Военныя миніатюры №10 1915

From Niva
Jump to: navigation, search

Военныя миніатюры.

М. Сафонова.

I. Въ окопахъ.

— Эй, Чувашинъ! Нѣтъ ли сѣрничка?

— Есть, да не годятся: подмокли.

— Эхъ, ты, мать честная! Досада какая! Свернулъ покурить, а зажечь нечѣмъ.

— Спроси вонъ поближе къ лѣвому флангу, гдѣ давеча ефрейтора убили, тамъ есть: перебросятъ.

Чувашинъ вовсе не былъ чувашиномъ по происхожденію, а это была его фамилія, перешедшая отъ клички, данной его отцу.

Чувашинъ былъ очень интересный солдатъ. Прежде всего онъ никогда не смѣялся, и на лицѣ его никогда не появлялось что-либо похожее на улыбку, но, несмотря на это, онъ всѣхъ смѣшилъ. Онъ былъ всегда серьезенъ и угрюмъ, но въ то же время позволялъ себѣ дѣтскія по наивности выходки и школьничьи по содержанію шалости. Пѣть онъ не умѣлъ, но постоянно мурлыкалъ себѣ подъ носъ однообразный мотивъ. Изъ пѣсенъ онъ зналъ одну смѣшную небылицу, которую обязательно распѣвалъ въ то время, когда вертѣлъ цыгарку:

Сидѣли двѣ медвѣди На вѣткѣ зеленой; Одна изъ нихъ вспорхнула Ко мнѣ на бѣлу грудь

Какъ онъ запоетъ эту чепуху, такъ сосѣди въ окопѣ тоже начинаютъ крутить козьи ножки, разсчитывая на сиички Чувашина.

— Ты, Чувашинъ, теперь богачъ: изъ домовъ получилъ посылку съ табакомъ, да подарокъ выдали.

— Я теперь богачъ: изъ домовъ получилъ посылку съ табакомъ, да подарокъ выдали.

— Чортова перечница!

— Ты не лайся, все равно поутру придется на другую квартиру переѣзжать.

И дѣйствительно: наутро развѣдчики доносятъ, что непріятельскіе окопы пусты.

— Не иначе подвохъ,—говорилъ Чувашинъ, надѣвалъ сумку и вмѣстѣ съ другими переходилъ въ непріятельскіе окопы.

По правиламъ при отступленіи окопы должны уничтожаться, т.-е. сравниваться съ землей; но нѣмцы этого не сдѣлали. Чѣмъ же объясняется такое поспѣшное отступленіе? И словамъ Чувашина: „не иначе подвохъ" придается нѣкоторое значеніе.

Говорятъ, что и въ аду привыкаютъ. То же самое можно сказать и про окопы. Несмотря на пронизывающiй холодъ, слякоть и грязь, въ окопахъ стараются устроиться поудобнѣе: положить дощечекъ, сѣнца, позволить себѣ нѣкоторый комфортъ.

Чувашинъ попалъ въ окопы съ первыхъ дней войны и покидалъ ихъ только при отступленіи и наступленіи. Нѣсколько разъ бывалъ въ штыковыхъ атакахъ, и хранилъ его Богъ, какъ онъ самъ говорилъ, для Царя и для родины: живъ, здоровъ и нигдѣ не раненъ. Онъ даже боролся съ нѣмцами самымъ обыкновеннымъ способомъ, „въ обхватку“. Какъ это было? А вотъ какъ: онъ былъ въ окопѣ на правомъ крылѣ, возлѣ лѣса; шагахъ въ пятидесяти отъ опушки лѣса и шагахъ въ ста отъ окопа стоялъ стогъ сухого гороха, На что ужъ лучше—принести охапочку въ окопъ? Отпросился у взводнаго, оставилъ винтовку на брустверѣ, амуницію въ окопѣ, перекрестился и маршъ. Ползкомъ по опушкѣ добрался до стога, глядь, а тутъ двое нѣмцевъ тоже за сѣномъ пришли и тоже безъ оружія. Сначала всѣ трое стали втупикъ. Потомъ засмѣялись, покурили. Чувашинъ одного потрепалъ ласково по плечу и знаками предложилъ побороться. Нѣмецъ согласился. Ворьба окончилась ни въ чыо. Забрали всѣ трое по громадной охапкѣ сѣна — и въ окопы, чтобы быть непріятелями.

