вечер и возвращалась мама.

— Ну, что? Выучилась?—сейчас же спрашивал он.

А мама, в свой черед, всегда спрашивала няню:

— Ну, как у вас?

— Да что у нас?—отвечала няня.—Поиграли, покушали, немного покапризничали. Уж нянька и угодить не умеет: не так сказала, не так сделала.

— А кашлял много?

— И кашляли. Всего, матушка, было, всего!

Мама умывалась, надевала капот и ложилась на диван в ожидании обеда.

— Что же, ты еще не выучила?—спрашивал Костя, примащиваясь рядом с ней. — Эх, какая ты, должно-быть, глупая! Больше не уйдешь?

Мама смеялась.

— Ночью уйду, когда ты спать будешь. У меня ночное дежурство.

— Это что такое—дежурство?

— Это значит, что мой черед сидеть в лазарете и давать больным лекарство, менять, кому нужно, компрессы, прикладывать мешки со льдом. Мало ли что нужно больным, Костя.

— А лучше бы они все спали,—разсуждал Костя.—Правда, мама? Чего им не спать?

— А зачем ты не спал, когда сам был болен? Помнишь? И няне спать не давал и мне.

— А я маленький!—горячо возражал Костя.—И я больше не буду. Спи себе. Вот увидишь.

Обед приносили в судках и, должно-быть, невкусный, потому что и мама и Костя почти ничего не ели...

— Этак и известись не долго, — ворчала няня, принимая тарелки.

— Опять нет телеграммы! — жаловалась мама.—Когда была последняя? Три или четыре дня назад?

— А бой-то когда был, матушка?

— После боя и не было. Не знаю, что это значить.

— А может, негде депешу сдать?

— Может-быть, и так. Боюсь думать.

— Наказал-то Господь!—шептала няня.—Батюшки мои родимые! Что же это такое? А спросить некуда?

— Куда спросить? Не знаю. Подожду еще денек. В списках убитых и раненых его нет.

— Кого?—спрашивал Костя.—Кого, мама? Кого убили?

— Никого не убили, Костя,—поспешно отвечала мама.—Впрочем, многих убили! Многих!

— А папу не убили?

Мама поспешно и крепко прижимала его к себе.

— Нет, радость моя, нет. Что это ты? Нет!

Няня присаживалась к маленькому столику у входной двери и в свой черед обедала.

— В газетах-то хорошо пишут?—спрашивала она.—Что это, говорят, на нас еще турка поднимается?

Она лениво, точно нехотя, поднимала ко рту и опускала ложку, сидела на вытяжку, и лицо у нея было такое, будто она не ела, а принимала лекарство.

Слушая то, что объясняла ей мама, она недоверчиво взглядывала на нее и покачивала головой.

— Ну, спаси Бог! — говорила она, поспешно вставая из-за стола и быстро крестясь.—Сыта. Благодарим покорно.

И, прибрав на столах, она шла за перегородку стелить постели.

— Папа когда вернется?—спрашивал Костя, прижимая кончик своего носа к носу матери.—А? Говори! Скажи: „скоро".

— Не знаю, Костя.

— Нет, ты скажи: „скоро".

— Ну, скоро.

— А когда мы в деревню поедем? Ну, говори: „скоро".

— Ну, скоро.

— Ага! — торжествовал Костя: — ты сказала. Ну помни! Ну смотри! А когда „скоро"?

— Не скоро, Костя,—печально говорила мама.—Ах, надо терпеть, дружок.

Когда приносили письмо или телеграмму из действующей армии, мама плакала, перечитывая их по многу раз.

— Но чему я радуюсь?— говорила она няне.—Было хорошо, а теперь что? Бог знает!

— Хочешь к бабушке?—спросила она раз Костю.

Костя сразу обрадовался. Очень уж скучно было ему в комнате гостиницы. Он даже захлопал в ладоши.

— А ты?—вдруг спросил он и притих.

— А я, Костя... Я, может-быть, поеду к папе на войну.

— Ты солдат?—насмешливо спросил Костя.

Дурачок! Я поеду сестрой милосердия. Я буду там, как и здесь, ухаживать за ранеными, но я буду ближе к папе.

И меня возьми!—крикнул Костя.—Вот это так!

