Выборъ 1911 №6

From Niva
Jump to: navigation, search

Выборъ.

Повѣсть И. Н. Потапенко.

(Окончаніе).

X.


Встревожила меня Анна своей удивительно простой и ясной философіей. И это было напрасно, потому что въ Карлсбадѣ не слѣдовало тревожиться. Это плохо дѣйствуетъ на печень.

Мнѣ просто завидно было смотрѣть на это, въ сущности, элементарное существо съ очень ограниченнымъ кругозоромъ, но въ то же время какое-то гармоническое и законченное. Въ этой красивой, но мало просвѣщенной, головкѣ никогда не было никакихъ сомнѣній. Рѣшительно на всякій вопросъ у нея былъ готовъ отвѣтъ—такой же ясный и простой, какъ и ея несложная душа, какъ и ея красивые большіе глаза. Мнѣ просто доставляло наслажденіе задавать ей эти вопросы, когда въ свободные часы она становилась у моего стола и мы болтали.

— Представьте, Анна, что вы выйдете замужъ, проживете нѣсколько лѣтъ, и вдругъ вашъ мужъ сдѣлается вамъ непріятенъ!

— Почему? Нѣсколько лѣтъ былъ пріятенъ—и вдругъ непріятенъ? Но это невозможно.

— Но вѣдь это бываетъ, Анна.

— Да... Но для этого надо ужъ что-нибудь особенно дурное.

— Ну, вотъ и представьте, что будетъ это дурное. И вамъ стала непріятной его близость...

— Надо терпѣть, надо пересилить себя.

— А если вы въ это время полюбите другого?

— Зачѣмъ же?

— Ну, такъ... Неотразимо... Вы ничего не можете подѣлать... И вы измѣните вашему мужу.

— Если ужъ такъ вышло... Ну, да, это бываетъ, и очень даже часто... Такъ ужъ тогда надо его обмануть.

— Какъ? Обмануть? Развѣ это хорошо?

— Это очень нехорошо; но онъ не будетъ знать и не будетъ страдать... Только ужъ если обманывать, такъ хитро. А если не умѣешь, такъ и не берись... Я знаю мужей, которыхъ обманываютъ жены, но они этого не знаютъ—и ничего, счастливы. А когда счастливъ, значитъ, хорошо.

— А вы будете обманывать вашего мужа?

— О, нѣтъ! Я считаю это низостью!

— Ну, а если вашъ мужъ измѣнитъ вамъ?

— Да какъ же онъ смѣетъ?

— Да ужъ не знаю—какъ, но если измѣнитъ?

— О, я ему выцарапаю глаза. И потомъ я накажу его страшно. Я не буду ему женой до тѣхъ поръ, пока онъ не раскается и не назоветъ себя подлымъ человѣкомъ.

— И затѣмъ вы ему простите, и все пойдетъ по-старому?

— А отчего же нѣтъ? Вѣдь у насъ будутъ семья, домъ, дѣти, дѣло какое-нибудь, такъ неужели все это разрушить и бросить изъ-за того только, что онъ былъ подлецъ?

Нѣтъ, Анна была просто великолѣпна съ этой своей ясной и простой, законченной житейской философіей. Она любитъ жизнь, которую представляетъ себѣ въ видѣ семьи, дома, дѣла, и это главное, это должно остаться во что бы то ни стало, а остальное пустяки, съ которыми такъ или иначе надо сладить.

Трудно даже представить, до какой степени это отвѣчало моимъ семейственнымъ стремленіямъ. Ахъ, какая досада, что я до сихъ поръ не встрѣтилъ женщины съ такими взглядами на жизнь. Тогда я не былъ бы одинокимъ бобылемъ, шатающимся по свѣту, неизвѣстно для чего. И вдругъ въ головѣ моей, какъ молнія, блеснула мысль,—дикая, нелѣпая, невѣроятная, но все равно, она родилась на свѣтъ: „вотъ на Аннѣ и жениться бы мнѣ... Почему бы нѣтъ?“

Эта мысль явилась въ моей головѣ въ то время, когда Анна стояла передо мной, скрестивъ на груди руки, и я вдругъ посмотрѣлъ на нее такимъ взглядомъ, какимъ еще никогда не смотрѣлъ. Она это замѣтила.

— Что вы такъ смотрите на меня?—спросила она:—развѣ во мнѣ есть что-нибудь странное?

— Ахъ, Анна... Если бъ вы знали, какая у меня мысль!.. Я даже не могу сказать вамъ...

