Франц Лист 1991 №42

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Франц Лист.

(К столетию дня рождения 9 (22) октября 1911 года).

Очерк А. Коптяева.

I.

Франц Лист.
Дом в Веймаре, в котором жил Фр. Лист.

Юбилеи — посмертные экзамены, которые не всякий выдерживает: чем чаще повторяются они, тем больше опасность, что при новой переоценке поблекнет часть славы гения (а то и просто таланта) или даже подымется кардинальный вопрос об его общей ценности. С большим почтением встречаем мы теперь юбилей великаго Листа, для котораго еще не наступила такая поздняя пора: его деятельность слишком близка от нас—лишь двадцать-пять лет отделяют нас от его смерти. Хотя его долголетняя жизнь была украшена достаточным числом чествований, и еще перед самой смертью великий семидесятипятилетний старец был почтен великолепным юбилейным торжеством, но известно, что „юбилеи при жизни“ не допускают критики и потому в счет не идут. Если пропустить десятилетие смерти Листа, настоящий юбилей, почти совпавший с двадцатипятилетием его кончины (18 іюля 1886 г.), является первым посмертным.

Итак, для Листа еще не наступило время переоценки. Я сказал бы даже, что его еще недостаточно оценили, как композитора... Если вагнеровский вопрос решен в принципе, и никто теперь не усомнится в гениальности автора „Лоэнгрина“, то не в таком положении находится автор „симфонических поэм“. Найдутся лица, которые разделят мнение тех, кто ошикал ,,Идеалы“ в Берлине в пятидесятых годах. Статья об „юбилейном Листе“ становится, следовательно, защитительной, почти боевой. Ведь еще недавно в немецкой литературе даже осторожный и опытный Шторк нашел у Листа безстильность, а Оскар Бий выразил сомнение в долговечности его фортепианной музыки. Такия мнения особенно тяжело слушать нам, русским, ибо не нам уж приуменьшать заслуги того, кто явился таким страстным и убежденным пропагандистом русской музыки! Помимо того, самое его искусство, приемы оркестровки, гармонии и ритмики явились богатым источником, откуда черпали русские композиторы: его красивая, страстная каденция улыбнулась Чайковскому, Скрябину, Балакиреву, если взять близкие примеры. Нити, связывающия наш музыкальный быт с Листом, впрочем, еще прочнее: не забуду тех многочисленных наших пианистов и пианисток, которые получили драгоценные указания от него или от его учеников: Тиманову, Сапельникова, Зилоти... Итак, мы находимся в полосе влюбленности в Листа, и если это и не делает нас пристрастными, то все же окрашивает наши мнения о нем в восторженный колорит.

Но удивительное дело! Если мы согласимся на психологический опыт и искусственно удалим этот восторженный налет, то все же почувствуем грандиозность листовской деятельности, ее широкий захват и разносторонность, открытые ею широкия перспективы—и после этого, уже объективно, стараясь устранить все личное и наносное, мы воскликнем: в полном смысле— мировой гений! Величайший пианист всех времен, добившийся современнаго первенства рояля, композитор, создавший новые жанры, настоящий основатель програмной музыки, переложивший, кроме того, на рояль чуть не всю литературу оркестра, песни и оперы, новатор, вызвавший к жизни новонемецкую школу и „Всеобщий немецкий музыкальный союз“, привлекший в пятидесятых годах в свой маленький Веймар все, что было наиболее талантливаго в новых течениях Германии и других стран, возбудивший своими веймарскими постановками громадный интерес к новому искусству; великий друг Вагнера, создавший ему имя и карьеру; остроумный писатель, дополнявший свои исполнения дельными разборами новых явлений искусства; благороднейший человек, делавший чудеса благотворительности и, кажется, никому не отказавший в поддержке—вот что приходит на ум, когда слышишь великое имя: Лист... Я уже не говорю об его легендарных турнэ по Европе (1842—1847 гг.), когда манифестации переносились на улицы, и гениальному виртуозу завидовали короли, только-что приветствовавшие его в своих дворцах. Меня ослепляют и выбиваемые в его честь золотые медали и переливы света в переполненных громадных залах, где он первый осмелился один дать концерт. Когда читаешь все это, думаешь, что имеешь дело с легендой, народным эпосом... Лист—эпоха музыкальнаго искусства; он—собиратель и возбудитель целых музыкальных культур, величайший синтез в истории музыки. Музыка делается в его лице искусством международным, и в его же лице я имею право приветствовать современнаго грека: одновременно творца и воспроизводителя искусства. Пожалуй—еще более, чем грека: не только творил он, но и печатно объяснял то искусство, которое сейчас же воспроизводил.

