Выборъ 1911 №3

From Niva
Jump to: navigation, search

1911-03-elements-vybor-shapka.png

Выборъ.

Повѣсть И. Н. Потапенко.

(Продолженіе).

V.

1911-03-elements-bukvica-z.png
дѣсь прежде всего я узналъ, что мой разрывъ съ женой произвелъ сенсацію въ ея кругу. Ея въ Петербургѣ не было, но всѣ какимъ-то образомъ узнали.

Я остановился въ гостиницѣ, и ко мнѣ стали пріѣзжать знакомые съ разспросами, съ изумленіемъ и сожалѣніемъ. Все это были знакомые по женѣ. Я принималъ ихъ холодно, объясненія давалъ самыя недостаточныя, и они скоро перестали ѣздить.

Далѣе я узналъ, что Наталья Сергѣевна зиму не будетъ жить въ Петербургѣ,—до декабря она разсчитываетъ жить въ деревнѣ, а тамъ уѣдетъ за границу.

Это мнѣ было очень пріятно, такъ какъ все-таки развязывало руки. Все же я состою ея законнымъ мужемъ и, значитъ, далеко не свободенъ.

Наконецъ надо было и этимъ заняться. Я выбралъ адвоката и поручилъ ему войти въ сношеніе съ Натальей Сергѣевной о бракоразводномъ процессѣ. Разумѣется, всѣ вины я бралъ на себя. Ей нужно было только соблюсти нѣкоторыя формальности.

Покончивъ со всѣмъ этимъ, я могъ наконецъ приступить къ устроенію своей личной жизни. Я явился къ Еленѣ Васильевнѣ.

— Ну, что жъ, начну искать квартиру! — сказалъ я.

— Это дѣло!—какъ-то по-студенчески отозвалась Елена Васильевна.—Я и то удивляюсь, что тебѣ не надоѣло жить въ гостиницѣ.

— Я думаю, что семь-восемь комнатъ будетъ достаточно?

— Зачѣмъ тебѣ такъ много? — спросила Елена Васильевна.

— Меньше неудобно!—отвѣтилъ я.

— Но я помѣщаюсь же въ трехъ и совершенно счастлива.

— Да, но ты одна. Когда я жилъ одинъ, у меня было четыре, и я былъ совершенно доволенъ.

— Развѣ ты думаешь взять къ себѣ компаньонку?—воскликнула Елена Васильевна и разсмѣялась.

Я не понялъ этой шутки.

— Но вѣдь насъ и такъ двое, мой другъ,—сказалъ я.

Тогда она поняла, что между нами стоитъ недоразумѣніе.

— Такъ ты ищешь квартиру для двоихъ?—спросила она.

— Но какъ же иначе? Вѣдь насъ двое.

— О, милый, никогда, ни за что... Ни за какое, даже райское, блаженство!

— Я этого не понимаю, — сказалъ я, немного даже обидѣвшись.

— А я того не понимаю. Ты хочешь жить вмѣстѣ. Ты, значитъ, хочешь какъ можно больше укоротить наши чудныя отношенія, ты этого еще не понимаешь—глупый, глупый человѣкъ... Такъ слушай же, докторъ философіи тебѣ это объяснитъ. Видѣлъ ли ты когда-нибудь, чтобъ у супруговъ любовь продолжалась больше нѣсколькихъ лѣтъ? Я говорю о настоящей любви, о чувствѣ, съ котораго начинается романъ, а не о той условной формѣ, которая обыкновенно водворяется между супругами ради общаго удобства.

— Если и видѣлъ, то слишкомъ рѣдко.

— Ну, такъ вотъ это оттого, что супруги обыкновенно живутъ вмѣстѣ. И еще не понимаешь? Объясню дальше. Любовь, мой другъ, поддерживается стремленіемъ. Пока есть стремленіе другъ къ другу, до тѣхъ поръ есть и любовь. Кончилось стремленіе—и любви конецъ. Тамъ ужъ начинается что-то другое. Въ самомъ дѣлѣ, подумай и припомни: —что значитъ ты любишь меня? Припомни, припомни. Это значитъ — ты постоянно стремишься ко мнѣ, хочешь быть со мной, близко ко мнѣ... Но когда мы будемъ жить вмѣстѣ, тебѣ будетъ рукой подать до меня. Ты во всякое время можешь быть рядомъ со мной, близко около меня. Зачѣмъ же тебѣ тогда стремиться ко мнѣ? И ты не будешь стремиться, значитъ — не будешь и любить. А я еще дорожу твоей любовью. Вотъ когда мы съ тобой охладѣемъ другъ къ другу, тогда, сдѣлай милость, нанимай квартиру въ двѣнадцать комнатъ, и я готова поселиться съ тобой.

— Но вѣдь ты же жила со мной въ деревнѣ?

— По началу, дружокъ, по началу. Вначалѣ чувство бываетъ такъ напряжено, такъ сильно, что, даже и будучи близко другъ около друга, мы все-таки чувствуемъ стремленіе быть еще ближе, безъ конца. Но на это никто не имѣетъ права разсчитывать. Во всемъ, голубчикъ мой, надо быть умницей, а въ такой драгоцѣнной вещи, какъ чувство, тѣмъ болѣе.

— Значитъ, ты останешься здѣсь?

— Я довольна своей квартирой.

— А я?

— А ты устрой себѣ уголокъ по своему вкусу, и мы будемъ ходить другъ къ другу въ гости; это будетъ превесело! — прибавила она и разсмѣялась.

Все это было сказано такъ мило, дружески, и это, въ сущности, было умно; такъ умно, что я подчинился.

Въ самомъ дѣлѣ, во всемъ, что говорила Елена, былъ смыслъ. Но я былъ иначе устроенъ. Я былъ очень глупо устроенъ и уже заранѣе страдалъ отъ предстоящаго режима.