— Нет, миленький, этого нельзя. А ты будешь жить у бабушки, будешь с няней...

— Мамочка, ты послушай...—волновался Костя: — отчего, нельзя? Ты только попробуй. Ну, скажи: „попробую". Я, ты увидишь, не испугаюсь войны. Да она и не страшная совсем. Просто война. Я вот совсем, совсем не боюсь. Ну?

— Не пускают туда детей, дружок.

— А я ворвусь и пустят. Я, как увижу, где война, так прямо и побегу туда и крикну папе: „я здесь!" А потом ты придешь.

Мама смеялась.

— Как же это ты увидишь, где война?

— А где стреляют. Папину пушку увижу. Уж ты не безпокойся.

Няня тоже смеялась, а слезы лились у нея по лицу.

— Голубчик мой! Очень стосковался о папе! — причитала она.—А теперь и мамочка наша собирается покидать нас. Совсем сиротами останемся, горемычные.

— Нет, няни, не надо,—строго сказала мама:—не разстраивай его еще. А уж как у бабушки будет хорошо и весело! Там у нея лошадки, собачки и даже зайчик живой. — Зайчик?—удивленно переспросил Костя. Но губы его задергались, глаза заморгали; неожиданно он бросился на пол, уткнулся лицом в колени матери и громко заплакал: — Ты сказала, папа скоро вернется... Ты обманула... Мне не надо зайчика... Мне надо с тобой и папой... Мамочка, не уезжай! А пусть папа к нам... вернется... Мамочка!

— Господи! Да отпусти ты мою душу! Измучили! — крикнула няня и быстро, всхлипывая, ушла за перегородку.—Ехать тоже собралась! Ну, куда тебе от ребенка ехать?


— К мужу! — строго сказала мама. — К тем, кому я могу помочь. Глупая!

Она взяла Костю на колени и ласкала и целовала его.

— Не плачь, Костя. Ты большой, умный, ты поймешь. Маме надо ехать. Когда какой-нибудь солдатик, которому было больно-больно от раны, скажет мне, что ему легче оттого, что я помогла ему, я ему разскажу, что это ты отпустил меня. Я им всем скажу: это Костя отпустил меня. Он маленький, но он лучше сам будет без мамы, чтобы позволить маме помогать несчастным.

Костя слушал и всхлипывал.

— А зачем у бабушки живой зайчик?—спросил он, стараясь снять с маминаго пальца кольцо.—А ты когда вернешься? А ты папе тоже будешь помогать?

И он вдруг оживился и забыл свое горе.

— Из пушки будешь стрелять,—ради шутки, иронически говорил он. — Бах-бах! А немец посмотрит: кто это стреляет? А это ты! Вот смешно!

Мама укладывалась, чтобы ехать, а няня, вся заплаканная, помогала ей. Иногда они обе уходили за перегородку и там о чем-то шептались.

— Вот тебе и бабушка приехала!—с укором говорил Костя. — Сама говорила: сперва бабушка приедет, а потом ты уедешь. Ну? Говорила, не скоро еще уедешь. Обманула?

Мама, очень бледная, точно больная, писала какую-то телеграмму и не хотела смотреть на Костю, а все отворачивалась и вытирала лицо платком.

— Тебе что? Жарко?

— Жарко, дружок. Подожди. Не мешай.

— Кому телеграмма?

— Бабушке. Она скоро приедет.

— Напиши, чтобы зайчика привезла.

— Ты к ней поедешь и там его увидишь.

— А когда поеду? Завтра?

— Нет, бабушка здесь с тобой поживет.

— Ну, вот!—ворчал Костя.—Опять новости какия-то. Зачем ей тут надо?

— Я, может-быть, скоро вернусь. Вы меня подождете.

— С папой?—радостно кричал Костя.

Мама долго молчала и потом тихо говорила:

— Не знаю.

— Ура!—кричал Костя.—С папой! Я уж знаю!

И как только мама кончила писать, он забрался к ней на колени, взял ее за подбородок и, грозя, поднял палец к ее лицу.

— Ну, говори,—приказал он.—Говори!

— Что говорить, Костя?

— Говори: „я приеду". Да что же ты?

— Ну: я приеду.

— „С папочкой моим".

— С папочкой моим,—говорила мама дрожащим голосом.