Переселившись въ непріятельскіе окопы, иужно имъ прежде всего, по выраженію Чувашина, „повернуть рыло“, т.-е. перенести насыпь на другую сторону. Это уже сдѣлать не такъ долго и не такъ трудно. И опять въ окопахъ, изъ которыхъ видны такіе же непріятельскіе.

— Ты, хохолъ, не стрѣляй по каскамъ, это подвохъ. Ты стрѣляй по флангамъ, тамъ они закопались.

Окопы раздѣлялись отъ неиріятельскихъ разстояніемъ всего только въ четыреста шаговъ. На такомъ разстояніи промаховъ давать не полагается. Но только нѣмецкая голова въ окопѣ рѣдко попадаетъ на мушку прицѣла, такъ что самое радикальное средство выбить нѣмца изъ окопа, это—штыковая атака.

Совѣтъ Чувашина хохлу былъ справедливымъ, такъ какъ дѣйствительно очень часто нѣмцы вдоль всей линіи окоповъ составляли только однѣ каски, а сами группировались на флангахъ. Эту хитрость Чувашинъ распозналъ еще въ первый мѣсяцъ войны, и на эту удочку его, а вмѣстѣ съ нимъ и весь взводъ, не провести.

— Пронинъ говорилъ, что наша конница къ рѣкѣ подошла,—говорилъ сосѣдъ Чувашина.

— А если подошла, такъ, значитъ, ночевать въ деревнѣ будемъ. Только больно плохо послѣ нѣмца въ деревнѣ: все окаянный возьметъ, а не успѣетъ взять, такъ все спалитъ. Хорошо, когда ихъ застанешь въ деревнѣ, да вмѣстѣ съ деревней и заберешь; тогда можно по-домашнему поужинать.

Артиллерійская канонада съ каждымъ часомъ развивалась все сильнѣе и сильнѣе, но особаго врѳда для окоповъ не причиняла, потому что для артиллеріи окопы не представляютъ интереса, хотя осколки снарядовъ шлепались и вблизи окопа.

— Ишь ты, какъ вѣдь грохаетъ, проклятая!—говорилъ Чувашинъ.

— Если такъ будетъ палить, то къ полудню придется въ штыки.

— И лучше бы, а то ужъ очень надоѣло въ окопахъ. Оно, конечно, въ окопахъ поспокойнѣе, зато въ штыки веселѣе.

— Вотъ что, хохолъ, ты мнѣ нравишься. Подвинься ко мнѣ!

— А зачѣмъ?

— Подвинься, говорю, не съѣмъ.

Хохолъ подползъ къ Чувашину.

— Ты грамотный?

— Грамотный. А что? —

— Вотъ тебѣ бумажка и карандашъ. Запиши, сдѣлай милость, мой адресъ, и ежели меня убьютъ, то сообщи моей женѣ. Чуетъ мое ретивое, что меня не ранятъ, а прямо наповалъ. Только ты пиши кратко, что, молъ, убитъ на полѣ брани во славу русскаго оружія, и больше ничего, а то, знаешь — дѣло бабье, возьметъ да и заплачетъ.

Ну, пиши...

Чувашинъ началъ медленно диктовать:

— Нижегородской губерніи. Написалъ, Нижегородской губерніи?

— Написалъ.

— Ты вотъ что: напиши вверху „солдатское письмо съ войньг“. Оно такъ лучше выйдетъ. безъ задержки...

— Написалъ.