А она, какъ бы желая вознаградить меня за послушаніе, сѣла возлѣ меня, склонила свою красивую головку на мое плечо и говорила:

— Но есть еще и другіе вопросы, мой другъ. Вѣдь мы съ тобой живемъ въ обществѣ и будемъ появляться въ немъ. Вотъ пріѣхалъ нашъ милый профессоръ, мы будемъ ходить къ нимъ. И, конечно, всѣ будутъ знать и, должно-быть, знаютъ уже о нашихъ отношеніяхъ. Но если мы будемъ жить отдѣльно, никто, если бы даже онъ навѣрное зналъ это, не будетъ имѣть права залѣзть въ нашъ интимный мірокъ, который тогда только прелестенъ, пока въ него не залѣзли чужія руки. Теперь понялъ?

— Кажется, начинаю...

— Ну, ты постарайся же, постарайся. Понатужь свой тяжелый мужской умъ.

— Значитъ, въ обществѣ я долженъ буду обращаться съ тобой съ разными тонкими деликатностями и говорить тебѣ вы?

— Деликатность никогда ничему не вредитъ. А ты... Ахъ, голубчикъ мой, я слишкомъ дорого цѣню его, чтобы показывать каждому встрѣчному.

И это было умно, все было умно, что она говорила. И я долженъ былъ примириться съ своей участью.

На слѣдующій день я занялся пріисканіемъ квартиры. Мнѣ удивительно повезло. Случайно я забрелъ въ тотъ домъ, гдѣ была моя холостая квартира до моего знакомства съ Натальей Сергѣевной, и, къ моему необыкновенному удовольствію, оказалось, что моя квартира пустуетъ.

Я ухватился за нее. Она была очень удобна, и, главное, я привыкъ къ ней. А мнѣ нужно было хоть что-нибудь привычное,—я такъ созданъ.

Оставалось пріобрѣсти мебель. Но это не отняло у меня много времени. Въ средствахъ я не стѣснялся. Благодаря тому, что я во-время пріѣхалъ въ деревню, и тому, что мой управляющій такъ счастливо вернулся на стезю добродѣтели, я удачно продалъ сѣно и овесъ, и денегъ у меня былъ большой запасъ.

И вотъ я устроился. Начался сезонъ—новый, совершенно новый. У меня все было новое—и квартира, и обстановка, и кругъ знакомыхъ, и подруга, и главное—новыя основы жизни.

У меня была странная судьба — постоянно переходить изъ одного круга въ другой. И ходилъ-то я все вслѣдъ за женщинами. Только Анночку я нашелъ уже въ своемъ кругу, въ которомъ тогда вращался. Звѣринцева втянула меня въ богему. Наталья Сергѣевна подняла въ „хорошее общество“, Елена Васильевна вернула меня къ интеллигенціи.

Теперь я разомъ порвалъ всѣ сношенія съ прежнимъ кругомъ своихъ знакомыхъ. Тетушки, дядюшки и другая отдаленная родня сами отвергли меня.

Но если бы я хотѣлъ, то могъ бы, разумѣется, объясниться съ ними, покаяться, и они вернули бы мнѣ свою милость. Но я этого не сдѣлалъ.

Наступилъ сезонъ, и я сдѣлалъ свой первый выходъ въ свѣтъ при новыхъ обстоятельствахъ. Это было на одномъ изъ журфиксовъ у Кустодіевыхъ. Конечно, мы пришли не вмѣстѣ. Мы просто условились, что встрѣтимся тамъ. И я засталъ тамъ уже Елену Васильевну.

По взглядамъ, по обращенію, по нѣкоторымъ намекамъ можно было судить, что всѣ уже знаютъ о нашихъ отношеніяхъ и живо интересуются ими. Почему люди всегда такъ близко къ сердцу принимаютъ интересы чувства? Это всегда меня удивляло. Здѣсь были представители науки, очень серьезные, съ большими именами, писатели, юристы, врачи, люди всевозможныхъ интеллигентныхъ профессій. И они-то именно живо были затронуты тѣмъ обстоятельствомъ, что одинъ изъ ихъ общества сошелся съ другой. Какое-нибудь важное научное открытіе интересовало только спеціалистовъ, людей прикосновенныхъ къ дѣлу, а наша исторія интересовала поголовно всѣхъ.

Я же велъ себя съ Еленой, какъ и прежде. Я подошелъ къ ней, почтительно поцѣловалъ руку, спросилъ о здоровьѣ. И мнѣ это показалось ужасно глупымъ.

За ужиномъ мы, впрочемъ, сидѣли рядомъ, но не по нынѣшнимъ нашимъ отношеніямъ, а по старой манерѣ, такъ какъ и въ предшествующую зиму насъ сажали всегда рядомъ.

Когда же пришло время собираться домой, Елена обратилась ко мнѣ:

— Вы, вѣроятно, не откажетесь довезти меня до дому?

Я поклонился. Все это было похоже на прежнее, но похоже только по внѣшности, по существу же оно было совсѣмъ другое.

Тогда все это было естественно; приходя, я искалъ глазами ее и съ восторгомъ находилъ и цѣловалъ руку. Передъ ужиномъ я хлопоталъ, чтобы намъ непремѣнно сидѣть рядомъ, и это доставляло мнѣ высокое удовольствіе. Передъ тѣмъ, какъ итти, я волновался—позволитъ ли она мнѣ проводить ее.

Я ждалъ этого обращенія и дорожилъ имъ. Теперь это были только формальности. По дорогѣ я выразилъ свой взглядъ.

— Все это совершенно вѣрно, мой другъ,—сказала Елена: — но это не для насъ, а для нихъ. Когда я явилась на вечеръ къ Кустодіевымъ, я замѣтила, что была сдѣлана попытка заговорить о нашихъ отношеніяхъ, но я выразила недоумѣніе и прекратила. Дальнѣйшимъ же нашимъ поведеніемъ мы только подтвердили это.

— Ты думаешь, что намъ кто-нибудь повѣрилъ?