— „И чтобы в деревню и опять с папой шалить!"—быстро кончил Костя и засмеялся.—Что же ты, мама! Говори!

Но мама вдруг опустила голову к самому столу, где лежала телеграмма, и вся задрожала и затряслась.

— Матушка!—сказала няня, подходя к ней в пальто и платке, готовая итти „сдавать депешу":—не убивайся ты. Еще Бог даст...

И она взяла бумажку, на которой, если бы Костя умел читать, он бы прочел: „Ранен в ногу. Подробностей не знаю. Немедленно еду Двинск. Умоляю беречь Костю".

Очень было скучно два дня, до приезда бабушки. Няня все вязала чулок, а на чулок капали ее слезы.

— Жив ли мой батюшка?—кого-то спрашивала она.—Жив ли сокол-то мой?

Костя рисовал в тетрадке дом с трубой, откидывался назад и косил одним глазом на свой рисунок, чтобы оценить его и, очевидно, довольный, выпускал из трубы густой вьющийся дым.

— Ты про кого?—равнодушно спрашивал он.—А как, няня, рисуют пушку? Это надо дыру и потом... так? И тоже дым, дым, дым...

— Так, ангел мой, так.

— Сама говоришь, а сама не смотришь. Ишь какая! Вот поезд сейчас пойдет... Вагонов много, много.

Он муслил карандаш, чтобы рисовать поезд, и, пригнувшись низко к тетради, выводил целый ряд кружочков.

— Колеса...—шептал он.

— Господи, спаси нас и помилуй!—вздыхала няня.

— Ну, няня! карандаш не пишет,—жаловался Костя.

— А ты его послюни, послюни,—советовала няня.

Потом играли в пьяницы. Костя не умел играть и только открывал карту, а уж няня сама должна была знать, кто кого побил. А она теперь ничего не знала и то все брала себе, то все отдавала Косте, и когда был спор (это Костя знал), совсем не волновалась и равнодушно отдавала тузов. Так играть было скучно.

Когда пили чай, приходила коридорная девушка и как-то странно переглядывалась и переговаривалась с няней. Костя ничего не понимал.

— А разве отравленных-то пуль не бывает?—говорила горничная.—Тут и легкая рана, а верная смерть. И такия бывают, что так все и разворотят. Это мне верно говорили.

— Кушай, Костенька, кушай!—угощала няня, наливая на блюдечко чай такими дрожащими руками, что обливала и стол и колени Кости.

— Что только не выдумают, пропасти на них нет!—ворчала она.—Все выдумывают! Все выдумывают!

— От такой раны кровь портится, делается, как огонь.

Они уходили за перегородку и там долго шептались.

А в это время Костя ел варенье ложкой прямо из банки, или облизывал оставшияся в коробке конфеты, стараясь полакомиться так, чтобы няня не заметила ничего.

Ложились спать рано, и няня уже не спала в своем „каюке", а на маминой кровати, а перед тем, как лечь, уже не разсказывала сказочку, а долго молилась, кланяясь в землю и качая головой, вздыхала, сморкалась и все почему-то подходила к двери и прислушивалась, когда по коридору раздавались спешные шаги.

Бабушка приехала утром, когда Костя был еще в постельке, и сразу спросила няню:

— Есть вести?

— Ничего, барыня, нет. Ничего.

— Бабушка, иди ко мне!—кричал Костя.

— Милый, я с холода. Дай, обогреюсь.

— О чем вы там шепчетесь? Ты мою пушку-то видишь?

— Вижу, голубчик, вижу. Я к тебе сейчас приду.

— А заяц у тебя правда есть, или мама выдумала? Она хитрая!

Бабушка вошла улыбающаяся, ласковая и веселая, села на

Костину постель и долго целовала Костю, пристально вглядываясь в его лицо.

— Как похож на него!—сказала она няне. — Удивительно, как похож.

И она сейчас же опять вышла и не отвечала Косте, когда он ее звал. Няня куда-то побежала, а когда вернулась, в комнате запахло каким-то знакомым лекарством, совсем так же, как последние дни при маме. Костя сам кое-как оделся и выбежал за перегородку.

— Ты чего молчишь? Ты шутишь? — спросил он.—А ты знаешь, завтра мама с папой приедут—и мы... в деревню!

