Благополучiе №52 1911

From Niva
Jump to: navigation, search

1911-52-1-stihotvorenie.png

Благополучiе.

Разсказъ А. Будищева.

(Окончаніе).

1911-52-2-bukvica.pngозвратившись домой, Столбушинъ сказалъ женѣ:

— Духовной я не сдѣлалъ. — Какъ хочешь, — отвѣтила та и пожала плечами.

"Как хочешь! А зачѣмъ глаза разсердились? “— подумалъ Столбушинъ. Послѣ недолгой паузы онъ сказалъ:

— Да ты не бойся, я черезъ двѣ недѣли опять въ городъ поѣду. Тогда все оформлю.

— Какъ хочешь, —снова повторила жена.

Черезъ двѣ недѣли Столбушинъ дѣйствительно вновь поѣхалъ въ городъ, но и на этотъ разъ, поговоривъ лишь съ нотаріусомъ, онъ духовной не сдѣлалъ. Два дня онъ поджидалъ, что Валентина Михайловна спроситъ его о результатѣ этой его поѣздки, и горѣлъ от какого-то еще новаго для него злораднаго чувства. Но Валентина Михайловна по этому поводу не обмолвилась даже и легкимъ намекомъ. И это опять-таки его разсердило. Потерявъ всякую надежду дождаться от нея разспросовъ по этому поводу, онъ наконецъ не выдержалъ и однажды за вечернимъ чаемъ сообщилъ ей, злорадствуя своему обману:

— А я вѣдь духовную-то сдѣлалъ! Оставляю все тебѣ одной! Слышала?

И пытливо глядѣлъ въ ея глаза. А Валентина Михайловна думала въ эту минуту:

"Что мнѣ ему сказать? Поблагодарить—гнусно. Промолчать совсѣмъ—тоже какъ будто нехорошо! Что же мнѣ ему сказать? “ Растерявшись посреди противорѣчій, она кончила тѣмъ, что и теперь уныло повторила:

— Какъ хочешь!

Онъ злобно подумалъ: "А я ничего не хочу“. И сказалъ вслухъ:

— Поблагодари хоть меня-то!

Изъ глазъ Валентины Михайловны закапали тихія слезы. Низко опустивъ голову, она молчала. Съ первыхъ дней августа недугъ Столбушина видимо быстрымъ ходомъ пошелъ впередъ. Онъ исхудѣлъ еще больше, точно весь высохъ. Кожа его лица стала темно-сѣрой и морщилась въ глубокія складки. Часто теперь тошнило его даже и от жидкой пищи, и къ болямъ въ желудкѣ присоединились теперь мученія от голода. Его мозгъ безпрерывно думалъ о пищѣ, и въ дремѣ ему грезились дымящіяся груды ростбифа, бѣлоснѣжное тѣло поросенка, залитаго сметаной, пахучія тушки жаренаго гуся, начиненнаго капустой, жирная слойка яблочныхъ пироговъ, сѣрыя зерна осетровой икры, осыпанныя зеленымъ лукомъ. И, томимый этими искушеньями, онъ тяжко стоналъ. Порой онъ не выдерживалъ искушенья и, проснувшись среди ночи, шелъ босой, осторожный, какъ воръ, въ столовую къ буфету, какъ Песъ, по запаху отыскивалъ припрятанные послѣ ужина куски и, давясь, содрогаясь, набивалъ ими ротъ, чтобы вскорѣ же упасть въ припадкѣ удушливой рвоты, пугая дикими вскрикиваньями весь домъ, оглашая тьму точно звѣринымъ ревомъ. Чтобы не мучить себя зрѣлищемъ, какъ ѣдятъ здоровые люди, онъ обѣдалъ уже одинъ у себя въ спальнѣ, безвкусно и съ гримасой глотая бульоны, похожіе на лѣкарство, жидкіе кисели, кашицы прѣсныя, какъ вата. А иногда, встрѣтясь съ Ингушевичемъ Вечеромъ, онъ ни съ того ни съ сего спрашивалъ его, блестя жадными глазами:

— Вы чего ѣли сегодня за обѣдомъ?

И, когда тотъ, пряча от него глаза, почти конфузясь, отвѣчалъ ему:

— Индюшку, — онъ начиналъ ненавидѣть Ингушевича всѣми силами души за то, что тотъ еще могъ ѣсть жареныхъ индюшек .

Потихоньку от жены онъ цѣлыми часами читалъ норою поваренную книгу, выбирая мѣста, гдѣ описывались самыя тяжелый, трудно-переваримыя блюда И представлялъ себя самого въ положеніи волка, умирающаго от голода рядомъ съ только-что зарѣзаннымъ, жирнымъ и еще дымящимся бараномъ. Характеръ его сталъ до того мелко-придирчивымъ, раздражительнымъ и нуднымъ, что Валентина Михайловна, теперь уже не стыдясь своихъ думъ, порою мысленно вздыхала:

"Хоть бы его Богъ прибралъ скорѣе! “

И, къ своему ужасу, какимъ-то вновь народившимся въ немъ чувствомъ онъ ясно читалъ въ ней эти ея мысли и скрежеталъ зубами, коченѣя от гнѣвнаго холода. Впрочемъ, теперь онъ всегда зябъ, и его спальню ежедневно протапливали на ночь передъ самымъ его сномъ.

Черные были эти его сны.

IX.

Утромъ за чаемъ, въ день зачатія Іоанна Крестителя, 23 сентября, Ираклій крѣпко повздорилъ съ поваромъ. Споръ возникъ на богословской почвѣ. Поваръ, особенно чтившій Крестителя, высказалъ, что день зачатія празднуется, какъ одинъ изъ двунадесяти праздниковъ.

— Ты подумай, — кричалъ поваръ на всю кухню, потрясая передъ Иракліемъ указательнымъ перстомъ: —ты подумай только, кто обѣщанъ міру въ этотъ день? Предтеча! Такъ какъ же это не двунадесятый праздникъ?

— И все-таки это не двунадесятый праздникъ! — стоялъ на своемъ Ираклій. — И даже совсѣмъ не праздникъ. Давайте провѣримъ по календарямъ! Хотите?

— Нѣтъ, ты подумай, кто обѣщанъ міру, — кипятился по­варъ. — 23 сентября! Конечно, этотъ день чиномъ поменьше Благовѣщенья, но все-таки огромный праздникъ.