— О, навѣрно нѣтъ. Но мнѣ до этого нѣтъ дѣла. Они могутъ думать, какъ хотятъ, но со мной они будутъ вести себя такъ, какъ я хочу.

Такъ мы жили. Мое сердце, несмотря на то, что у него былъ уже изрядный опытъ, тѣмъ не менѣе чувствовало себя какъ бы въ приготовительномъ классѣ,—для него это было такъ ново.

Я жилъ одинъ, на холостецкихъ основаніяхъ. Я былъ совершенно свободенъ. Въ моемъ обществѣ со мной обращались, какъ съ холостымъ, и въ то же время я былъ привязанъ къ женщинѣ.

Это производило въ моемъ сердцѣ безпорядокъ, оно было консервативно въ любви. Для него существовали извѣстныя формы. которыхъ оно привыкло держаться: любить, такъ жить вмѣстѣ. Я привыкъ посвящать себя всего любимой женщинѣ, я привыкъ ухаживать за ней, заботиться о ней, исполнять ея капризы. Здѣсь ничего этого не требовалось. Елена не нуждалась въ моихъ заботахъ, она даже не капризничала.

Свобода, которой я пользовался, конечно, была драгоцѣнностью. Иногда я, ощущая ее, былъ въ восторгѣ. У меня не было никакихъ обязательствъ. Не надо было поддерживать знакомства, которыя мнѣ непріятны. Не надо было дѣлать визиты и принимать людей, которыхъ я не уважалъ. Не надо было ѣздить въ театры, которыхъ я не признавалъ.

Но этотъ восторгъ у меня былъ какой-то теоретическій. Моя душа какъ бы требовала испытаній и жертвъ для любимаго существа. И я чувствовалъ, что въ нашихъ отношеніяхъ съ Еленой есть какая-то сухость.

О, да, когда мы бывали вдвоемъ, я испытывалъ блаженство. Ея любовь, ея ласки выражались въ новыхъ для меня формахъ. Во всемъ у нея сквозилъ умъ, она вся какъ бы была пропитана тонкимъ умомъ. А умъ у женщины во все вноситъ изящество, даже въ самыя грубыя проявленія.

Но въ обществѣ мы были чужіе, и притомъ слишкомъ мало времени я былъ съ нею, большая часть жизни у меня проходила вдали отъ нея.

Она работала, она писала какую-то книгу. Ее интересовали вопросы, въ которыхъ я не находилъ для себя ничего занимательнаго. Когда я жаловался ей на свое одиночество, на то, что скучаю, она мило улыбалась и говорила:

— Милый другъ, это оттого, что ты ничѣмъ не занятъ. Я и не совѣтую тебѣ заняться, потому что все равно ты этого не умѣешь.

И это была правда. Я ничѣмъ не занимался. Я во всю жизнь, послѣ того, какъ вышелъ изъ университета, ничего не дѣлалъ. У меня не было рѣшительно никакихъ своихъ собственныхъ, умственныхъ интересовъ.

Я, конечно, читалъ газеты, журналы, книги, я интересовался „всѣмъ вообще“. По мнѣ никогда не приходило въ голову пріурочить себя къ какому-нибудь опредѣленному дѣлу.

У меня были способности. Въ эпоху увлеченія передовыми идеями я даже пробовалъ писать. Двѣ-три статьи помѣстилъ въ журналахъ, и это мнѣ давалось безъ всякаго труда.

Но тогда я шелъ наравнѣ съ жизнью и даже участвовалъ въ ней, хотя не дѣломъ, а только горячими спорами.

Теперь же жизнь шла мимо меня, я смотрѣлъ на нее, какъ на, театральное зрѣлище.

Если жизнь—театръ, то огромное большинство людей—только простые зрители, и немногіе—актеры и рецензенты.

И теперь на эти слова Елены Васильевны я только усмѣхнулся. Заняться? Но для этого надо кровно заинтересоваться чѣмъ-нибудь. Я же интересовался только своей особой. И она была права, что не совѣтовала мнѣ этого: я даже и не попробовалъ.

Зима была въ половинѣ. Мнѣ рѣшительно ничто не мѣшало наслаждаться жизнью.

Наталья Сергѣевна дѣйствительно въ Петербургъ не пріѣхала, Отъ адвоката, который съ нею сносился, я узналъ, что она до декабря прожила въ деревнѣ, а на декабрь ея адресъ былъ въ Ниццѣ.

Дѣло двигалось успѣшно. Меня звали куда-то и о чемъ-то спрашивали. Адвокатъ научилъ меня, что надо говорить, и я повторялъ все, какъ попугай.

Родственники Натальи Сергѣевны совершенно игнорировали меня, чѣмъ доставляли мнѣ большое удовольствіе. Знакомые изъ того круга узнавали меня только въ случаяхъ крайней необходимости. Рѣшительно не знаю, чѣмъ я такъ дискредитировалъ себя въ ихъ глазахъ. Я думаю, что тамъ твердо установилась пущенная въ ходъ Натальей Сергѣевной моя репутація „демократа“.

У меня образовался совсѣмъ новый кругъ знакомствъ. Эти знакомства шли отъ семьи Кустодіева, какъ радіусы отъ центра, Я бывалъ у профессоровъ, у писателей, у адвокатовъ. Почти всѣ вечера недѣли были заняты у меня. Поэтому жизнь проходила незамѣтно.

Это было въ одинъ изъ журфиксовъ у Кустодіевыхъ. Меня что-то задержало, и я сильно опоздалъ. Я явился прямо къ ужину: уже сидѣли въ столовой за столомъ.

Я поздоровался съ хозяевами и извинился. Знакомство мое съ ними было очень близкое, и мнѣ это позволялось.

Я окинулъ взглядомъ столовую. Всѣ мѣста были заняты, но меня это мало трогало. Мой взглядъ съ быстротой молніи понесся къ тому мѣсту, которое обыкновенно занималъ я — рядомъ съ Еленой. Оно тоже было занято. Это было естественно. Я даже не замѣтилъ, кто на немъ сидитъ. Гостей было много, и въ первую минуту всѣ сливались въ моихъ глазахъ.