— Ахъ, скажите... Нѣтъ, непремѣнно скажите, я страшно любопытна...

— Нѣтъ, Анна, сейчасъ не скажу. Сейчасъ нельзя. Нельзя высказывать всякую мысль, какая бы ни пришла въ голову. Эта мысль важная, ее надо сперва обсудить, заслуживаетъ ли она того, чтобы ее высказать.

— Но вы мнѣ скажете потомъ?

— Непремѣнно, Анна... Хотя бы для того, чтобы вы посмѣялись.

Анна повѣрила мнѣ и успокоилась.

Но я-то далеко не былъ спокоенъ. Мысль засѣла въ моей головѣ и не выходила изъ нея. Теперь ужъ я смотрѣлъ на Анну съ другой точки зрѣнія. Въ сущности, я ни на минуту не допускалъ, что могу жениться на Аннѣ. Это было слишкомъ странно. Я— русскій интеллигентъ, помѣщикъ, съ культурными русскими требованіями, и Анна, которая, выйдя изъ крестьянскаго дома, только и дѣлала, что подавала кофе и пиво въ ресторанѣ! Какимъ образомъ можно было соединить эти двѣ разнородныя вещи?

Но вѣдь вообразить можно все, что угодно. Сидя въ кафе на открытомъ воздухѣ, слушая нѣмецкую добросовѣстную музыку, представлять себѣ то и другое—это же ничего не стоитъ и ни къ чему не обязываетъ.

Времени у меня было пропасть, и я занимался этимъ преисправно. Я смотрѣлъ на Анну и представлялъ себѣ ее своей женой. Прежде всего, я видѣлъ, какъ она цѣнитъ свое возвышеніе, въ какомъ восторгѣ отъ него. Вѣдь это въ сравненіи съ тѣмъ счастьемъ, въ основѣ котораго лежала ея тысяча кронъ,— цѣлое царство.

Затѣмъ я представилъ ее во всевозможныхъ случаяхъ жизни, при тѣхъ условіяхъ, въ какія могу ее поставить,—конечно, въ Петербургѣ,—въ театрахъ, на журфиксахъ, въ коляскѣ, дома. Она рисовалась мнѣ въ длинномъ бальномъ платьѣ, съ открытой шеей и плечами, и это выходило роскошно.

Я старался представить себѣ, какъ она носитъ бальное платье, и, глядя на ея удивительно изящныя движенія, когда она лавировала между столиками съ нагруженнымъ подносомъ, былъ убѣжденъ, что она отлично сумѣетъ это сдѣлать. Но зато какъ она должна быть красива въ бальномъ нарядѣ, среди яркаго освѣщенія, среди толпы! Ея чудные волосы, ея стройная талія, ея роскошныя формы—все это рисовалось мнѣ живо, и я иногда, къ своему величайшему изумленію, ловилъ себя на томъ, что вѣдь я почти влюбленъ въ нее.

Ну, да, конечно, не въ эту Анну, которая съ такимъ искусствомъ разносить кофе и пиво, а въ ту, которую я воображалъ. Но вѣдь та Анна и есть, въ сущности, эта. Я только одѣлъ ее иначе. Вѣдь та улыбка, которой она очаровываетъ всѣхъ, вертящихся около нея, вѣдь это—ея улыбка. Смѣхъ, который такъ открыто и звонко раздается въ огромной бальной залѣ—вѣдь это ея смѣхъ.

А какія у нея красивыя маленькія руки, и онѣ—даже и теперь, несмотря на грубую работу и постоянное пребываніе на воздухѣ безъ перчатокъ—изящны, а тогда—о, это будутъ ручки, красота которыхъ войдетъ въ поговорку.

Итакъ, я былъ уже влюбленъ въ ту Анну, въ Анну моего воображенія, которая однако рѣшительно ничѣмъ существеннымъ не отличалась отъ этой настоящей Анны. И если сказать правду, то въ дѣйствительности я былъ влюбленъ въ нее самоё, вотъ въ эту Анну, съ которой видѣлся каждый день.

Да въ томъ-то и дѣло, что я началъ видѣться съ нею не только каждый день, но по нѣскольку разъ на дню. Я началъ выдумывать поводы, чтобы почаще встрѣчаться съ нею. Смотрѣть въ ея свѣтлые глаза, слышать ея красивый грудной смѣхъ, вообще быть близко около нея—уже составляло для меня потребность.

И не для того я продѣлывалъ все это, чтобы думать о воображаемой Аннѣ. Мое сердце опять вступало въ свои права. Не могло оно долго оставаться спокойнымъ. Ему непремѣнно нужно было волненіе.

Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ—надо поставить вопросъ прямо и открыто: что мнѣ нужно? Чего ищу я въ жизни? Четыре раза я обжигался, но чего я искалъ тогда? Семьи, уютнаго, благоустроеннаго, тихаго и теплаго очага, гдѣ наконецъ успокоилась бы моя неугомонная по необходимости, но по своей природѣ мирная душа.

И, кажется, я стучался съ этимъ къ русскимъ женщинамъ всевозможныхъ видовъ. Если я самъ не сдѣлалъ опыта по отношенію къ женщинѣ изъ народа, то этотъ опытъ сдѣлалъ за меня Зайченко, и я видѣлъ, что для него изъ этого вышло. И это мнѣ не годилось. То, что получилось тамъ, не было семьей, въ этомъ очагѣ состояло третье лицо—гувернантка, которая подкладывала дровъ въ очагъ.

Но вотъ передо мной существо, какъ бы выкованное по особому заказу для этой цѣли—Анна; она вѣдь пропитана именно тѣми началами, которыя нужны для созданія семьи. Но когда является вопросъ о томъ, чтобы мнѣ жениться на ней, это кажется шуткой.

Но почему, почему? Да просто потому, что къ этой мысли я не привыкъ, потому что надъ подобнымъ бракомъ принято смѣяться, и меня, увидѣвъ съ женой такого типа, —осмѣютъ.

Да мнѣ-то что до этого? Тѣ женщины, бракъ мой съ которыми не былъ бы никому смѣшонъ, —какъ Наталья Сергѣевна или Елена Васильевна, —не дали мнѣ семьи. Онѣ только доставили мнѣ много мученья, каждая по-своему и своими средствами, —такъ какое же мнѣ дѣло до мнѣнія другихъ?

Мнѣ скоро ужъ подойдетъ къ сорока годамъ, и тогда ужъ будетъ трудно создать то, что мнѣ необходимо для жизни.

А какія здоровыя будутъ дѣти у Анны, и они непремѣнно будутъ, потому что вся она создана для цѣлей семьи. а дѣти— это главная цѣль семьи.

Такъ я разсуждалъ и все-таки никакъ не могъ рѣшиться. Надо было перешагнуть черезъ какое-то препятствіе, и я хорошо зналъ, что это препятствіе сидитъ въ моемъ воспитаніи, въ предразсудкахъ, въ трусости передъ моими друзьями, отъ которыхъ я ни въ чемъ не зависѣлъ. Анна необразована. Да нужно ли образованіе для того, чтобъ быть женой? У нея есть простые элементарные отвѣты на всѣ главные вопросы. Если она передастъ ихъ дѣтямъ, то въ первые годы этого будетъ достаточно, а потомъ выступлю я и дамъ имъ отвѣты на болѣе сложные вопросы, а затѣмъ что-нибудь же должна сдѣлать для нихъ школа!

И по мѣрѣ того, какъ проходили дни, я все больше и больше привыкалъ къ этой мысли. Что въ Анну я уже былъ влюбленъ совершенно такъ, какъ въ свое время былъ влюбленъ въ Наталью Сергѣевну и въ Елену, это уже не подлежало для меня никакому сомнѣнію. Меня тянуло къ ней, при ея приближеніи сердце у меня усиленно билось, мнѣ даже было непріятно, когда она, какъ мнѣ казалось, слишкомъ любезно разговаривала съ какимъ-нибудь другимъ кліентомъ ресторана. Какихъ же еще доказательствъ нужно?

И вотъ однажды подъ вліяніемъ этого волненія я рѣшился сказать ей—о, далеко не все, что долженъ былъ сказать, но все-таки кой-что значительное. Ужъ это былъ шагъ впередъ. Я спросилъ ее:

— Анна, вы когда-нибудь бываете свободны?

— О, да, въ двѣ недѣли разъ у меня есть свободный день.

— Цѣлый день?

— Да, цѣлый день. Тогда я ухожу къ себѣ въ деревню.

— И проводите этотъ день съ родными?

— Конечно. Какъ же иначе? Если это въ воскресенье, я бываю на балу... У насъ въ деревнѣ по воскресеньямъ бываетъ балъ.

— Въ этомъ большомъ сараѣ, который стоитъ около фарфоровой фабрики? —спросилъ я.

— А, господинъ знаетъ это?

— Да, я бывалъ въ Пиркенгаммерѣ и видѣлъ вашъ балъ. Вы танцуете?