Въ полемическомъ задорѣ возвеличивая значеніе Крестителя, котораго, впрочемъ, Ираклій совсѣмъ и не умалялъ, поваръ высказалъ мысль, что и мать Крестителя была тоже "въ родѣ какъ дѣва“.

На что Ираклій презрительно, какъ показалось повару, хмыкнулъ губами и задалъ ему фарисейскій вопросъ:

— Что значитъ ваше выраженіе "въ родѣ какъ дѣва“? Выражайтесь абсолютнѣй! Эти-то его слова собственно и послужили началомъ самой необузданной ссоры. Ибо поваръ послѣ этихъ его словъ побагровѣлъ всѣмъ лицомъ и, задыхаясь, выкликнулъ:

— Да что ты магометанинъ? идолопоганникъ? или столовѣръ?

А Ираклій бѣшено завизжалъ:

— Я, по-твоему, идолопоганникъ? Самъ-то ты іезуитъ!

Послѣ этого поваръ позволилъ себѣ замахнуться на Ираклія тяжелой кастрюлей, и Ираклій бомбой выскочилъ изъ кухни, смертельно напугавшись. Отѣ стыда за это бѣгство и трусость гнѣвъ Ираклія возросъ, и онъ неистово крикнулъ въ окно повару:

— Вавилонская блудница!

На что тотъ отвѣтилъ, высунувъ въ окно побагровѣвшее лицо:

— Я тебѣ за Ивана Крестителя бакенбарды-то расчешу! Снова ощутивъ смертельный испугъ послѣ этой угрозы повара, Ираклій, сѣменя ножками, побѣжалъ къ Валентинѣ Михайловнѣ и, задыхаясь, сказалъ:

— Барыня, онъ меня убить хочетъ.

— Кто этотъ ужасный онъ? — спросила Валентина Михайловна, улыбаясь.

— Поваръ. Онъ меня кухоннымъ ножомъ зарѣзать можетъ. Ножи-то у него вонъ какіе!

— Да за что онъ васъ зарѣжетъ? —опять улыбнулась Валентина Михайловна.

— А если онъ считаетъ меня за идолопоганника?

Валентинѣ Михайловнѣ пришлось итти въ кухню и мирить Ираклія съ поваромъ. Сегодня потихоньку от мужа она позвала къ обѣду гостей, а ссора прислуги могла помѣшать благополучно обѣда. Добившись какъ будто самаго искренняго примиренія и заказавъ обѣдъ, она прошла затѣмъ къ мужу.

За эти послѣдніе дни она часто раздражалась на него и потому чувствовала себя сейчасъ страшно виноватой передъ нимъ. Да и секретное от него приглашеніе на сегодня гостей тоже удручало ее. Столбушинъ сидѣлъ за письменнымъ столомъ въ кабинетѣ и сосредоточенно подсчитывалъ что-то, когда она вошла къ нему. Лежавшій передъ нимъ листъ бумаги былъ весь испещренъ кривыми цифрами. И весь видъ мужа показался Валентинѣ Михайловнѣ ужаснымъ. Втянутыя внутрь, покрытыя зловѣщими буро-сѣрыми пятнами, щеки его походили на щеки окоченѣвшаго трупа. Увядшія губы обвисали въ злой, похожей на маску, гримасѣ, глаза глядѣли холодно, жестко и, пожалуй, какъ-то до жуткости проникновенно. Казалось, онъ все видѣлъ теперь, каждую самую затаенную мысль посторонняго ему человѣка, все зналъ, все до самыхъ глубинъ и все тяжко, удушливо презиралъ.

— Ну, что... что скажешь? —чуть пошевелилъ онъ губами, слабо кивая женѣ.

Та смотрѣла на него молча. Ее всегда розовое, радостное и полное жизни лицо какъ-то потухло, точно одно его дыханіе уже убивало жизнь. Безконечная жалость къ нему проснулась въ ней. Ей захотѣлось стать передъ нимъ на колѣни, прижаться къ его рукамъ и покаяться передъ нимъ въ самыхъ затаенныхъ, мимолетныхъ думахъ. Сказать ему, слезами купивъ прощеніе: "Вотъ и на сегодня, потихоньку от тебя, я пригласила въ домъ твой гостей, потому что мнѣ наскучило цѣлые мѣсяцы быть при тебѣ сидѣлкой! Прости меня за мою слабость! “ Но въ то же время ее томила мысль: "Да развѣ же можно говорить о такихъ вещахъ? Въ особенности съ нимъ. “

Онъ вдругъ стряхнулъ съ губъ гримасу и сказалъ:

— Въ эти послѣдніе дни я видѣлъ, тебѣ скучно со мной, ты хоть проѣхалась бы куда-нибудь...

— Нѣтъ, не скучно, — отвѣтила она: —мнѣ нисколько не скучно.

— Ну, какъ не скучно! —Онъ поморщился, втягивая и безъ того впалыя щеки.

— Бытъ подлѣ тебя, это—моя обязанность, —настойчиво повторила она.

— Скучная обязанность, — исправилъ онъ ее.

Она опустилась въ кресло, ощущая во всѣхъ членахъ неловкость, точно она выходила на сцену.

— Я зашла къ тебѣ, чтобъ справиться о твоемъ здоровьѣ, — сказала она, пытаясь сдѣлать свои глаза привѣтливыми, между тѣмъ какъ ее томили ужасъ, тоска и скорбь. Онъ ничего не отвѣтилъ и понуро молчалъ. Можно было подумать, что онъ дремлетъ. Она почувствовала холодъ въ рукахъ и боялась пошевелиться. Онъ какъ-то перевалился на бок , вскидывая ногу на ногу и сипя.

— Ты, конечно, —вдругъ заговорилъ онъ: —выйдешь замужъ, когда я умру, и хорошо сдѣлаешь, конечно. Ты еще такъ молода и такъ... прекрасна, — съ трудомъ выговорилъ онъ это послѣднее слово: — но я хотѣлъ бы обратиться къ тебѣ съ большою просьбой...

Онъ сипло задышалъ, видимо, борясь съ собою и волнуясь.

"Съ какою просьбой? “—хотѣлось спросить ей, но губы не повиновались, ей было тяжко и страшно.

— Я хочу просить тебя не выходить замужъ, — выговорилъ онъ: — только за...

Онъ замолчалъ, ибо его губы свернулись въ непреодолимую гримасу.

Ей стало холодно от ожиданія и тоски.