— Вотъ сюда садись, Николай Александровичъ... Садись около меня, мы подвинемся...—сказалъ хозяинъ, и мнѣ дали мѣсто около него.

Я сѣлъ. Теперь я началъ разглядывать столъ въ подробностяхъ. Елена сидѣла довольно далеко отъ насъ. Я пристально вглядѣлся. Рядомъ съ нею сидѣлъ адвокатъ Ширинскій, недавно переѣхавшій сюда изъ Москвы. Я только разъ видѣлъ его въ другомъ домѣ.

О немъ говорили, какъ о восходящей звѣздѣ, какъ о будущей знаменитости. Онъ былъ краснорѣчивъ и адвокатски-ученъ. Онъ тогда мнѣ не понравился. Кажется, онъ былъ слишкомъ гордъ своими достоинствами, которымъ придавалъ даже больше значенія, чѣмъ другіе.

Въ особенности онъ долженъ былъ цѣнить свою наружность. Дѣйствительно онъ былъ интересенъ. Глубокій брюнетъ, стройный, съ совершенно бритымъ лицомъ, съ красивыми, точно выточенными, чертами. Большой лобъ, умные, выразительные, крупные глаза съ блескомъ. Небольшіе, но какіе-то „самостоятельные“ курчавые волосы.

Въ тотъ моментъ, когда я увидѣлъ его рядомъ съ Еленой, онъ сидѣлъ выпрямившись и молча ѣлъ что-то. Елена тоже занималась какой-то закуской.

Но мнѣ почему-то сдѣлалось непріятно. И ужъ я плохо ужиналъ, хотя у меня былъ аппетитъ.

Со мной говорили, и я говорилъ, но все поглядывалъ въ ту сторону, гдѣ сидѣла Елена и рядомъ съ нею Ширинскій. Это мѣсто я считалъ принадлежащимъ мнѣ по праву.

Это было очень глупо—нельзя же было держать его свободнымъ до моего прихода, который къ тому же не былъ обезпеченъ. Но я вообще чувствую глупо и никогда передъ этимъ не останавливаюсь.

Я даже думаю, что въ области чувства все глупо. То-есть, это даже не глупо, но не совпадаетъ съ требованіями ума. Но у чувства есть свой умъ, своя логика. У него свое умное и свое глупое, и они не похожи на умное и глупое ума.

Но все равно, у меня въ сердцѣ точно зашевелился винтъ, который вонзался все глубже и глубже.

Да и была причина: черезъ двѣ минуты я опять взглянулъ туда,—они уже оживленно разговаривали. Ширинскій положилъ вилку и ножъ и повернулся къ Еленѣ. Онъ что-то говорилъ, она слушала съ глубокимъ вниманіемъ. Я зналъ ея глаза: когда она была внимательна, она точно уходила совсѣмъ въ глаза, въ которые она смотрѣла.

Она слушала его молча, но вдругъ раздался ея звонкій смѣхъ. Онъ разсмѣшилъ ее. Отъ этого винтъ въ моемъ сердцѣ какъ будто соскользнулъ съ своего пути и царапнулъ меня и сдѣлалъ больно.

И теперь я слѣдилъ за ними весь ужинъ. Ширинскій входилъ въ роль. Онъ говорилъ съ оживленіемъ, съ жестами, откидывалъ голову и, должно-быть, очень удачно острилъ, потому что Елена часто смѣялась.

Она тоже не уступала ему и бросала свои легкія, красивыя фразы, всегда полныя тонкаго ума, и онъ часто смѣялся.

Я ихъ не слышалъ. Я не могъ разобрать словъ. За столомъ стоялъ шумъ голосовъ,—но я слышалъ его звучный, сочный, красивый баритонъ.

Весь ужинъ я страдалъ, былъ разсѣянъ, отвѣчалъ иногда невпопадъ, и это даже замѣтили и шутливо выговорили мнѣ.

Ужинъ кончился. Вотъ я подошелъ къ Еленѣ, — съ нею я видѣлся днемъ, а съ Ширинскимъ, съ которымъ былъ едва знакомъ, я поздоровался.

Онъ почему-то очень скоро отошелъ отъ насъ.

— Вы почему опоздали?—спросила меня Елена.

Я объяснилъ, гдѣ меня задержали.

— Какой интересный этотъ Ширинскій! — сказала Елена.

Вы развѣ не находите?

— Да, я это нахожу,—сказалъ я сквозь зубы.

— И онъ уменъ...

— Этого я не знаю.

— Впрочемъ,—прибавила она немного тише:—умъ у него не глубокій—адвокатскій. —И она тихонько разсмѣялась. — Онъ каждаго собесѣдника разсматриваетъ, какъ прокурора или какъ свидѣтеля противной стороны и старается сбить его.

— И это ему всегда удается?—спросилъ я.

— Кажется, — отвѣтила Елена. — По крайней мѣрѣ, я нѣсколько разъ сбивалась.

Къ намъ подошли, и мы заговорили о другомъ. Ширинскаго же увлекли въ другую комнату, онъ больше не появлялся.

Было уже поздно, около трехъ часовъ, Елена захотѣла домой. Она простилась съ хозяевами, сказала мнѣ обычную фразу:—вы меня довезете, Николай Александровичъ?—и мы ушли.

Мое встревоженное сердце нашло для себя успокоеніе въ томъ, что Елена, уходя, даже не вспомнила о Ширинскомъ и не захотѣла съ нимъ проститься. Мнѣ это было до того пріятно, что я даже не счелъ себя въ правѣ спросить у нея что-нибудь, касающееся ея отношеній къ Ширинскому.

Это тѣмъ болѣе, что въ этотъ вечеръ ея обращеніе со мной ничѣмъ не отличалось отъ обычнаго. Она была, нѣжна и довѣрчива, какъ всегда.