Можно понять, что с такой колоссальной личностью считались даже враги: Рубинштейн, преподнесший Листу впоследствии титул „позера“, вот что пишет ему в 1854 году: „Я всегда питал большое уважение к Сатане, котораго вижу воплощенным в Прометее, а последняго — в вас! “

Некоторым облегчением при изложении такой разнообразной деятельности служит то, что жизнь Листа очень удобно раскалывается на три периода, по мере того, как он меняет центры своего пребывания. Первый период я назову парижским и преимущественно виртуозным (1823—47 гг.), второй—веймарским, симфонически-новаторским (1847—59 гг.), третий (1859—86 гг.)— церковным и апостольским, при чем Лист делит свое пребывание между Римом, Пештом и Веймаром. Париж — молодость великаго виртуоза, занятаго прогрессом рояля. Веймар— тихая студия новатора-творца, его клич к другим нациям, его призыв к реформе искусства. Рим — красивая католическая молитва души, разочаровавшейся в скорой приемлемости новаго искусства, протест против социальных отеснений (неудача в браке с Витгенштейн) и пальмовая ветвь, протянутая реформе церкви. Пешт—это воспоминания детства, внезапное пробуждение тоски по родине (Лист родился в венгерском местечке Райдинг), сладкая мечта о музыкальном будущем родной Венгрии. И наконец — новый возврат в гётевский Веймар, где молодые смелые голоса учеников и учениц вселяют новому аббату веру в грядущее поколение.

II.

Если вообще художников можно подразделить на три типа: 1) творцов, легко подбирающих формы для своих новых мыслей, 2) великих зачинателей, представителей воли в искусстве, действующих своим личным примером, и 3) собирателей, примеряющих противоречия направлений и дающих в результате великий синтез, то Листа можно отнести к двум последним группам (он не принадлежал ни к одной из них в отдельности); в особенности в первый период говорит в нем великий инициатор и собиратель. Рояль является пропагандистом его требований.

Прежде всего, как выглядел юный виртуоз? Находили, что его черты напоминают святых на картинах старо-немецких мастеров (особенно Дюрера). Указывали даже имя: Іоанн Пфеннинг. В манерах угадывали настоящаго аристократа если не по происхождению, то по воспитанию. За роялем Лист имел восторженный вид: откинутые назад длинные волосы; подергивающияся губы и подвижное лицо; насмешливый взгляд властелина... По внешности его можно было счесть не только за святого, но и за комедианта, но он не был им. Поверхностный наблюдатель мог перепутать комедианта со страстно-увлекающимся венгром, мадьяром и цыганом.

Перед нами — громадное совершенство *) на избранном инструменте: если от предыдущаго поколения получен ничтожный инструмент, то последующему Лист передает совершенно преобразованный и расширенный рояль.

Громадное впечатление произвело на него первое появление Паганини в Парижской опере (1831 г.),—того Паганини, демонические глаза и мрачный вид котораго производили такое страшное впечатление. Масса легенд приурочивалась к судьбе этого артиста, но скрипке раскрыл он неведомые горизонты, раздвинув пределы ее техники до „nec plus ultra“. Шопен, Шуман и Берлиоз тоже были поражены этим колоссальным явлением, но они не были настолько родственны его натуре, как Лист. Последний вернулся с концерта Паганини преображенным: что-то могучее звало его вперед, к новым берегам искусства. До этого он был подавлен тупостью массы, теперь открылись для художественнаго воздействия на нее новые, чарующие горизонты. Нужно было отблагодарить итальянскаго чародея за дивные впечатления: отсюда — блестящий посмертный некролог в „Gazette Musicale“ (1840 г.); отсюда же: сборник листовских „этюдов d’apres Paganini“.