— Ты за кого хочешь, выходи замужъ, —поправился онъ: — но только не... за Ингушевича, —наконецъ выговорилъ онъ, видимо, съ трудомъ одолѣвъ препятствіе. —Я прошу тебя, —выговорилъ онъ почти съ мольбой. Она молчала, потупивъ глаза, блѣдная, оцѣпенѣлая.

"Почему? —хотѣлось спросить ей съ тоскою. —Почему? “

Но она тягостно молчала, безсильно опустивъ обвиснувшія руки, словно погружаясь въ холодную, темную и жуткую пустоту.

— Ты мнѣ не можешь дать обѣщанія на этотъ вопросъ? — опять спросилъ онъ почти вкрадчиво, словно ползая по ней умоляющимъ взоромъ. И, свильнувъ глазами, продолжалъ: —видишь ли, я считаю Ингушевича слишкомъ для тебя неподходящимъ, слишкомъ молодымъ, слишкомъ непрактичнымъ, что ли, слишкомъ мелкимъ по его коммерческой фантазіи...

Онъ замолчалъ, обезсилѣвъ, уставясь на ея лицѣ упрямымь неподвижнымъ взоромъ.

— Видишь ли, —заговорила она послѣ долгой-долгой паузы, чувствуя, что надо прервать молчаніе, заминаясь на словахъ: — я никогда серьезно не думала ("развѣ и не думала“? —мелькнуло въ ней), —да, не думала, выйду ли я замужъ, а тѣмъ наипаче—за кого именно. —Ее губы сердито передернулись.

Онъ не сводилъ съ нея глазъ.

— Но если ты хочешь, если это тебя можетъ успокоить, —заговорила она вновь: —хотя я, право же, удивляюсь этому твоему вопросу и даже нахожу его для себя оскорбительнымъ, но если хочешь, я даю тебѣ это обѣщаніе... съ легкимъ сердцемъ, —добавила она съ поспѣшностью.

— Да? —спросилъ онъ, но уже равнодушно, тускло и вяло.

"Солгала, — подвелъ онъ мысленно итогъ: —спокойненько, вѣжливо и учтиво солгала! “ Весь интересъ разговора для него, видимо, окончательно потухъ. Но онъ все-таки сказалъ ей еще нѣсколько вялыхъ словъ:

— Пожалуйста, сочти мои слова за глупый капризъ больного. И постарайся забыть ихъ. Я не хочу обременять тебя никакими просьбами, уходя отсюда... Зачѣмъ? Къ чему?

Выходя изъ кабинета, она думала:

"И вотъ онъ опять отравилъ мнѣ весь день на сегодня, злой отравой отравилъ... О Боже! “

А онъ, подсчитывая цифры, думалъ:

"Если она получитъ только свою законную седьмую часть, и то это составить цѣлое состояніе... Заживетъ припѣваючи... А онъ будетъ въ это время гнить въ страшной и смрадной могилѣ“.

Склонясь надъ листомъ, онъ опять зачертилъ какія — то цифры.

Къ часу дня стали собираться гости. Первымъ пріѣхалъ ближайшій сосѣдъ, Померанцевъ, худой и длинный, съ женою и братомъ Кокочкой, восемнадцатилѣтнимъ юношей, ученикомъ театральной шкода. Затѣмъ докторъ Власовъ, затѣмъ дѣвицы Грутневы и затѣмъ молодящійся старичок Замшевъ, съ крашеными усами, но умный и интересный собесѣдник . Вскорѣ вся эта оживленная и болтливая компанія съ шумомъ была водворена Валентиной Михайловной въ столовой, гдѣ быстро былъ накрыть столъ къ завтраку. Къ завтраку былъ позванъ и Ингушевичъ. За столомъ размѣстились съ хохотомъ и возней, ибо Зам­шевъ все хотѣлъ сѣсть между двухъ дѣвицъ Трутневыхъ—Шурочкой и Мурочкой, а тѣ болѣе предпочитали имѣть своимъ сосѣдомъ Кокочку.

— Барышни, милыя барышни, — кричалъ Замшевъ, проворный и шустрый, несмотря на свой почтенный возрастъ: — ей — Богу же, я много моложе Кокочки. Ей-Богу же, у меня лаже зубки еще не прорѣзались, а тѣ, что видите въ моемъ очаровательномъ рту, честное слово, вставные!

— Ф-фи, —какая мерзость! —махали на него руками Шурочка и Мурочка: —вставные, ф-фи!

— И нисколько не мерзость, —шутливо защищался Зам­шевъ: —почему мерзость? Мнѣ дѣлалъ ихъ лучшій дантистъ Вѣны, и, поглядите, они великолѣпны, какъ жемчугъ! Лермонтовская царица Тамара позавидовала бы моимъ зубамъ!

— А сколько вамъ лѣтъ? —скажите по правдѣ, по чистой правдѣ, — бойко насѣдала на него Шурочка, сверкая карими глазками.

— По правдѣ? —шумѣлъ Замшевъ. —По правдѣ, если цифру моихъ лѣтъ прочесть по-арабски, справа налѣво, то мнѣ всего 15 лѣтъ. Ей-Богу!

— Значитъ, вамъ 51? О-о! — дѣлала Шурочка страшные глаза. —О-о!

— Охота же вамъ при чтеніи пользоваться пріемами кислой Европы, —отшучивался Замшевъ: —я предпочитаю Восток .

Кокочка, поглядывая на Шурочку, насмѣшливо продекламировалъ:

Нѣтъ, не дряхлому Востоку

Покорить меня...

— Э-э, —Замшевъ погрозилъ ему пальцемъ, весь полный юношескаго задора: —а вы помните, что слѣдуетъ далѣе:

Не хвались еще заранѣ, —

Молвилъ старый Шатъ...

Упрямо усаживаясь подлѣ Шурочки, онъ шепнулъ ей на ухо:

— Если вы захотите меня поцѣловать, то не бойтесь: мои усы подкрашены не пачкающей краской — крошечный флакончик стоитъ семь пятьдесятъ...

— Ф-фи, ф-фи, ф-фи, —затряслась от смѣха Шурочка: —у него и усы крашеные...

— Но сердце неподдѣльное, вотъ въ чемъ вся суть, —смѣялся и Замшевъ.