— Немного. Я не люблю танцовать. Танцовать интересно съ тѣмъ, кто тебѣ пріятенъ, а у меня нѣтъ такого.

— А скажите, Анна, если бы я попросилъ, чтобы вы въ свободный день прогулялись со мной полчаса...

— Зачѣмъ? —спросила Анна съ замѣтнымъ удивленіемъ.

— А помните, у меня была одна мысль, и вы хотѣли узнать ее. И я обѣщалъ сказать вамъ. Ну, такъ вотъ я скажу вамъ ее...

Анна на минуту задумалась.

— Хорошо, —сказала она: —но господинъ ничего не будетъ имѣть, если я скажу объ этомъ моей матери?

— Я ничего не буду имѣть противъ, Анна.

— Ну, такъ это будетъ послѣзавтра.

— Какъ? Уже? Послѣзавтра?

Анна съ глубокимъ удивленіемъ посмотрѣла на меня: почему же я такъ испугался, если я самъ этого хотѣлъ? Я прочиталъ эту мысль у нея въ глазахъ.

— Ну, хорошо. Пусть это будетъ послѣзавтра... Но гдѣ?

— Гдѣ-нибудь, это все равно. Вы знаете Кайзеръ-паркъ, тамъ—кафе... Это недалеко отъ нашей деревни.

— Прекрасно.

— Утромъ я буду въ церкви, а послѣ церковной службы у насъ дома обѣдаютъ. Значитъ, ужъ послѣ обѣда. Часовъ въ двѣнадцать я приду. Но только, —прибавила она, и лицо ея сдѣлалось на минуту очень серьезнымъ: —но только господинъ не подумаетъ обо мнѣ ничего дурного? Я согласилась потому, что я очень любопытна.

— Нѣтъ, нѣтъ, Анна... Ничего дурного... И вы обо мнѣ тоже не думайте ничего дурного. Вы увидите, что это мнѣ было очень нужно...

Въ сущности, ничего еще не произошло. Но у меня было такое ощущеніе, будто я уже сказалъ Аннѣ все. И всѣ эти дни я былъ въ какомъ-то смущенномъ и запутанномъ состояніи. Признаться, я никакъ не ожидалъ, что свободный день Анны будетъ такъ скоро, но теперь ужъ нельзя было итти назадъ.

Конечно, мало ли что можно было придумать. Можно было просто обратить въ шутку, но мое настроеніе по отношенію къ Аннѣ было такъ опредѣленно, что я рѣшительно не былъ склоненъ шутить. И эти два дня я былъ необыкновенно серьезно настроенъ.

Когда я являлся въ кафе, то Анна даже удивлялась, что у меня такое строгое лицо. Она спрашивала, не боленъ ли я, или не случилось ли у меня какой-нибудь непріятности.

Я отвѣчалъ:

— Нѣтъ, Анна, у меня нѣтъ ничего такого. Но причина есть, и вы узнаете ее въ Кайзеръ-паркѣ.

— Охъ, какъ это интересно! —говорила Анна, и видно было, что любопытство захватывало ей духъ.

И наконецъ наступилъ этотъ день. Утромъ я выпилъ свои воды и отправился въ кафе. Но Анны не было, и я только теперь сообразилъ, что она и не могла быть, такъ какъ она въ отпуску. Мнѣ подавала кофе какая-то новенькая, которая еще не знала о моемъ пристрастіи и не участвовала въ невинной интригѣ противъ меня.

Потомъ я шагалъ по всѣмъ окрестностямъ и ежеминутно смотрѣлъ на часы и страдалъ. Но это было страданіе не влюбленнаго, горѣвшаго нетерпѣніемъ объяснить свои чувства, а скорѣе труса, который самъ завелъ себя въ лѣсную чащу и теперь боится встрѣтиться съ дикимъ звѣремъ.

Но въ моемъ характерѣ, при всей его мягкости и уступчивости, было упорство, и именно по отношенію къ моимъ собственнымъ рѣшеніямъ. И я шелъ къ цѣли прямо и неуклонно.

Въ половинѣ двѣнадцатаго я уже былъ въ назначенномъ мѣстѣ, сидѣлъ на скамейкѣ и ждалъ Анну. Солнце въ этотъ день палило изо всѣхъ силъ; я никогда не носилъ съ собой зонтика, и солнцу со мной было раздолье. Въ сосѣднемъ кафе уже начинала собираться публика для обѣда. А я смотрѣлъ все направо, въ сторону, гдѣ лежала деревня Пиркенгаммеръ.