И поэтому я, придя домой, надѣлалъ себѣ тысячу упрековъ за глупую и неосновательную тревогу.

Тѣмъ не менѣе личность Ширинскаго далеко не перестала интересовать меня. На Рождествѣ былъ небольшой вечерокъ у одного профессора. У него было много дѣтей, была устроена елка, а вечеромъ веселились взрослые.

Ширинскій былъ здѣсь, но держался по отношенію къ Еленѣ какъ-то выжидательно и осторожно.

Я замѣтилъ, что онъ, когда говорилъ съ другими женщинами, вдругъ внезапно поднималъ голову и взглядывалъ въ ту сторону, гдѣ была Елена. Онъ какъ бы слѣдилъ за ней.

За ужиномъ онъ сидѣлъ напротивъ. По обѣ стороны его были дамы,—одна очень молоденькая, которая съ восторгомъ, почти влюбленно, смотрѣла ему въ глаза, другая—пышная, красивая дама, жена одного доктора, завзятая кокетка съ немалымъ числомъ романическихъ исторій.

Эта, очевидно, намѣтила его, какъ свою жертву, и пустилась въ атаку. Адвокатъ былъ между двухъ огней, но легко было замѣтить, что нисколько не терялся. Онъ успѣвалъ ухаживать за обѣими, и его звонкій голосъ покрывалъ всѣ другіе голоса.

Иногда онъ дѣлалъ громкое замѣчаніе, бросая его точно на воздухъ, очевидно, разсчитывая на впечатлѣніе не только у своихъ собесѣдницъ, но и у болѣе широкой аудиторіи.

И ни на минуту онъ не терялъ изъ виду Елены. Казалось, все, что онъ говорилъ, было предназначено для нея. Послѣ каждой удачной остроты онъ смотрѣлъ на нее, какъ бы провѣряя, смѣется ли она.

Для меня было ясно, что онъ заинтересованъ ею, и этого уже было достаточно, чтобы я не выпускалъ его изъ виду.

Ужинъ кончился. Пошли въ залу. Почтенные люди расшалились и вздумали танцовать. Молодой математикъ-доцентъ оказался прекраснымъ музыкантомъ, и его засадили за рояль.

Я задержался въ кабинетѣ, продолжая какой-то начатый за ужиномъ споръ. Когда я вошелъ въ залу, тамъ уже со смѣхомъ вертѣлись пары.

И я увидѣлъ только одну пару! Елена Васильевна танцовала вальсъ съ Ширинскимъ. Она сдѣлала нѣсколько туровъ, затѣмъ у нея слегка закружилась голова, она съ звонкимъ смѣхомъ умоляла его:

— Довольно, довольно... Я сейчасъ умру.

Онъ посадилъ ее на стулъ, какъ разъ около меня. Тутъ, разумѣется, не было ничего особеннаго, — всѣ танцовали, кто съ кѣмъ хотѣлъ, но въ моихъ глазахъ всѣ могли танцовать, кромѣ Ширинскаго съ Еленой.

Я никогда не танцовалъ. И на этотъ разъ я не измѣнилъ своему обычаю. А Елена разошлась. Она то и дѣло порхала по залѣ, и всякій разъ, когда она съ кѣмъ-нибудь протанцуетъ, Ширинскій непремѣнно подходилъ къ ней и приглашалъ ее. Онъ танцовалъ ловко и красиво.

Затѣяли мазурку, и вотъ, я вижу, онъ уже держитъ за руку Елену. Ужъ это почти переполнило чашу моихъ огорченій. Я стоялъ въ дверяхъ и злобствовалъ.

„Вотъ,—думалъ я:—чего стоятъ серьезность и ученость! Докторъ философіи прыгаетъ цѣлый вечеръ совершенно такъ, какъ и простая дѣвчонка, не имѣющая никакихъ дипломовъ“.

Я какъ будто былъ оскорбленъ за философію. Но само собой разумѣется, что философія была здѣсь ни при чемъ, а просто я ревновалъ такъ же глупо, какъ ревнуютъ всѣ на свѣтѣ.

И хуже всего было то, что я не умѣлъ скрыть это. Когда Елена, кончивъ какой-то танецъ, подошла ко мнѣ, она комически отступила отъ меня.

— Что это у васъ такое звѣрское выраженіе лица?—воскликнула она и разсмѣялась.

— Очевидно, оно отражаетъ звѣрскія чувства, — сказалъ я съ усмѣшкой, которая, должно-быть, не заключала въ себѣ ничего веселаго.

— Это загадка?—спросила она.

— Да, для недогадливыхъ...—отвѣтилъ я.

— О, я самый недогадливый человѣкъ во всемъ свѣтѣ,—промолвила Елена и отошла отъ меня.

Я чувствовалъ, что надѣлалъ глупостей и попался. и что это уже непоправимо. Елена знаетъ, что я ее ревную, и притомъ безъ всякихъ основаній.

Въ самомъ дѣлѣ, что же я могъ бы выставить, какъ причину? То, что она танцовала съ Ширинскимъ? Но она танцовала и съ Кустодіевымъ и съ другими. Да когда же танцы были признакомъ особаго пристрастія?

Да наконецъ и самые танцы были шутливые, никто на нихъ не смотрѣлъ серьезно. Всѣ дурили, веселились, какъ дѣти, только я одинъ стоялъ въ дверяхъ, мрачный, какъ ангелъ смерти. И мнѣ казалось, что всѣ гости смотрятъ на меня неодобрительно, что я своей фигурой произвожу на всѣхъ безотрадное впечатлѣніе и всѣмъ мѣшаю. И мнѣ до того было неловко и непріятно все это, что я вдругъ придумалъ уйти. Я рѣшилъ сдѣлать это безъ вѣдома хозяевъ, съ которыми не былъ вовсе близокъ.

И вотъ я уже въ передней. Я отыскалъ свою шапку. Мнѣ оставалось добраться до двери.