— Теперь, значитъ, пиши, Нижегородской губерніи... Это я давно, братъ-хохолъ, придумалъ, да только человѣка по душѣ не было. Вотъ, дай Богъ тебѣ здоровья, что подвернулся. Ну, пиши: Нижегородской губерніи.

— Это я написалъ уже.

— Написалъ? Ну, теперича пиши — Макарьевскаго уѣзда. Дарьѣ Ивановнѣ Чувашиной.

— Сначала надо волость написать, потомъ деревню и подъ конецъ ужъ и имя.

— Ну, ладно, будь по-твоему! Пиши: волость Вос... охъ!..

Кусокъ снаряда ударилъ Чувашина въ голову, и онъ повалился замертво на дно окопа...

„Дойдетъ ли письмо по этому адресу?“—думалъ хохолъ, кладя записку за обшлагъ шинели.

II. Въ подвижномъ госпиталѣ.

Подвижной полевой госпиталь остановился возлѣ австрійской деревушки, полуразрушенной отступившимъ непріятелемъ. До станціи желѣзной дороги было версты три, а до мѣста боя около двухъ.

Къ мѣсту своего назначенія госпиталь пришелъ ночью, и въ темнотѣ прислуга начала разбивать палатки, раскрывать ящики съ инструментами, медикаментами и перевязочнымъ матеріаломъ. Однимъ словомъ, госпиталь готовился къ утреннему пріему раненыхъ. Старшій врачъ отдавалъ приказанія, самъ вмѣстѣ съ санитарами вынималъ изъ ящиковъ нужные предметы, то и дѣло подбѣгая къ развернутой походной койкѣ, на которой лежала нарѣзанная колбаса и большие куски чернаго солдатскаго хлѣба.

— Сколько разъ говорилъ, чтобы вату съ марлей вмѣстѣ клали. Пискуновъ, растворъ карболки сдѣлалъ?

— Такъ точно, ваше благородіе, готово.

— Достаточно ли? А то опять придется во время горячки глазами хлопать.

— Не извольте безпокоиться: все въ исправности.

— То-то. Слынште, какъ разыгрывается? Сегодня денекъ будетъ бѣда. Ну, кончайте поскорѣе, перекусите малость, да и за дѣло. Отдыхать ужъ не полагается. Пискуновъ, возьми колбасу и хлѣбъ: я больше не хочу, а мнѣ принесите воды.

На войнѣ день возвѣщаетъ не солнечный лучъ, а пушечная канонада, которая началась уже минутъ пять. Старшій врачъ вышелъ изъ госпитальной палатки и пошелъ въ деревню, гдѣ въ уцѣлѣвшихъ домахъ тоже были поставлены койки. Жителей въ деревнѣ не было никого: всѣ разбѣжались еще до прихода австрійцевъ.

Канонада то усиливалась, то нѣкоторое время ослабѣвала, а то и вовсе прекращалась, чтобы возобновиться съ новой силой.

— Что-то никого не видно; должно-быть, въ пустую играютъ, — сказалъ возвратившійся старшій врачъ, протирая стѳкло у небольшой подзорной трубы.

— Нащупываютъ, ваше благородіе, — замѣтилъ фельдшеръ Пискуновъ.

— Пожалуй, и вправду нащупываютъ. А ужъ нащупаютъ, такъ понесутъ. Вонъ, несутъ! Видно, нащупали. Готовьтесь, ребятки! Ахъ, забылъ-было: а гдѣ папиросы для раненыхъ? Здѣсь? Ну, ладно. А ты, Жуковъ, сдѣлай десяточекъ крючковъ, нѣкоторые махорочку больше „абажаютъ".

Со стороны гула орудій и трескотни пулеметовъ можно было простымъ глазомъ различить движущіяся фигуры. Тяжело раненыхъ несли на носилкахъ, а легко раненые сами потихонько брели на перевязку.

— Милости просимъ, — шутилъ врачъ, привыкшимъ взглядомъ измѣряя больного съ ногъ до головы. — Какой губѳрніи?

— Архангельской.