Глаза Шурочки глядѣли уже на него радушно и привѣтливо. Ей было весело съ нимъ. Кокочка замѣтилъ это и сдѣлалъ гримасу наивно-святой грусти, какъ Орленевъ въ роли Ѳеодора Іоанновича. Ингушевичъ сидѣлъ за завтракомъ рядомъ съ m-me Померанцевой, полной и томной, съ отуманенными глазами, а Власовъ рядомъ съ Валентиной Михайловной. Но Валентина Михайловна чувствовала на себѣ порою мягкій и длительный, точно что-то желающій сказать ей, взоръ Ингушевича, и вся содрогалась подъ нимъ въ невѣдомомъ чувствѣ. И, опустивъ глаза, она тогда ближе склонялась къ Власову и старалась вся погрузиться въ разговоръ съ нимъ.

Оживленіе за столомъ росло. Звонче и радостнѣе хохотали мужчины, ярче и радушнѣе свѣтились глаза женщинъ. Кокочка, отчаявшись остановить на себѣ вниманіе Шурочки, очевидно, уже совершенно поглощенной болтовнею съ Замшевымъ, во-всю старался завлечь Мурочку и находилъ теперь ее даже много интереснѣе сестры.

Послѣ завтрака всей гурьбой пошли въ садъ, гдѣ качались на качеляхъ, играли въ жмурки, въ горѣлки и состязались въ стрѣльбѣ изъ монте-кристо. Замшевъ, взявшій въ этой стрѣльбѣ первый призъ, настаивалъ, что онъ теперь пріобрѣлъ законное право перецѣловать всѣхъ присутствующихъ женщинъ.

— Имѣю полное право! —кипятился онъ.

— Гдѣ есть такіе законы? — кокетливо протестовала Шурочка, сіяя карими глазами.

— Въ Абиссиніи, —настаивалъ на своемъ Замшевъ.

— Ну, и поѣзжайте въ Абиссинію цѣловать эѳіопок !

— Увы, это для меня потеряло прелесть новизны! —вздыхалъ Замшевъ.

Истомившаяся въ одиночествѣ Валентина Михайловна всей душой погрузилась въ веселье, хмелѣя от него, какъ от вина. Ее голову точно кружило сладостными вихрями, зажигая все тѣло жаждою радостей. И осенній солнечный день былъ такъ безмятеженъ, ясенъ и дѣтски-невиненъ, что все печальное забывалось, какъ несуществующее, и сердце билось лишь настоящимъ мгновеніемъ.

"Хорошо жить, —думала она: —о-о, какъ хорошо! “

Передъ обѣдомъ катались въ парусныхъ лодкахъ, безшумно и быстро скользили, точно летали въ небесахъ. Ингушевичъ красиво и печально пѣлъ:

Раздѣли ты со мной мою долюшку...

Голосъ его плакалъ и умолялъ. Какъ виртуозъ, аккомпанировалъ ему на гитарѣ Замшевъ. И музыка заколдовывала сердца. Суля радость, умоляла волшебная:

— Живите!

X.

А Столбушинъ сидѣлъ у себя въ спальнѣ, у окна, въ глубокомъ креслѣ. Одѣтый въ бѣличью куртку и высокіе бурочные сапоги, онъ все-таки зябъ и пряталъ ладони въ рукава куртки. Каждый изъ пріѣзжавшихъ приходилъ къ нему поздороваться и каждый считалъ своимъ долгомъ сказать ему нѣсколько наивно-безразличныхъ словъ. И онъ прекрасно видѣлъ но выраженію лицъ посѣщавшихъ его, что всѣхъ уже тяготитъ эта обязанность бросить ему, какъ милостыню, нѣсколько пустыхъ словъ, что всѣмъ тяжело съ нимъ, какъ въ гостяхъ у разлагающагося трупа. Померанцевъ, высокій и худой, съ тонкими и висячими, какъ у китайца, усами, сидѣлъ у него дольше всѣхъ и наговорилъ ему больше всѣхъ пустыхъ и глупыхъ словъ. И Столбушинъ хорошо понималъ истинныя причины необычайной длительности этого визита. У Столбушина въ рукахъ было нѣсколько срочныхъ векселей Померанцева. И, чтобъ утѣшить его, —Столбушинъ находилъ въ этомъ какое-то особенно острое, злорадное удовольствіе, — онъ сказалъ тому:

— А насчетъ уплаты по векселямъ вы не хлопочите. Я ихъ сжегъ. Что же имъ путаться послѣ моей смерти среди настоящихъ цѣнныхъ бумагъ? И всего-то ихъ на три съ половиной тысячи. Померанцевъ видѣлъ по его глазамъ, что онъ не лжетъ, и подобострастно схватилъ Столбушина за руку.

— Благородное сердце! —заболталъ онъ, какъ плохой актеръ: — рыцарь среди купечества! Ахъ, мои дѣла очень плохи!

— Сжегъ я ваше чистописаніе вотъ здѣсь въ печкѣ. Лучинка-то для растопки сыровата была въ тотъ часъ, — сердито повторилъ Столбушинъ.

— Ричардъ Львиное Сердце! — умильно восхищался Померанцевъ.

— Плохо вѣдь учитываются-то ваши автографы...

— Плохо, коммерческій геній нашъ, плохо, золотая головка! —

Раза два заглядывала къ Столбушину и Валентина Михайловна. Всей своей мыслью, пламенно и искренно она просила у мужа прощенья за этотъ день такого свѣтлаго веселья, а языкомъ лгала ему, говорила, что всѣ эти гости съѣхались неожиданно для нея, вопреки ея желаніямъ. И онъ хорошо сознавалъ, что она лжетъ, и, не понимая уже жизни, глухо страдалъ от этой лжи. Когда она уходила от него, онъ почти стоналъ:

— Зачѣмъ она лжетъ? Зачѣмъ?

Послѣ того, какъ гости отзавтракали въ столовой, съ нимъ начались обычный припадок желудочныхъ болей и жестокія схватки голода. Когда въ столовой шумно и весело обѣдали, онъ тихохонько растворялъ дверь своей спальни и, просунувъ голову, вытягивая шею, какъ звѣрь, нюхалъ вкусный запахъ лакомыхъ блюдъ, пожираемыхъ тамъ въ столовой подъ веселый звонъ серебра и мелодичное треньканье хрусталя. И страдалъ, какъ подъ кнутами истязателей. Затѣмъ онъ, улучивъ минуту, позвалъ къ себѣ Ираклія и долго, со всѣми подробностями, разспрашивалъ его, какъ готовилъ поваръ фаршъ для сегодняшнихъ пирожковъ. Глотая голодную слюну, томилъ себя, рвалъ на части желудокъ и все-таки разспрашивалъ:

— Ты говоришь, и налимьей печеночки туда же бросилъ?