Въ это время на порогѣ изъ залы появилась Елена. Она съ изумленіемъ посмотрѣла на меня, а у меня, вѣроятно, было лице провинившагося школьника.

— Куда? Зачѣмъ?—спросила она.

— Мнѣ нездоровится, Елена Васильевна, простите.

— Правда? Нѣтъ,—правда, правда?—повторила она и направилась ко мнѣ.

— Ну, конечно, я не боленъ... А такъ усталъ...

— А кто же проводитъ меня?

— Кто-нибудь. Напримѣръ... напримѣръ, Ширинскій...

Это у меня вырвалось непроизвольно. Подумавъ, я никогда не сказалъ бы этого. И послѣ этого я ждалъ, что Елена выразитъ мнѣ по крайней мѣрѣ презрѣнiе. Но вышло совсѣмъ не такъ.

Елена притворила дверь въ залу и подошла ко мнѣ,

— Слушай, Коля...—сказала она въ высшей степени по-дружески: — я не хочу, чтобъ ты завтра упрекалъ себя въ такой дѣтской глупости. Не дури и оставайся.

— Елена, но мое настроеніе не подходитъ...

— Милый и глупый... Оно подойдетъ, если ты захочешь... Положи шапку.

Я покорно положилъ шапку на столъ.

— Ты меня еще любишь?

— Я думаю,—отвѣтилъ я.

— И я тебя еще люблю... Подумай, какіе мы счастливчики! Ну, давай руку.

Она взяла меня подъ руку.

— Ты, можетъ-быть, хочешь танцовать?—съ усмѣшкой спросила она.

— Я никогда не танцую.

— И прекрасно дѣлаешь. Тебѣ это не пойдетъ. Пройдемся такъ.

Она отворила дверь, и мы вошли въ залу. Мы просидѣли еще четверть часа, а затѣмъ Елена начала прощаться, и мы ушли.

Я довезъ ее до дома, и тутъ она простилась со мной.

— Милый,—сказала она:—я должна сдѣлать тебѣ серьезное внушеніе. Но сегодня я на это не способна. Это останется за мной,

И она протянула мнѣ руку для поцѣлуя.

VI.

Несомнѣнно одно, что Елена подавляла меня своимъ обаяніемъ.

Удивительно счастливое существо, которому было дано такъ много. Замѣчательна была ея совершенно оригинальная красота. Большею частью красивыя лица повторяются съ нѣкоторыми варіаціями. Формъ настоящей красоты немного. У Елены красота лица была такая, какая не повторяется. Особенно замѣчательны были ея глаза, чуднаго синяго цвѣта, длинные и значительно удаленные другъ отъ друга.

Изящество ея было какое-то внутреннее. Оно проявлялось въ каждой мелочи ея поведенія, въ ея движеніяхъ и словахъ. И при этомъ она какъ-то властно высказывала свои мнѣнія, и это такъ дѣйствовало, что человѣкъ не рѣшался спорить, даже когда былъ несогласенъ.

Я, столь опытный въ житейскихъ вопросахъ или, по крайней мѣрѣ, считавшій себя такимъ, изрядно пережившій, чувствовалъ себя при ней, какъ мальчишка.

Докторъ философіи,—она добилась этого докторства не легко. Всякая женщина, ищущая высшей ученой степени, особенно за границей, встрѣчаетъ глухое противодѣйствіе со стороны мужчинъ, отъ которыхъ это зависитъ. Они обыкновенно какъ будто идутъ навстрѣчу, привѣтствуютъ, поддерживаютъ, но большею частью они дѣлаютъ это изъ трусости передъ требованіями времени. Въ душѣ же они не могутъ отдѣлаться отъ стародавней рутины.

И Еленѣ Васильевнѣ приходилось работать во много разъ больше, чѣмъ работаетъ мужчина для той же цѣли.

Она добивалась степени не столько изъ-за своихъ ученыхъ стремленій, сколько изъ самолюбія. Наукѣ она не слишкомъ предавалась. Но она не хотѣла довольствоваться въ обществѣ ролью только красивой женщины, ей хотѣлось выдаваться изъ ряда другихъ цѣлой головой, и она этого достигла.

Но, употребивъ гигантскія усилія и развивъ при этомъ огромную силу характера и стойкость, она это страшно цѣнила въ себѣ. И ужъ каждое свое мнѣніе, каждое убѣжденіе она считала неопровержимымъ и непогрѣшимымъ. Это было видно по тому, какъ она высказывала ихъ.

И это дѣйствовало не только на меня, вообще неустойчиваго въ разныхъ теоретическихъ взглядахъ и готоваго легко поступиться мнѣніемъ, но и на людей, сильныхъ въ наукѣ. Я видѣлъ, какъ они уступали, и даже когда ея утвержденія явно противорѣчили истинѣ, они какъ бы сами искали для нихъ основаній, дѣлали для нея компромиссы.

И вотъ на другой день послѣ моего глупаго поведенія я, по обыкновенію, около двѣнадцати часовъ былъ у Елены. Она встрѣтила меня, какъ всегда. Было ясно, что она не придаетъ значенія вчерашнему.

Я же, наоборотъ, былъ настроенъ серьезно, потому что меня ужасно тяготила вчерашняя моя безтактность.

— Ну, вотъ, я сегодня философски настроена, — сказала Елена:—и могу изложить тебѣ мои мысли. Можетъ-быть, ты не настроенъ слушать ихъ?

— Вполнѣ настроенъ. Напротивъ, мнѣ хочется поскорѣе ликвидировать вчерашнее недоразумѣніе.

— Ликвидировать? Но оно уже не существуетъ. Остались только мысли, рожденныя имъ.

— Я ихъ слушаю.

— Ну, такъ вотъ, милый... Вотъ какія у меня мысли. Вчера ты бунтовалъ по-пустому. Ширинскій—интересный мужчина, но мало ли есть на свѣтѣ интересныхъ мужчинъ? Естественно, что, когда является что-нибудь интересное, мы интересуемся и начинаемъ заниматься имъ. Но отъ этого до интимнаго еще очень далеко.