Как же отразился Паганини в Листе, или насколько расширена фортепианная техника великим венгром? „Он стал давать на своем инструменте неслыханные вещи: скачки, на которые никто не отваживался раньше, сочетания, которые казались недопустимыми по акустике... Тремоло квинт на фортепианных низах, напоминающия литавры; использование семи октав в наложенных друг на друга аккордах; частое употребление для полноты звука интервала децимы; перебрасывание низких и высоких нот для более тонких оттенков; реалистическое употребление тремоло и глиссандо; переплетение рук частью для того, чтобы придать окраску мелодии, частью для того, чтобы через разделение добиться удвоенной силы, чуть ли не оркестровой. Лист — последняя ступень возможной для рояля индивидуализации, начатой Гуммелем, продолженной Шопеном. Три нотных стана вместо двух... Фактически две руки исполняют пьесы, предназначенные для трех. Музыка опять стала цельным звуковым телом, как при первых начатках, сделавшись из всеобщей—фортепианною. Выполнена историческая миссия... „Doigtee“ Листа — безпощадный оппортунизм. Гаммы он берет одним пальцем во время трелей, меняет их несколько раз... Вместо академических правил— эффект момента, творчество под импульсом выразительности!“ (Bie, „Das Klavier“).

Влиял на Листа также гений Берлиоза, автора „Фантастической симфонии“, дивно переложенной им на рояль. Этот первый програмный музыкант Европы звал его к ломке существующих музыкальных форм: бурные, мрачные, трагическия стороны романтизма воспринимал здесь Лист *).

Но вот точно из мрачных туч показался месяц. То — нежный профиль поляка Шопена, котораго Лист выбрал себе в друзья. Опять влияние, но здесь романтизм воспринимается в нежных, мягких сторонах, как грация и изящество. Листа поражает в Шопене уменье сказать многое с большой силой выражения на десяти строчках. Совершенство в маленьких формах, проникнутое глубоким чувством и мерою— вот Шопен. Его золотая мера благодетельно повлияла на необузданный и расплывчатый гений Листа. Все ясно у Шопена. Нет фантастичности, а между тем так много фантазии; нет ничего, вздымающагося к небу, но само голубое небо перед нами, да еще очищенное от мрачных туч. Удивительно нежная душа и гармония чувства говорили в Шопене и тем самым передавались его другу, написавшему лучшую свою книгу именно о нем.

III.

Карикатура, как говорят, — сестра успеха: даже самые ехидные карикатуры доказывают только популярность изображеннаго. Можно себе представить, какая масса карикатур была связана с таким крупным явлением, как Лист. Вот знаменитая „насмешка” Дантана (из коллекции Манскопфа во Франкфурте): Лист сидит за роялем; видно, точно с помощью ренгеновских лучей, все строение его тела; он необыкновенно тощ, а длиннейший фрак кажется продолжением его длинных волос.

А вот карикатура 1842 года: сидящий у рояля Лист окружен массою фантастических образов, связанных с исполненными им пьесами: тут и скачка Фауста с Мефистофелем в бездну и два шабаша: на Брокене и классический, и Дон-Кихот; маленькие человечки смешались с чертенятами и смотрят на гения снизу вверх; а вдали, совсем вдали, стоят венгерские полки со знаменами...

Всего смешнее карикатура: „генерал-бас побежден Листом“: мы видим великаго виртуоза, несущагося в воздухе с пикою, пронзающею „контрабас с головою французскаго адмирала“, который пробует защититься луком из сверхчертных нот и триллера; внизу — целая армия чертенят, заполонивших два нотных стана; тут и конница из тридцать вторых нот и мелкая пехота — из шестьдесят четвертых, и диэзы, которых несут группами, и стремительный бег восьмых в пропасть; триллеры на секстах изображены более крупными чертями; в стороне—какой-то страшный взрыв, при чем в воздухе видны: бекары, паузы, диэзы, восьмушки, бемоли, летящие вверх в ужасном вихре; а вот и целые аккорды, имеющие вид прицеливающихся стрелков... И над всем этим миром царит Лист! Фантазия художника разошлась вовсю, и в результате — самая оригинальная и сильная карикатура на Листа.

Критическим моментом в его карьере было появление Тальберга. В 1836 году, в Женеву, куда он скрылся с графиней д’Агу от любопытства толпы, пришла весть о новом виртуозе— Сигизмунде Тальберге, одержавшем в Париже большия победы. Говорили о колоссальности его техники, о том, как красиво и ново обрамляется у него мелодия, оттеняемая большим пальцем на фоне арфообразных арпеджий на протяжении всего рояля. Тальберг (происхождением из Вены) — действительно выдающееся явление европейской виртуозности; это был очень сильный техник, но средний художник, что сейчас же распознал Лист, когда услыхал его и просмотрел его сочинения.