— Точно такъ-съ, и налимьей печеночки.

— И рисъ съ поджареннымъ лучкомъ?

— И рисъ, точно такъ-съ.

Когда въ столовой отобѣдали, и вся компанія шумно удалилась за садъ къ озерамъ, онъ не выдержалъ пытки, какъ воръ, озираясь по сторонамъ, проник въ столовую, воспользовавшись отсутствіемъ Ираклія, и набилъ оставшимися пирожками оба кармана своей куртки. Затѣмъ, стыдясь своей слабости, онъ прокрался въ поле на межу, легъ тамъ подъ кустомъ и ѣлъ ихъ, обжорливо чавкая, терзая почти со злобой вкусное жирное тѣсто, пока не съѣлъ все безъ остатка. А потомъ катался въ припадкѣ удушливой рвоты, задыхаясь, давясь, выкатывая слезящіеся глаза, царапая от боли землю, крутя ногами. И, весь скорчившись, прижимая колѣни къ подбородку, вылъ, какъ собака, жалобно и тоскливо. Выкликалъ, обливаясь слезами:

— У-у, гонятъ меня отсюда... погаными кнутами... какъ собаку... от благополучія, которое я самъ же нажилъ... своимъ горбомъ... у-у... за что? Гдѣ правда? У-у... Гдѣ? У-у...

И грудь сотрясали жиденькіе вопли, крутясь въ гортани, какъ раскаленная проволока.

Вернулся онъ изъ поля уже въ сумерки, весь точно избитый, съ ломотой въ вискахъ, съ ноющей болью во всемъ тѣлѣ. Сѣлъ опять у окна въ спальнѣ, вытянувъ ноги, какъ трупъ, окоченѣвъ въ неподвижной позѣ, съ пустымъ, выпотрошеннымъ мозгомъ. И порою шевелилъ губами, шепотомъ выбрасывая отдѣльныя слова, словно переругиваясь съ кѣм-то.

— Не достанешь, такъ радъ... —выбрасывалъ онъ отдѣльныя безсвязныя фразы скрипучимъ голосомъ, полузакрывъ словно отекшія вѣки: —а мнѣ-то что за дѣло... я васъ на своемъ горбу не повезу... Не намѣренъ, какъ хотите, такъ и понимайте...

И странно звучалъ его голосъ въ пустынной комнатѣ. Такъ онъ сидѣлъ часъ и два и больше. И вдругъ онъ услышалъ поспѣшные легкіе шаги. Шли двѣ женщины — это было слышно по походкѣ, по шуршанью юбок — и переговаривались на ходу. Онъ прислушался и узналъ голоса барышень Трутневыхъ. Говорила Шурочка, Мурочка что-то напѣвала вполголоса.

Съ ней сидѣлъ я надъ сонной рѣкой, —

вполголоса, почти шопотомъ напѣвала она, фальшивя.

Шурочка недовольнымъ голосомъ сказала:

— Я не буду больше играть въ жмурки, ни за что не буду...

— А что?

И припавъ передъ ней на колѣни... —

голосъ Мурочки звучалъ безразличіемъ и, пожалуй, грустью.

— Какъ что? А развѣ ты не замѣтила? — опять недовольно спросила Шурочка, видимо сердясь. —Ничего не замѣ­тила...,

Шурочка сердито сказала:

— Какая же это игра, если Ингушевичъ ловитъ только одну Валентину Михайловну? Развѣ ты этого не замѣтила? Какой же интересъ игры?

Шаги стихли, удаляясь. До Столбушина робко и нечисто донеслось:

Ее станъ обвивалъ я рукой...

Столбушинъ замычалъ, крякнулъ и закрутилъ головой. Въ его груди, тамъ, гдѣ-то у сердца, словно взметнулся огненный шаръ, искрами осыпавъ мозгъ. Онъ опять закрутилъ шеей, протяжно мыча. И нѣсколько разъ точно порывался встать съ кресла. И не могъ. Только безсильно шмыгалъ огромными неуклюжими ступнями. Но его голова была пуста. Тамъ не было ни единаго клочка, напоминающаго опредѣленную мысль, ни единаго образа и представленія, ни одного туманнаго намека на представленіе. Ничего. Огненный шаръ растаялъ въ хаосъ. Потомъ среди этого хаоса возникъ образъ: розовое, радостное лицо Валентины Михайловны и рядомъ вкрадчивые, бархатные глаза Ингушевича. И уже послѣ этого ясно, опредѣленно и точно возникла мысль:

"Надо убить Ингушевича“.

И рядомъ съ ней другая, такая же опредѣленная и какъ бы пояснившая первую:

"У живого еще все тащатъ!... а?.. “

И сила и яркость этихъ образовъ и мыслей были таковы, что онъ снова на минуту какъ бы потерялъ сознаніе, погрузился въ небытіе, переставъ ощущать и время. А потомъ, когда онъ вновь вернулся на землю, передъ нимъ снова ярко и отчетливо вырисовывалась картина, какъ онъ убьетъ Ингушевича. Сейчасъ онъ положитъ къ себѣ въ карманъ револьверъ. И пошлетъ Ираклія за Ингушевичемъ. Тотъ, конечно, сейчасъ же придетъ, сіяя мягкими, ласкающими глазами. Онъ будетъ отдавать ему приказанія на завтра и еще въ карманѣ взведетъ курок револьвера. И вдругъ, неожиданно и бурно, словно выбросивъ изъ руки своей молнію, онъ выстрѣлитъ прямо въ улыбающіяся губы Ингушевича.

И тотъ упадетъ съ опаленнымъ лицомъ, роняя мебель.