Но вотъ въ чемъ дѣло, голубчикъ. Тогда мужчина ревнуетъ женщину, это, можетъ-быть, и въ порядкѣ вещей, я этого достовѣрно не знаю. Природа ревности для меня непонятна. Она существуетъ, всегда повторяется, и нельзя отрицать ея. Надо объяснить, но я этимъ вопросомъ никогда не занималась. Ревность есть чувство; каждый имѣетъ право испытывать какое ему угодно чувство. Не такъ ли?

— Очевидно, такъ.

— Но испытывать и проявлять не одно и то же. Если мы проявляемъ чувство боли, напримѣръ, ну стонемъ, плачемъ, то это касается только насъ, другихъ же лишь внѣшнимъ образомъ — бьетъ по нервамъ, вызываетъ жалость... Но ревность, когда мы проявляемъ ее, непремѣнно направляется на другого, кого мы любимъ. Иначе она не можетъ проявляться. Ревнующій выражаетъ досаду на другого, любимаго, старается испортить ему настроеніе, помѣшать его веселью, уколоть, даже причинить зло. Ревнующаго, подозрѣвающаго или даже знающаго, что любимый оказываетъ предпочтеніе другому, возмущаетъ это потому, что, очевидно, онъ считаетъ любимаго какъ бы своей собственностью. Вчера, напримѣръ, ты дѣлалъ глупости потому, что считалъ меня принадлежащей тебѣ, неотъемлемой, твоей собственностью.

— Не совсѣмъ такъ...—нерѣшительно возразилъ я.

— Ну, да... Но и далеко не совсѣмъ не такъ?

— Пожалуй...

— Ну, такъ вотъ я и должна сказать тебѣ, что ты заблуждаешься, ты неправильно смотришь на наши отношенія. Есть женщины, которыя, любя мужчину и встрѣчая сочувствіе, отдаютъ себя ему въ собственность. Есть и мужчины, отдающіе себя въ собственность женщинѣ. Но я не такая, и не вижу въ этомъ надобности. Ты самъ видишь, что я ревниво оберегаю свою самостоятельность и права своей личности. Я люблю тебя, въ этомъ ты не можешь сомнѣваться. Но я остаюсь безусловно свободной личностью. Я отдаю тебѣ свое чувство добровольно, но оставляю за собой право такъ же точно отдать его другому...

— Почему ты говоришь это мнѣ, Елена?—спросилъ я, самъ не знаю, почему встревожившись этимъ разсужденіемъ.

— Почему? А потому, что ты обнаружилъ поползновенія собственника. Раньше ты этого не дѣлалъ,и я не высказывала тебѣ этихъ мыслей. Но вчера я увидѣла, что ты не знаешь моего мнѣнія по этому вопросу. Вотъ я и рѣшила сказать тебѣ его.

— Иными словами, я, видя, что тебя интересуетъ другой, не имѣю права ревновать тебя?

— Ревновать ты имѣешь право, но проявлять ревность — нѣтъ. Ты долженъ продѣлывать это наединѣ съ самимъ собой.

— Это почти невозможно.

— Въ томъ, что касается чувства, все возможно, все въ нашей власти. Я любила тебя почти всю прошлую зиму, но ты объ этомъ не зналъ. Чувство у меня было, но я не показала его тебѣ, потому что у тебя была жена, и, значитъ, проявленіе этого чувства было неумѣстно.

Ты такъ умѣешь владѣть собой, Елена, но нельзя требовать этого отъ всѣхъ.

— Я и не требую отъ всѣхъ, а только отъ тебя.

— А если я не смогу и, несмотря на старанія, проявлю?

— Тогда... Тогда мы поссоримся.

— Елена, но вѣдь это же ужасно, что ты говоришь!

— Но еще ужаснѣе, когда проявляютъ рабовладѣльческіе инстинкты. Это животно, это грубо. Любовь не должна вести къ рабству, а, напротивъ, она должна вести къ свободѣ. Только свободное чувство цѣнно, только оно даетъ счастье. Вѣдь оттого, что ты будешь проявлять ревность, мое чувство, если оно поколеблется, не укрѣпится, а, напротивъ, скорѣе расшатается. Мой другъ, я лучшіе годы свои потратила на добываніе свободы, и ужъ я ее ни за что не уступлю, даже за блаженство любви... Вотъ и все, а теперь давай завтракать. Ну, не смотри же такимъ букой... Вѣдь я люблю тебя, и ты находишь это хорошимъ, такъ чего же тебѣ еще надо?

— Мнѣ надо увѣренность, которую я теперь потерялъ.

Она усмѣхнулась.

Увѣренность? Но она вся въ тебѣ, она зависитъ отъ тебя.

— Какимъ образомъ?

— Если мы умѣемъ быть всегда интересными, то намъ нечего бояться, что любовь ослабѣетъ.

— Значитъ, всякій, кто окажется хоть капельку интереснѣе меня,—мой врагъ, и я долженъ его бояться?

— 0, нѣтъ. Ты забылъ о правахъ стараго дома, старой квартиры...Когда мы давно живемъ въ квартирѣ, и вдругъ намъ предлагаютъ лучшую, мы говоримъ: мы привыкли къ этимъ стѣнамъ, мы научились мириться съ недостатками и остаемся... Это ужъ надо, чтобы въ старой квартирѣ въ конецъ испортились печи, или потолки стали протекать... Ну, давай же завтракать, глупый мужчина. Ты ужасно-ужасно первобытный человѣкъ, Николай, и въ этомъ я вижу не только недостатокъ, но и достоинство. Вотъ твои любимыя почки... Видишь, я о тебѣ думаю каждое утро, когда заказываю завтракъ.

Она такъ мило кончила свою жестокую отповѣдь, что я просвѣтлѣлъ. Мы говорили уже о чемъ-то другомъ. Вопросъ о ревности больше не поднимался.