— Ага, и до Архангельской добираются, даромъ что около моря лежитъ. Въ ногу? Ну-ка, что такое? Жуковъ, помоги ему. Да чего жалѣешь? Рви, новые дадимъ!.. Ага! Голень?.. Снарядомъ?

— Такъ точно, ваше благородіе.

— Кокуринъ! На угольную этого, готовь инструменты... Угольная койка—это операціонная. Снарядомъ раздробило

кость голени, почему необходимо отнять ногу у колѣна. Это—самая легкая и всегда удачная опѳрація.

— Тоже въ ногу?.. Вижу. Наложить большой бинтъ! Горевъ, тащи; видишь, человѣкъ покурить хочетъ—угости... Слѣдующій...

Третій раненъ былъ въ бокъ. Рана большая и очень мучительная, хотя неопасная.

— Обмойте хорошенько, я самъ перевяжу.

Пока врачъ перевязывалъ рану, уже нѣсколько человѣкъ съ незначительными ранами сами пришли на перевязку и разсказывали санитарамъ о ходѣ дѣла. Послѣ перевязки нѣкоторые тотчасъ же возвращались снова въ бой, а нѣкоторые направлялись къ желѣзнодорожной станціи, чтобы уѣхать въ Россію для окончательной поправки.

Бой развивался все сильнѣе и сильнѣе, и число раненыхъ все увеличивалось. Къ полудню всѣ койки были заняты, кромѣ двухъ операціонныхъ. Въ палаткахъ госпиталя только и слышно между стоновъ:

— Братецъ, дай попить!

— Товарищъ, поправь меня!

— Землячокъ, повороти на другой бокъ!

— Землячокъ, ты осторожнѣе!

— Потише, братецъ, а то больно...

— Что ты какъ берешь? Не знаешь, что ли, что тутъ рана...

И среди стоновъ раздаются крѣпкія слова, которыя санитары называютъ „величаніемъ".

— А если запрягли, такъ и выносите. Жуковъ! Начинай съ первой палатки. Да поворачивайтесь живѣе! Дома отдохнете, а здѣсь некогда.

Это опять покрикивалъ старшій врачъ, отдавая приказанія отвезти раненыхъ на желѣзнодорожную станцію, чтобы освободить койки для новыхъ жертвъ войны.

Солнце сѣло. Бой кончился, а работа въ госпиталѣ не прекращалась. Хотя раненыхъ и не прибывало, но прибывшіе ранѣе еще не были перевязаны.

— Сколько осталось? Сорокъ? Ну, это ничего. Слава Богу. Поздравляю васъ съ побѣдой! Ура!..

Стоны раненыхъ были заглушены побѣднымъ крикомъ „ура“. Даже тяжело раненые кричали, крестились и плакали.

— Приберите немножечко все въ порядокъ. Дежурные, по мѣстамъ! А вы спите съ Богомъ. Спокойной ночи! Я тоже пойду отдохнуть, а то завтра ни къ чорту не буду годиться.

Подъ дружнымъ натискомъ нашихъ непріятель отступилъ на значительное разстояніе; это давало возможность не разбирать госпиталя и не передвигаться на другое болѣе безопасное мѣсто.

— Чайкомъ, чайкомъ попоить. Обязательно чайкомъ! А то у насъ въ гостяхъ были и чайку не попили. Этого нельзя.

Это уже утромъ врачъ распорядился напоить раненыхъ чаемъ, прежде чѣмъ отнравить ихъ на станцію.

— Сегодня и мы отдохнемъ, такъ какъ вышло распоряженіе не разбирать госпиталя до особаго приказа. Кокуринъ, это ты, кажется, бинтовалъ руку раненому офицеру?

— Такъ точно, я.

— Какова рана? Неопасна?

— Никакъ нѣтъ, неопасна. Черезъ двѣ перевязки еовсѣмъ выздоровѣетъ.

— А вѣдь это мой братъ...

— Что же вы, ваше благородіе, не сказали: можно бы было его оставить здѣсь.