И, конечно, тотчасъ же во всемъ огромномъ домѣ, въ усадьбѣ и даже на мельницѣ и заводѣ поднимутся суетня, суматоха и бѣготня. Побѣгутъ съ блѣдными лицами. Поскачутъ верховые. Размахивая руками, крича встрѣчнымъ о происшествіи. А въ комнатѣ, вотъ здѣсь у окна, будетъ тянуться, колеблясь, сизая гарь. Все, до послѣдней черточки, отчетливо представилось Столбушину. И онъ ясно ощущалъ, какъ та суматоха и ужасъ какъ-то приподымутъ его, закружатъ и понесутъ, распирая душу и воздавая мучительное удовлетвореніе. Онъ привсталъ съ кресла и опять сѣлъ. Опять привсталъ, тихо вдоль стѣнъ прошелся по комнатѣ и снова опустился въ кресло. Въ его ясномъ, до зеркальности ясномъ и льдисто-холодномъ сознаніи встало: "А что скажутъ послѣ люди? Жена Столбушина, и вдругъ съ кѣмъ? За что же онъ убилъ его тогда? Если жена ни при чемъ? Люди не повѣрятъ, что пока еще его, Столбушина, честь не поругана. Наказанія, конечно, онъ никакого не боится. Какое можетъ быть наказаніе для приговореннаго къ смерти? Но онъ не желаетъ ложныхъ навѣтовъ на свою честь. —Что же мнѣ дѣлать? “—упрямо думалъ Столбушинъ. Его руки повисли безсильныя, какъ подъ кандалами. Коричневыя морщинистыя губы шевелились:

— Что же мнѣ дѣлать?

XI.

Въ комнату ворвался пронзительный, дикій и противный звѣриный вопль. Кричала мельница всей своей желѣзной бездонной утробой, требуя пищи или смѣны рабочихъ рукъ, всегда питающихъ ненасытный, какъ прорва, желудокъ. И Столбушинъ словно пробудился от этого вопля. А можетъ, онъ и въ самомъ дѣлѣ уснулъ среди своихъ думъ? Можетъ-быть, и разговоръ Шурочки и Мурочки есть только не что иное, какъ кошмарное видѣніе? Черный сонъ наболѣвшей души?

И дальнѣйшіе думы и образы, которыми онъ такъ бурно дышалъ, —-тоже ужъ не сонъ ли? Вся жизнь человѣка, можетъ-быть, есть только сонъ невѣдомаго, безпрерывно грезящаго существа, тѣшащаго себя играми своей фантазіи? Столбушинъ сгримасничалъ, покряхтѣлъ, привсталъ съ кресла, оправился передъ зеркаломъ и вышелъ изъ дому. Съ крыльца онъ прислушался. Голоса раздавались за садомъ, на луговинѣ передъ озерами. Веселые, безпечные голоса.

— Ау, ау, —кричалъ кто-то.

Столбушинъ повернулъ въ садъ, дважды обошелъ аллею тополей и остановился въ раздумьѣ.

"А я даже и шапки не надѣлъ? “—подумалъ онъ, морщась.

И пошелъ къ луговинѣ, однако все время прячась за кусты черемухи. Въ его груди что-то ныло и тосковало, жалуясь, и въ глаза лѣзъ все одинъ и тотъ же образъ: падающій съ опален­нымъ лицомъ Ингушевичъ. Это надоѣдало, и хотѣлось забыть о немъ. Силясь затушевать его, онъ сталъ припоминать свое послѣднее посѣщеніе Березовки. Ярче всѣхъ припомнились Назаръ и его вѣчно двигающіяся кисти рукъ. Потомъ припомнился востроносый мальчишка съ его степенной повадкой и ясными глазами.

"Хорошій изъ него мужикъ выйдетъ! — подумалъ Столбу­шинъ. -—А въ Москву ему только совсѣмъ не для чего ѣздить. Зачѣмъ? “

Онъ осторожно подвигался за кустами черемухи. Стальная гладь озера глянула на него сквозь вѣтки. Точно мудрый глазъ взглянулъ на него. Отчетливѣй слышались голоса:

— Ау, —кричала кому-то Шурочка прозрачнымъ дѣвичьимъ голосомъ.

Замшевъ декламировалъ:

И опять въ полусвѣтѣ ночномъ

Средь веревок , натянутыхъ туго...

На доскѣ этой шаткой вдвоемъ

Мы стоимъ и бросаемъ другъ друга...

Столбушинъ сдѣлалъ еще нѣсколько осторожныхъ шаговъ и, тихо раздвинувъ вѣтки кустарника, взглянулъ на луговину. По ту сторону луговины, тамъ, гдѣ сочная зелень травы отлогимъ скатомъ льнула къ озеру, ярко пылалъ костеръ. Шурочка и Му­рочка стояли возлѣ него и, слушая декламацію Замшева, задумчиво бросали въ огонь сосновыя шишки. Замшевъ въ двухъ ногахъ от нихъ, жмуря глаза, читалъ:

И чѣмъ ближе къ вершинѣ лѣсной,

Чѣмъ страшнѣе стоять и держаться,

Тѣмъ отраднѣй взлетать надъ землей

И однимъ къ небесамъ приближаться...

Во всѣ глаза глядѣлъ на него Кокочка, видимо, завороженный красивой декламаціей. Столбушинъ повелъ глазами и увидѣлъ Власова и Валентину Михайловну. А далѣе—всѣхъ остальныхъ.

Ингушевичъ сидѣлъ возлѣ Померанцевой, вполголоса разсказывая ей что-то.

"Это хорошо“—подумалъ Столбушинъ хмуро.

— Браво, браво, —закричала Валентина Михайловна, аплодируя Замшеву.

— Превосходно, —рѣшительно и авторитетно сказалъ Ко­кочка и пошелъ къ Мурочкѣ.

Замшевъ сказалъ Шурочкѣ:

— Это я для васъ читалъ, для васъ одной, вѣдь я же вамъ сверстник , вѣдь мнѣ же всего 15 лѣтъ.

— Но мнѣ 18 лѣтъ, —смѣялась Шурочка: —пятнадцатилѣтніе кавалеры для меня не интересны!

— А пятидесятилѣтніе? — спрашивалъ Замшевъ, строя умоляющія гримасы. —О, если бы!

Луговина точно ожила, вся осыпанная веселыми переговорами. Кокочка забренчалъ на гитарѣ и бойко затараторилъ какіе-то куплеты. Мѣсяцъ поднялся надъ тучей и озарилъ поляну, словно сказалъ ей волшебное слово. Луговина дрогнула и оцѣпенѣла.

Столбушинъ все стоялъ за кустами черемухи и не сводилъ глазъ съ лица Валентины Михайловны. Это лицо казалось ему теперь задумчиво-грустнымъ, повитымъ новыми грезами. Ожиданіемъ мерцали ея глаза. Кого она ждала? Столбушинъ шевельнулся и снова замеръ съ вытянутой шеей; презрительная, злорадная улыбка чуть шевелилась на его губахъ, какъ оскалившаяся змѣя.

— Ждетъ, —стоя, прошепталъ онъ. —Чего? Кого?