Но съ этого момента начались мои страданія. Я началъ вести какую-то странную, двойную жизнь.

Дѣло въ томъ, что Ширинскій, недавно познакомившійся съ Кустодіевыми, сталъ бывать у нихъ каждую недѣлю. Благодаря своимъ превосходнымъ внѣшнимъ качествамъ и особенно —назову это такъ—умственной ловкости, потому что, говорю это по совѣсти, настоящаго выдающагося ума у него не было, была только способность быстро схватывать сущность вещей и быстро же находить ловкіе отвѣты, была находчивость,—занялъ исключительное положеніе. Съ нимъ, что называется, возились. А онъ, съ своей стороны, видимо, возился съ Еленой.

Онъ обнаруживалъ какую-то особую заботливость о ней, всегда старался быть близко около нея, хлопоталъ, чтобы она не простудилась, чтобы ей не надуло изъ окна, и, какъ я замѣтилъ, далеко не спокойно смотрѣлъ ей въ глаза.

Но это бы ничего, а главное, что Елена не оставалась къ этому равнодушна. Ей это нравилось, и она, видимо, поддавалась. Можетъ-быть, это просто льстило ея самолюбію, потому что онъ былъ героемъ не только журфиксовъ у Кустодіевыхъ, но и болѣе широкой арены.

Какъ разъ въ это время шелъ одинъ видный политическій процессъ, гдѣ онъ былъ защитникомъ, и защита его надѣлала шума. Я никогда не претендовалъ на блескъ, а теперь совсѣмъ потускнѣлъ, стушевался.

И я, конечно, безумно ревновалъ, но долженъ былъ изображать кроткаго агнца. „Внушеніе“ доктора философіи произвело на меня глубокое впечатлѣніе, я его не забывалъ ни на минуту.

Въ гостяхъ, гдѣ мы трое встрѣчались, и гдѣ между нами разыгрывалась молчаливая исторія, я имѣлъ видъ человѣка, нисколько не задѣтаго, ничему не придающаго значенія. А когда пріѣзжалъ домой, на меня нападало бѣшенство, и я готовъ былъ бить зеркала и посуду.

А Елена между тѣмъ вела себя такъ, что не давала мнѣ рѣшительно никакого права даже заговорить объ этомъ. Когда мы встрѣчались, она была такъ мила и ласкова со мной, какъ будто чувство ея ко мнѣ усилилось, укрѣпилось, а не поколебалось.

Она часто пріѣзжала ко мнѣ и, какъ она говорила, дѣлалась „рыцаремъ на часъ“, временной хозяйкой, водворяла въ моей холостой квартирѣ порядокъ, подтягивала прислугу и вообще вела себя, какъ истинный другъ.

Но самое ужасное для меня было время послѣ журфиксовъ и всѣ тѣ случаи, когда мы встрѣчались съ Ширинскимъ. Цѣлый вечеръ она кокетничала съ нимъ напропалую, кокетничала по-своему—умственное кокетство,—„кокетство доктора философіи“, какъ я называлъ это, — но все равно, Ширинскій отлично воспринималъ это кокетство и становился все ближе и ближе къ ней, а я ровно на столько же чувствовалъ себя отдаляющимся.

Но когда кончался вечеръ, она непремѣнно обращалась ко мнѣ съ просьбой проводить ее и, какъ только мы выходили за порогъ дома и оставались вдвоемъ, дѣлалась, какъ всегда, нѣжно-любящей, преданной, милой, и ласки ея были горячи и искренни, и все это обезоруживало меня.

И я велъ борьбу съ своей ревностью и усиливался быть разумнымъ и корректнымъ. Мнѣ это удавалось, но стоило немало усилій, и наконецъ мнѣ стало казаться, что это мнѣ уже не по силамъ.

Тогда явилась у меня новая причина для мученій: я сталъ бояться, какъ бы у меня какъ-нибудь не прорвалось, и я, внезапно забывшись, не учинилъ бы настоящее буйство.

Раза два я даже не пошелъ на журфиксъ, гдѣ мы встрѣчались втроемъ, и Елена была недовольна этимъ, и немного дулась на меня, но легко простила.

— Я знаю, — сказала она: — ты сдѣлалъ это изъ хорошихъ побужденій, но досадно, что ты такъ мало довѣряешь себѣ.

Я не возражалъ, но и не отрицалъ этого. Я просто промолчалъ.

(Продолженіе слѣдуетъ).

Niva-1911-3-cover.png

Содержание №3 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко. (Продолженіе). — Въ тихомъ уголкѣ. Стихотвореніе Петра Быкова. — Между небомъ и землей. Очеркъ И. Кипренскаго.—Родэнъ и Толстой. Очеркъ Л. М. Камышникова.—Млечный путь. Очеркъ Н. С. Павловскаго.—Насѣкомыя-разрушители. Очеркъ М. Орлова.—Эмиръ бухарскій.—А. М. Скабичевскій.—Къ рисункамъ.—Вздорожаніе продуктовъ (Вопросы внутренной жизни).—Черные дни Португаліи (Политическое обозрѣніе).—Объявленiя.

РИСУНКИ. Сумерки. — Осенняя выставка картинъ „Товарищества Художниковъ“ въ С.-Петербургѣ (12 рисунковъ). — Зарожденіе Марсельезы. Руже де Лиль сочиняетъ французскій національный гимнъ. — Млечный путь (3 рисунка). — „Насѣкомыя-разрушители“ (9 рисунковъ). Эмиръ бухарскій Сеидъ-Абдулъ-Уль-Ахадъ-ханъ. — Вступившій на престолъ эмиръ бухарскій его высочество Сеидъ-Миръ-Алимъ.—Критикъ А. М. Скабичевскій.—П. Н. Волковъ.

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій А. Ѳ. Писемскаго“ кн. 19.

г. XLII. Выданъ: 15 января 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.