Во всяком случае в Париже образовались партии: за Тальберга и за Листа, Этим двум выдающимся виртуозам пришлось столкнуться на благотворительном концерте 1837 года в салоне принцессы Belgiojoso. Билеты все были проданы, несмотря на стоимость в 40 франков. Оба виртуоза встречены с энтузиазмом. После концерта одну даму спросили: „Кто же первый пианист мира?“ Она ответила: „Тальберг!“, а когда последовал испуганный вопрос: „А Лист?“—в ее голосе послышалось восхищение: „Лист—единственный!“

Вот как рисует один современник этот концерт: „Тальберг—сама элегантность и аристократичность. Без малейшаго шума садится он после полнаго достоинства, несколько холоднаго, поклона за инструмент. В течение всей пьесы ни малейшаго жеста! Никакой игры лица, ни одного взгляда в публику! При громе аплодисментов он лишь почтительно наклонял голову. Внутреннее волнение выражалось лишь в сильном приливе крови к лицу. Лист казался объятым вдохновением уже с самаго начала, с первой же нотой выказывая в полном блеске свой талант, подобно расточителю, бросающему свое золото полными руками; от его исполнения шли ослепительные лучи, энергия его не покидала в течение всей пьесы, и его страсть оставалась такою же до конца. Талъберг начинал медленно, ровно, спокойно. Постепенно оживлял он свою игру, делал ее энергичнее и, преподнеся эффектное „crescendo“, давал огненный финал... Когда играл Лист, то казалось, что воздух наполнен электрическими искрами, слышен был гром, видны были зигзаги молний! От игры Тальберга получалось впечатление моря, полнаго света и блаженства!“

Нет возможности разсмотреть все виртуозные подвиги Листа, но несомненно в эпоху его блестящих виртуозных турнэ особенно удачны были концерты в Берлине и Петербурге. Цикл 21 берлинских концертов закончился таким триумфом, какого нечего искать в карьере другого артиста. 2 марта 1842 г. был последний концертъв „Опере“, а на следующее утро—еще „Matinee“ в зале отеля: Лист играл уже в дорожном костюме. По окончании концерта его дожидался экипаж, запряженный шестеркой; при самом выходе виртуоза из отеля его приветствовала толпа кликами „эльен!“ Университет прислал почетный эскорт; Лист занял место возле „сениоров“. Студенческия корпорации были представлены всадниками в средневековых костюмах; за ними—30 экипажей студенчества... и более сотни от публики. Повсюду встречала виртуоза громовыми приветствиями запрудившая улицы толпа. Даже двор присутствовал в городе, чтобы посмотреть на такое невиданное зрелище. Вот что писал известный Рельстаб:

„Не подобно королю, а как сам король, ехал он (Лист), окруженный радостной толпою, как король непреходящаго царства духа. Его пребывание в Берлине было событием общественной жизни!..“

В Петербурге Лист дал шесть концертов в 1843 году с громадным успехом. Им восторгался Глинка, восторгался Ленц, восторгался придворный мир во главе с графом М. Виельгорским. Самого Листа увлекли уже тогда сочинения Глинки—и этим была положена основа его дальнейших увлечений русской музыкой в последний период его жизни. Особенно понравилась у нас его поэтическая передача Шопена.

ІV.

„Лист и женщины“ может составить предмет целой книги, но я укажу лишь тех из красавиц, которые оставили на душе Листа более или менее значительный след. Прежде всего интересно мнение княгини Витгенштейн, духовно завладевшей великим виртуозом с конца сороковыхь годов (о ней будет сказано особо): „Листу было необходимо постоянное присутствие той или другой женщины; он нуждался даже в нескольких, как будто и здесь видел оркестр и полифонию!“

Итак, из кого же состоял букет красавиц, украшавших жизнь современному Прометею? Мне приходится указать сначала на первую любовь виртуоза (в 1827 году)—на нежную аристократку графиню Ст.-Кри; последняя безумно полюбила своего преподавателя рояля, но все было разстроено ее отцом, гордым патрицием: изгнанный из его дома, Лист мог встретить свою Каролину лишь через 16 лет; она уже была замужем и, конечно, несчастлива.