И повернулъ голову, ища Ингушевича. Тотъ все еще сидѣлъ возлѣ Померанцевой, но черезъ ея плечо во всѣ глаза жадно глядѣлъ въ лицо Валентины Михайловны, ища ея глазъ, умоляя ее объ отвѣтномъ взорѣ.

— Ишь, —опять сипло прошепталъ Столбушинъ. Его снова начинало шибко знобить. Не теряя изъ виду Ингушевича, онъ упрямо, какъ бык , уперся глазами въ лицо жены. И онъ увидѣлъ, какъ это лицо вдругъ дрогнуло, видимо, Потерявъ всѣ нужныя для сопротивленія силы. Медленно она повернула голову въ сторону Ингушевича и какъ будто съ нѣкоторымъ колебаніемъ приподняла рѣсницы. Столбушинъ хорошо видѣлъ: ихъ взоры встрѣтились, какъ заговорщики, и словно таинственно обмѣнялись секретнымъ, условнымъ знакомъ. Столбушина сильно качнуло, такъ что онъ едва устоялъ на ногахъ. Онъ сѣлъ на землю тутъ же за кустами, сгорбившись, какъ дряхлый старик , стараясь преодолѣть волненіе, жестко царапавшее его грудь.

А потомъ онъ опять сталъ на прежнее мѣсто и вновь погрузился въ свои наблюденія. Ждать ему пришлось долго, мучительно долго, но все-таки онъ дождался того, что ему было такъ необходимо. Онъ убѣдился. Взоры Валентины Михайловны и Ин­гушевича всегда встрѣчались съ жуткимъ безпокойствомъ, съ страхомъ и трепетомъ, съ истомнымъ предчувствіемъ о недалекомъ будущемъ, котораго они, быть-можетъ, совсѣмъ не желали и сверхъ силъ отдаляли. Все это, какъ по раскрытой книгѣ, прочелъ Столбушинъ. И, снова кряхтя, онъ опустился на землю. Его сознаніе словно занавѣсили черною тьмою. Только сердце больно толкалось въ груди. Онъ замеръ. Мѣсяцъ грозно плылъ въ небесахъ навстрѣчу тучамъ. Грозился поджечь серебрянымъ факеломъ ихъ кисейныя ткани. Летучая мышь шныряла надъ черемухами, сѣяла гнѣвныя колдованія. Робко содрогались вѣтки черемухъ. Столбушинъ раскрылъ словно отекшія вѣки и задумчиво сказалъ:

— Я одну тебя здѣсь не оставлю!

И опять долго и напряженно думалъ.

И опять сказалъ съ мучительнымъ стономъ:

— Я одну тебя здѣсь не оставлю!

Шире раскрылъ онъ глаза, оглядывая свое близкое будущее.

На луговинѣ хоромъ подъ серебряные стоны гитары запѣли "Ночи безумныя“... Всѣхъ истомнѣй томился въ пѣснѣ голосъ Валентины Михайловны. Столбушинъ сидѣлъ и думалъ. Все думалъ и думалъ. Оборвалась пѣсня, замолк хоръ. Только два голоса, обнявшись, умирали въ сладостныхъ мукахъ надъ луговиной. Узналъ Столбу­шинъ эти два голоса.

— Меня заживо отпѣваютъ, —глухо проворчалъ онъ. —Такъ, что ли?

Когда онъ проходилъ дворомъ, въ кухнѣ ласково и заискивающе звучалъ голосъ Ираклія:

— Вотъ видишь календарь, —говорилъ Ираклій, очевидно, повару. —Видишь? Вотъ 23 сентября. Видишь? И тутъ даже нѣтъ и креста. Ни только-что креста въ кругѣ. Видишь? Вотъ!

— Ну, ладно, ладно, —ворчалъ поваръ: —хотя я твоимъ статскимъ календаришкамъ не очень-то вѣрю. Ты вотъ покажи-ка мнѣ синодальный календарь!

— Какой такой синодальный?

— Очень просто: календарь, подписанный всѣми митрополитами.

— Что же, мнѣ за нимъ въ Питеръ, что ли, ѣхать? —огрызнулся Ираклій.

— А ужъ это какъ хочешь!

Столбушинъ позвалъ Ираклія. И когда тотъ почтительно приблизился къ нему, онъ, закашлявшись, завизжалъ неистовымъ скрипучимъ крикомъ:

— Затопи мнѣ печь на ночь!

И опять закашлялся. Ираклій видѣлъ, что онъ плохо передвигалъ ноги.

"Ужели выпимши? “—удивился Ираклій.

Подъ треск печи Столбушинъ долго сидѣлъ въ креслѣ и, брезгливо топыря губы, все думалъ о чемъ-то. Не слышалъ звонковъ разъѣзжавшихся троек . Ничего онъ не слышалъ и не видѣлъ.

Въ двѣнадцать часовъ вошла къ нему въ спальню Валентина! Михайловна, розовая, счастливая, но и усталая.

— Уфъ, —вздохнула она: —только что разъѣхались гости. Устала я съ ними! А ты какъ себя чувствуешь? Какъ будто бы на видъ лучше, чѣмъ всегда? —мягко спросила она мужа: —да?

— Лучше, —однотонно и жалобно отвѣтилъ Столбушинъ.

Видъ гордаго и прекраснаго тѣла жены какъ будто на минуту поколебалъ въ немъ думы.

— Только вотъ зябну я все, —жалобно добавилъ онъ.

— Оттого, что сильно исхудалъ. Это понятно, — замѣтила жена. —Велѣлъ бы протопить печь!

— Да ужъ топили, —кисло пожалъ плечами Столбушинъ.

— Такъ вели протопить еще, охота же зябнуть.

— Прикажи Ираклію, —хило попросилъ Столбушинъ.

Валентина Михайловна распорядилась. Снова затрещали дрова въ нарядной лѣпной печи. Столбушинъ все сидѣлъ въ креслѣ. За розовыми ширмами послышался шорохъ женскихъ одеждъ, -—Валентина Михайловна уже раздѣвалась.

— А ты что же? —спросила она мужа изъ-за ширмъ.

— Я сейчасъ, сейчасъ, — словно бы заторопился тотъ. Его голосъ звучалъ жидко и хило. Послышался скрипъ пружинъ за ширмами. Валентина Михайловна сказала:

— Я чуть-чуть почитаю, а потомъ баиньки. Ну, что же ты не пожелаешь мнѣ доброй ночи? Нехорошій ты, злой!