— Ничего, ничего. Я вотъ самъ съѣзжу на станцію и увижу его. Готовы лошади?

— Все готово, можно ѣхать.

— Ну, съ Богомъ! Осторожнѣе, выбирай дорогу лучше.

Обозъ тронулся, и врачъ пошелъ вмѣстѣ съ нимъ, разговаривая

всю дорогу то съ ранеными, то съ обозной прислугой.

— Такъ, говоришь, жена и двое дѣтей?

— Такъ точно, ваше благородіе, жена и двое дѣтей.

— Ну, вотъ пріѣдешь, поправишься и будешь работать. Рана неопасная, да и то на лѣвой рукѣ. Черезъ Москву поѣдешь?— Кланяйся Москвѣ. Я знаю ее; я тамъ учился.

— Слушаю, ваше благородіе.

Когда обозъ приплелся къ станціи, поѣздъ уже ушелъ. Такъ старшему врачу и не удалось увидѣть брата.

— Богъ дастъ здоровья, въ Россіи увидимся, — сказалъ онъ и обратно зашагалъ къ ввѣренному госпиталю.


Niva-1915-10-cover.png

Содержание №10 1915г.: CОДЕРЖАНИЕ ТЕКСТЪ: Дневникъ военныхъ дѣйствій. К. Шумскаго.—Изъ польскихъ пѣсенъ. Стихотвореніе Г. Вяткина.—Запасный рядовой Семеновъ. Разсказъ В. Муйжеля. (Окончаніе). — Военныя миніатюры. М. Сафонова. — На западномъ фронтѣ. Очерки нашего корреспондента Л. Дюмонъ-Вильдана, — Заявленіе.—Объявленія.—Отклики войны.

РИСУНКИ: Казаки надъ Вислой. — Въ Восточной Пруссіи (3 рис.). — Къ пребыванію въ Петроградѣ французскаго генерала По. — На кавказскомъ фронтѣ. Раздача одежды пластунамъ. — На родину. — Управляющій министерствомъ торговли и промышленности князь В. Н. Шаховской.— На кавказскомъ фронтѣ (7 рис.).— На австрійскомъ фронтѣ (7 рис.).— Наши санитарные автомобили во дворѣ крѣпости.— Мостъ черезъ р. Ниду, сожженный германцами.— Трофей нашихъ автомобилистовъ, взятый съ боя у германцевъ.—Домъ ксендза въ мѣстечкѣ Быхава, поврежденный бомбардировкой. - Наши войска въ городѣ Шидловцѣ. — Зданіе магистрата въ городѣ Шидловцѣ, поврежденное бомбардировкой.—Поврежденная бомбардировкой желѣзнодорожная станція Влощовъ. — Въ городѣ Опатовѣ (2 рис.).—Прохожденіе нашихъ войскъ черезъ городъ Кѣльцы. — Разрушенный нѣмцами лѣсопильный заводъ на рѣкѣ Пилицѣ.— Автомобильная рота у бензиновыхь цистернъ въ Радомѣ.—У города Ново-Александріи. — Близъ Поличны, въ Радомской губерніи. — Ново-Александрія. Разрушенное селеніе. — Между Радомомъ и Ивангородомъ. — Радомъ (2 рис.). — Германская пушка для стрѣльбы по аэропланамъ.— На сѣверѣ Франціи (2 рис.).—Плѣнъ или смерть. Атака казаковъ на германскую батарею.—На западномъ фронтѣ. Война въ воздухѣ (2 рис.).—На западномъ фронтѣ. По фот. „Matin“ въ Парижѣ (5 рис.).

Къ этому № прилагается: 1) „Ежемѣс. литературныя и популярно-научныя приложенія“ за мартъ 1915 г. 2) „НОВѢЙШІЯ МОДЫ“ за мартъ 1915 г. съ 61 рис., отдѣльный листъ съ 25 черт. выкр. въ натур. величину и 31 рис. выпилки по дереву.