Такая романическая любовь к молодой девушке сменилась светскими связями с замужними дамами. В 1833 году мы видим Листа у ног восхитительной графини Лапрюнаред, которая увозит его в свой альпийский замок. Гораздо большее значение имела сменившая ее в 1834 году графиня д’Агу, от которой Лист имел троих детей: сына Даниэля и двух дочерей (одна из них—Козима — вышла впоследствии за Р. Вагнера). Это была очень красивая, очень умная и чрезвычайно энергичная женщина: она сама заставила Листа бежать с нею в Женеву и сама же перенесла свои вещи к нему в отель... Говорили, что Лист похитил ее в рояле; но для нея это не было необходимостью, ибо она смело оборвала свои парижския отношения. Впоследствии Лист нашел в ней массу недостатков и, разъезжаясь с нею, писал романс:

„Отравой полны мои песни!“, но несомненно, это была образованная, талантливая особа, впоследствии блестяще писавшая под псевдонимом Даниэль Штерн.

Музыку она едва ли понимала (из сочинений Листа ей более всего нравились парафразы на „Гугеноты“), но на творчество Листа несомненно влияла своею красотою, своим художественным духом: под ее чарами написана в Велладжио первая „Соната по Данте.“

Еще во время своей связи с д’Агу Лист духовно сблизился с Жорж-Занд: эта женщина сыграла в его жизни роль могучаго духовнаго импульса... Он часто ездил вместе с д’Агу к ней в замок Ноган, и тогда начиналась усиленная духовная деятельность: обе женщины работали над новыми своими романами, а Лист делал свое знаменитое переложение на рояль бетховенских симфоний. В своих письмах в „Gazette musicale“ великий виртуоз говорит об одной экскурсии, предпринятой вместе с Ж.-Занд в Шамуни (Швейцария): мужские экцентричные костюмы знаменитой писательницы и ее детей произвели переполох в отеле, где они остановились, и бедный хозяин все считал свои серебряные ложки, думая, что видит перед собой контрабандистов... Общий приговор для Жорж-Занд у Листа вышел однако ужасным: „Ей было приятно поймать бабочку сеткою, приручить ее (она затворяла ее в гербариум с ароматическими цветами и травами) — это был любовный период. Затем она сажала ее на иголку и заставляла мучиться в смертельной агонии — это было прощание, которое всегда от нея исходило. Она получала таким образом „объект“, который и эксплоатировала в героической галлерее своих романов“.

V.

В 1847 году европейское общественное мнение было поражено, как громом, известием, что Лист прекращает свои публичные концерты. Действительно, концерт в Елисавет-граде был последним его концертом в жизни! Многие объясняли решительный шаг тем, что, с одной стороны, княгиня Витгенштейн, под влияние которой Лист подпал как раз в это время, принудила его отдаться творчеству, быть-может, с женской хитростью, думая, что здесь он не встретит столько поклонниц, как в виртуозной карьере; с другой стороны, полученное Листом место чрезвычайнаго капельмейстера в Веймаре принуждало его отдаться оркестру.

Великим виртуозом действительно овладела жажда творчества, свою виртуозную карьеру он уже перерос. Настоящаго обрыва, впрочем, не последовало: художник, творивший раньше за роялем, менял, в сущности, лишь форму творчества. Его положение было совсем другим, чем его собрата —Шопена: тот высказался сразу, как виртуоз и как композитор. Листовский виртуозный профиль обозначился вполне, композитор же отстал и только теперь готовился развернуться.

Несомненно, что Лист мог воскликнуть вместе с Наполеоном:„мое сердце ненавидит как обычную радость, так и обычную скорбь!“ — виртуозные успехи стали ему казаться мелкими, ничтожными. Да венгерский музыкант и не мог не сознавать печальнаго положения тогдашних артистов: еще в тридцатых годах, в Женеве, он обратился к публике со статьей „De la situation des artistes“. Здесь он говорит о приобретенной им блестящей славе, которая однако не в состоянии помешать его заступничеству вообще за артистов. Почему третируются они публикой en canaille? Ведь мелочная корысть его собратьев и отсутствие у них художественнаго убеждения извиняют публику лишь отчасти! И вот он говорит теперь то, что не осмеливались сказать его забитые коллеги: у публики нет права эксплоатироват и унижать художника. Лист обращается к консерваториям, лирическим театрам и музыкальным обществам, чтобы они сплотились и противопоставили художественную гордость публичному легкомыслию!