Въ тонѣ ея голоса слышались дѣтскій капризъ, хорошее расположеніе духа и пріятная усталость.

— Покойной ночи, — выговорилъ Столбушинъ мягко: — а я сейчасъ пройду къ Никифору, —вдругъ добавилъ онъ съ поспѣшностью: —надо распорядиться насчетъ выѣздки лошадей... Ахъ, ты Господи, —закряхтѣлъ онъ.

— А развѣ ты не хочешь поцѣловать моей руки на ночь? -— шаловливо и радостно протянула Валентина Михайловна.

— Сейчасъ, сейчасъ, —опять заторопился Столбушинъ.

И, поцѣловавъ руку жены, онъ вышелъ на дворъ. Но тотчасъ же съ крыльца онъ повернулъ не къ кучеру, а къ флигельку, гдѣ жилъ Ингушевичъ. Окно его спальни свѣтилось. Изъ-за угла Стол­бушинъ заглянулъ въ это окно и увидѣлъ Ингушевича. Тотъ си­дѣлъ въ одномъ бѣльѣ за столомъ, очевидно, задумавшись, и чему-то ярко улыбался. Какому-то радостному видѣнію. Въ бурномъ неистовствѣ Столбушинъ припалъ къ этому окну всѣмъ лицомъ.

— Кто тамъ? —безпокойно окрикнулъ Ингушевичъ.

Столбушинъ спрятался за уголъ, сипло переводя дыханіе, ляская челюстями. Онъ слышалъ: скрипнула дверь, Ингушевичъ съ крыльца посвисталъ собак . И, подождавъ, ушелъ обратно. Столбушинъ подумалъ:

"Только бы она скорѣе уснула! “

И понуро поплелся къ той луговинѣ у озера. У самой воды озера онъ опустился и глядѣлъ на лопухи. Бродилъ взоромъ по дымившимся лугамъ и небу. Стыла земля безъ единаго звука, дымясь паромъ, какъ усталая рабочая лошадь. Мѣсяцъ жегъ факеломъ строгія тучи, но тѣ не загорались, а только дѣлались краше.

— Только бы она поскорѣе уснула, — вздохнулъ Столбушинъ.

И сталъ слушать едва уловимое стенанье натруженной земли.

— И я усталъ, —прошепталъ онъ: —охъ, усталъ!

Когда онъ вошелъ въ спальню, за розовыми ширмами на ночномъ столикѣ горѣла свѣча. Не колеблясь и прямо стояло пламя. Уронивъ книгу на полъ, Валентина Михайловна спала. Ровно и сладко было ее дыханіе. Яркія губы точно улыбались. Полуобнажилась гордая, сытая радостями грудь. Столбушинъ оглядѣлъ ее, прислушался и потушилъ свѣчу. Все лицо его сморщилось, сплюснулось и заморгало.

"Ты меня прости, — въ тоскѣ подумалъ онъ: — я иначе не могу! “.

Онъ подошелъ къ двери, заперъ ее на ключъ и заглянулъ въ печь. Все ея жерло было полно жаркими рубиновыми углями.

"Я иначе не могу, — снова подумалъ онъ, но уже холодно и мертво. —Ты меня прости! “

Онъ вновь долго и робко прислушался. И, приблизившись къ печкѣ, повернулъ къ себѣ рѣзную ручку, изображавшую извернувшагося хамелеона, которая закрывала трубу печи. Изъ открытаго жаркаго жерла сразу же потянуло удушливой отравой. Стол­бушинъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и опустился въ кресло. Сразу же затокало въ его виски.

"Березовскимъ Столбушинымъ все мое достанется“, — неясно и разрывчато подумалъ онъ.

Такъ же неясно и призрачно вспомнились ему два Трофима и Назаръ.

— Эти на радостяхъ винищемъ обопыотся до смерти, —пошевелилъ онъ морщившіяся, сухія губы.

Злораднымъ беззвучнымъ хохотомъ сотрясло его вдавленный, проваливавшійся животъ.

"Только изъ одного востроносаго парнишки толк выйдетъ, — нашептывалъ онъ мысленно: — онъ одинъ мое дѣло удесятеритъ и закончитъ! Въ свое время“.

Его животъ опять злорадно всколыхнуло.

"А Ингушевичъ, — подумалъ онъ уже совсѣмъ разрывно и тускло: —пусть къ старой купчихѣ на содержаніе идетъ! Пусть этимъ разживется... “

Передъ его глазами запрыгали малиновые шары. Кривя губы и ловя послѣднія капли свѣжаго воздуха, онъ безсильно поползъ съ кресла на полъ.

А Валентинѣ Михайловнѣ снился сначала веселый балъ. За розовыми стѣнами сладко пѣла волшебная музыка. И радостными вешними облаками носилось вокругъ радужное счастье. А потомъ изъ всѣхъ щелей полѣзли къ ея лицу черныя, смрадно-удушливыя змѣи. И, изнемогая, она закрутила колѣнами подъ черньмъ, косматымъ кошмаромъ.

Въ одиннадцать часовъ утра Ираклій, сѣменя ножками, блѣдный и взволнованный, прибѣжалъ къ Ингушевичу и сказалъ:

— Ни баринъ ни барыня еще не вставали... Не случилась ли бѣда какая, оборони Богъ. Я имъ стучалъ, не откликаются. Охъ, охъ! Этого еще никогда не было!

Ингушевичъ вмѣстѣ съ нимъ прибѣжалъ въ домъ и сильно нѣсколько минутъ торкалъ дверью, но не дождался отклика. Его лицо тоже тогда опало и поблѣднѣло. Дворомъ онъ обѣжалъ къ окну спальни и выбилъ звено, окровянивъ кулак . Проворно онъ раздвинулъ тогда тяжелыя гардины и сразу сквозь тяжкій угарный туманъ увидѣлъ ихъ обоихъ. Онъ лежалъ на полу распластанный. Она, скорчившись, застыла въ постели съ страшной гримасой удавленницы.

КОНЕЦЪ.

Niva-1911-52-cover.png

Содержание №52 1911г.: Благополучiе. Разсказъ А. Будищева. (Окончание). Потерянное слово. Легенда Г. Ванъ-Дейка. В. А. Сѣровъ. А. К. Беггровъ. Н. Н. Златовратскій. Н. Н. Бекетовъ. Къ рисункамъ. Новый Уставъ о воинской повинности въ Гос. Думѣ. Русско-персидское столкновеніе. Оглавленіе „НИВЫ“ за 1911 годъ.