Бабушка лежала на диване и улыбалась.

— А как ты рубашонку надел?—заметила она.—Наизнанку.

Костя поглядел и расхохотался.

— Вот так штука! И пуговиц нет. Это, бабушка, фокус. Хочешь, сейчас будут?

— Баловник! Ведь не умывался,—напомнила няня.

— А вот с пуговицами!—радостно кричал Костя, вывернув рубашку.—А разве их пришивали? Ты видела?

Потом надо было показать бабушке все игрушки, картинки и тетрадь с рисунками.

— А запросить нельзя?—спросила бабушку няня.

— Куда запросить? В Двинск? Да там ли они? А если там, найдут ли так? Адреса-то точнаго нет.

— Ты, смотри, тоже в лазарет не уходи, как мама,— шутил Костя.—Хочешь, я тебе покажу, какой я сильный? Дай руку, я тебе так сожму, что ты...

- Бабушка все-таки куда-то ушла.

— Знаю куда,—лукаво говорил Костя.—Уж знаю!

— Боженьке помолиться, к чудотворной иконе свечку поставить,—делая набожное лицо, разсказывала няня.

— Знаю!—подмигивая и улыбаясь, настаивал Костя.—Думаешь, не догадался?

Он обвил ее шею ручками, отстранил головной платок и, прижавшись губами к ее уху, шепнул:

— Купить мне чего-нибудь добренькаго...

Ночью Костя проснулся от какого-то стука; не открывая глаз, перевернулся на другой бок, чтобы опять спать, но услыхал шаги, шорох, шопот, и нянин длинный, тихий смех. Он открыл глаза и увидел, что за перегородкой светло, а на бабушкиной смятой постели никого нет.

— Что вы там?—сонным голосом крикнул он.—Думаете, я не слышу?

— Разбудили!—испуганно и радостно шепнула няня.

— А ты чего смеешься? Ты, должно-быть, с ума сошла?

— Не сердись, батюшка! Не сердись, милый! Правда, с ума сошла, старая,—сказала няня, появляясь в дверях.—Вот бабушка тебе скажет...

Бабушка, в длинной белой кофте и в туфлях на босу ногу, вошла вслед за няней и села к Косте на постель.

—- Тебе радость, — сказала она, приглаживая его волосы: папа с мамой скоро приедут. Папочка ранен в ногу, но неопасно и почти здоров.

— Зачем ранен?—капризно крикнул Костя.—А говоришь— радость! Ведь это значит, ему больно и кровь идет?

Бабушка немного смутилась.

— Могло быть хуже, голубчик. Вот я и сказала, что радость. Мы боялись, что гораздо хуже.

— Кто его там? Дурак какой-нибудь? Я бы его расколотил.

— Да ты успокойся, милый. Теперь все хорошо.

— Вот тебе и хорошо!

Бабушка пощекотала его шейку.

— Не сердись. Благодари Бога.

Костя брыкнул ногами, сжался и захохотал.

— Не надо, бабушка. Завтра приедет?

— Нет, не завтра, а скоро. Ну, рад?

— Рад,—задумчиво сказал Костя.—Мы теперь с ним вместе будем из пушки стрелять.

— Настрелялся он, родимый,—сказала няня, покрывая одеялом Костины ножки.—Ну, спи теперь с радостью. От сердца-то отлегло... А разве Костенька-то не чувствовал? Он чувствовал.

— Совсем теперь не больно?—спросил Костя, уютно зарываясь в подушку головой.

— Нет... Все теперь хорошо. И вот и папа приедет, и мама приедет, и мы все вместе поедем в деревню,—протяжно говорила бабушка.

— Да уж никак спит?—спросила няня.

Но все вышло не так, как ожидал Костя, готовясь с легкой детской радостью встретить отца и мать.

Мама неожиданно приехала одна, очень усталая, с головной болью и едва напилась кофе, опять стала спешить куда-то.

Не выпуская из своей руки Костину ручку и все оглядываясь на него, она разсказала бабушке, что ее не пустили ехать в одном поезде с папой, а что папа едет с другими ранеными офицерами; что привезти его в гостиницу тоже нельзя, а надо, чтобы он жил в лазарете, но что он все-таки хочет заехать поцеловать Костю, когда его повезут с поезда в лазарет.