Произведения Листа за парижский период (Лист писал тогда почти исключительно для фортепиано) можно подразделить на четыре группы: к первой нужно отнести переложения на рояль, ко второй—парафразы и фантазии. В третью группу войдут те из самостоятельных произведений, которые имеют форму этюда, и наконец в четвертую—пьесы описательнаго или програмнаго характера. В сущности, на всех этих группах лежит печать этюда, но я не последую все-таки за Бие, приводящим все и вся у Листа к принципу этюда.

Обыкновенно, о простых переложениях умалчивается, но аранжировки Листа симфоний Бетховена и Берлиоза (фантастическая) до такой степени художественны, что их нельзя пройти молчанием. Не нужно забывать, что даже Шуман написал свою большую статью о „фантастической симфонии“ Берлиоза не на основании партитуры, а на основании листовскаго клавира в две руки. Симфонии Бетховена стали в мощных руках Листа настоящими фортепианными сочинениями.

Очень интересно предисловие Листа к их переложению: „автор будет вполне удовлетворен, говорится там, если его работу сочтут за труд ловкаго гравера или переводчика“; настоящая работа предпринята, по его словам, лишь в виду прогресса фортепианной механики, позволяющаго перелагать на рояль весь оркестр, только без оттенков колорита. В этом отношении его труд, несомненно, разнится от предыдущих.

„Фантазии на любимые мотивы различных опер“ были очень распространены в листовское время: стоит только обратиться к трудам Тальберга, Герца, Делера и др. Но в своих „фантазиях“ и „парафразах“ Лист преследовал совсем иные цели: ему не было никакого дела до „motifs favoris“ — он давал новое художественное произведение, так сказать, синтез популярной оперы: ее нумера располагаются у него в таком порядке, чтобы было ясно логическое развитие драматической картины. ГИомимо этого, листовская манера обращения с оперными мотивами—чисто-симфоническая; в его фантазиях — такое мудрое полифоническое сплетение мотивов, какое и не снилось его современникам. Все эти черты вы встретите в фантазиях на „Гугенотов“, „Роберта“, „Фенеллу“, „Лючию“, „Риенци“; „Пиратов“, „Дон-Жуана“ и т. д. Идея драматическаго контраста выражена здесь с присущим Листу мастерством. Особенно в „Роберте“ выложен композитором весь арсенал фортепианной техники, чтобы произвести должное демоническое впечатление... Адским вальсом дается здесь основное настроение; в качестве контраста приведена „мольба отца“, которая скоро уже обвивается вальсом монахинь...

Переходом к самостоятельным творениям Листа могут служить венгерския „рапсодии”. которые получили окончательную обработку в следующие периоды. Прибавлю, что лучшими среди них являются: вторая (c-moll) с знаменитой „фриской“, „пештский карнавал“ и посвященная Бюлову тринадцатая.

(Окончание следует).

Окончание в №43, 1911 г.

Niva-1911-42-cover.png

Содержание №42 1911г.: ТЕКСТЪ: Заколдованный круг. Повесть В. Тихонова. (Продолжение.)—Никогда. Стихотворение М. Лапиной.—Франц Лист. Очерк А. Коптяева.—И. С. Никитин.Яркия кометы. Очерк Н. С. Павловскаго.—Переворот в Китае (Политическое обозрение). — Юбилейная выставка в Царском Селе.—К рисункам.—Смесь.—Объявления.

РИСУНКИ: Стихает. —У святого колодца.— Король Эрик и Карин Монсдоттер.—Акварели С. Соломко. XXX выставка картин Общества Русских Акварелистов в С.-Петербурге (5 рисунков).—Франц Лист (2 рисунка).—И. С. Никитин (2 портрета и 3 рисунка).—Яркия кометы (1 рис.).—Юбилейная выставка в Царском Селе (4 рисунка).—Памятник Петру I на Большой Охте.

К этому прилагается „Полнаго собрания сочинений Ант. П. Чехова" кн. 10.