— Куда же повезут?—спросила бабушка.

— Сейчас поеду хлопотать, — ответила мама.—Надо куда-нибудь получше и поближе, чтобы не ездить через весь город.

-- Я с тобой поеду его встречать!—заявил Костя.

— Разве можно! — испуганно сказала мама. — Я тебе говорю: он сам к тебе приедет. Не ложись спать и жди.

Вечером она уехала в автомобиле, а Костя стал ждать.

Бабушка надела очки, взяла работу и молча, с строгим лицом, шевелила крючком. Няня ходила по комнате, что-то прибирая и переставляя, но стала совсем безтолковая и куда-то так убрала Костину игрушку, что потом никак не могла ее найти. Костя приставал и к бабушке и к няне.

Он лробовал чем-нибудь заняться, но все было скучно.

— Ага! Идут! — говорил он, прислушиваясь и поднимая палец.

И тогда бабушка переставала шевелить крючком, смотрела поверх очков и точно не дышала, а няня приоткрывала дверь и выглядывала в коридор.

Становилось уже поздно. Костя сидел на кресле, зевал и тер глаза.

— Ага!—изредка говорил он, оживляясь.—Я слышу...—Дверью кто-то хлопнул... Нет.

И вдруг послышался гул, шум, голоса, топот...

Бабушка, как молоденькая, сорвалась с места и побежала к двери.

— Не пускай Костю!—крикнула она няне, а няня сперва заметалась по комнате, а потом сама бросилась к двери и открыла ее.

— Костенька! Отойди подальше! — просила она.—Милый мой, это папа... Это голубчик наш... Несут его по лестнице-то... К нам несут...

Костя взволновался. Он сперва неподвижно остановился среди комнаты, прислушиваясь к приближающемуся шуму и чувствуя, что ему почему-то больно в груди и тяжело дышать; потом ему стало ужасно грустно, потом радостно и опять грустно и, не зная, что делать, он затопал ногами и громко заплакал.

— На наш коридор донесли! —кричала няня.—Костенька, не плачь, милый, не плачь! Сейчас увидишь папу.

Но Костя уже сам выскочил мимо нея в коридор, бросился-было бежать, но сейчас же остановился.

Впереди группы людей по коридору шел на двух костылях незнакомый высокий солдат в шинели, и лицо у этого солдата было тоже незнакомое, обросшее бородой, страдальческое, изможденное.

— Костя! — позвал этот солдат и позвал так нежно и ласково, что у Кости сердце так и прыгнуло— Костюша!

Костя рванулся вперед, но опять остановился. И только когда отец подошел совсем близко, он робко, с стыдливой застенчивостью, поднял к нему глаза, полные слез, жалобно улыбнулся и с глубоким вздохом прижался своим мокрым лицом к жесткой поле шинели.

Niva-1915-2-cover.png

Содержание №2 1915г.: ТЕКСТЪ: Тяжкия времена. Разсказ Л. Авиловой. — Люди, как боги. Разсказ И. Островного. — Месть, Разсказ Б. Никонова. — Две императрицы. Очерк П. П. Гнедича. — Дневник военных действий. К. Шумскаго.—Заявление.—Объявления.—Отклики войны.

РИСУНКИ: На качелях. — Березовая роща.—Из действующей армии (3 рис.).— Английский полевой телеграф в походе. — Английский полевой Телеграф в действии.—Бельгийский наблюдательный пункт.—Бельгийский полевой телефон.—Эрзерум (3 рис.).—Армянский монастырь „Кизыл Банк“, в 15-ти верстах от Эрзерума.—В разоренной Польше. Беженцы поляки из окрестностей Ченстохова в приюте польскаго обывательскаго комитета.—Владелица местечка „Белая-Церковь“ (Киевской губ.) графиня Мария Браницкая.-Королева Ванда.—Полевая почта. Посылки—Письмо пленнаго врага на родину.—Вести от родных.- Германский крейсер „Фридрих-Карл“, потопленный нашими судами в Балтийском море. Английский адмирал Фредерик Старди.—Набег германских крейсеров на мирные жилища прибрежных местностей графства Іорк в Англии (3 рис.).

К этому № прилагается „Полнаго собрания сочинений Д. Мамина-Сибиряка" кн. 1 и первый полулист карты театра военных действий