Приходили оттуда дамы, но я не представлялъ себѣ, въ какой одеждѣ ходитъ Анна, когда бываетъ въ отпуску. Я привыкъ видѣть ее въ темномъ короткомъ платьѣ, съ непокрытой головой.

И вотъ вижу—приближается стройная и какая-то необыкновенно гибкая женская фигура, въ соломенной шляпкѣ съ цвѣтами, подъ бѣлымъ зонтикомъ, въ свѣтломъ клѣтчатомъ платьѣ, достигающемъ до земли. Присматриваюсь—Анна.

Я поднимаюсь и иду къ ней навстрѣчу. Мое лицо серьезно, а она весела и удивительно красиво улыбается мнѣ, очевидно, принимая все это за невинное веселое приключеніе.

XI.

— Здравствуйте, Анна, —сказалъ я: — какое у васъ веселое лицо! И какая вы нарядная!

Анна засмѣялась:

— А то какъ же? Прогуливаться съ такимъ господиномъ, такъ надо быть приличной.

— Мы будемъ ходить или сидѣть? —спросилъ я.

— Какъ вы хотите. А вы мнѣ скажете то... интересное?

— Непремѣнно скажу, Анна. Непремѣнно...

— А только еще промучите меня?

И она весело смѣялась. Мы стали ходить по длинной аллеѣ; публики здѣсь попадалось мало. Анна была подъ зонтикомъ, а я оставался подъ лучами палящаго солнца. Но я не обращалъ вниманія на жару. Я обдумывалъ, какъ бы мнѣ подойти къ предмету.

— Слушайте, Анна, — сказалъ я: — я хотѣлъ бы, чтобы вы меня хорошенько-хорошенько разсмотрѣли.

— Какъ это? —съ недоумѣніемъ спросила Анна.

— Да такъ, какъ слѣдуетъ. Ну, вотъ представьте, когда вы соберете ваши тысячу кронъ, придетъ человѣкъ, который можетъ сдѣлаться вашимъ мужемъ. Такъ вы его, прежде чѣмъ полюбить, разсмотрите хорошенько, не правда ли?

— Ну, да.

— Ну, такъ вотъ я хочу, чтобы вы такъ меня разсмотрѣли.

— Ха-ха! Такъ онъ навѣрно будетъ изъ нашей деревни! Такъ ужъ я его раньше буду знать.

— Ну, что жъ, Анна, и меня вы давно знаете. А чего не знаете, я вамъ скажу. Хорошо?

— Вотъ какой вы странный.

— Это ничего, что странный, а вы слушайте. Мнѣ тридцать-пять лѣтъ, Анна. Въ Россіи у меня есть большое имѣніе, если бы его продать, то оно стоило бы тысячъ триста рублей, т. е. семьсотъ тысячъ кронъ на ваши деньги, и доходу я съ него получаю, примѣрно на кроны — тысячъ сорокъ въ годъ. Находите вы, Анна, что я достаточно богатъ?

— О, еще бы! Вы страшно богаты!

— Ну, дальше. По происхожденію я дворянинъ—это у насъ считается высшимъ сословіемъ, а по образованію—юристъ, т. е. если бы хотѣлъ, могъ бы быть адвокатомъ, судьей и чиновникомъ. Слушайте, слушайте, Анна, это все вамъ надо знать... Теперь главное. Я былъ женатъ на одной женщинѣ изъ высшаго круга, но разошелся съ нею. Я получилъ разводъ и теперь свободенъ... Отчего ваше лицо перестало быть веселымъ?

— Такъ... Не знаю отчего, —сказала Анна.

— Ну, такъ слушайте. Я сказалъ вамъ, что я былъ женатъ, но раньше я сходился съ другими женщинами, именно съ двумя, только неудачно, — съ обѣими я разошелся. И потомъ, послѣ женитьбы, была еще вотъ эта, про которую вы знаете, —докторъ философіи. А больше ничего не было. Вотъ теперь вы все знаете. А послѣ всего этого, Анна, я вамъ скажу еще — это ужъ самое главное: мы съ вами давно знакомы, и я знаю васъ, какъ достойную и честную дѣвушку. Вы, Анна, принадлежите не къ тому кругу, къ которому принадлежу я, но это ничего не значитъ. Я вращался во всякихъ кругахъ и, въ сущности, ни къ одному изъ нихъ не принадлежу. Я—человѣкъ самостоятельный и живу такъ, какъ мнѣ нравится. Слушайте же, слушайте, Анна. Вы свое потомъ скажете, а теперь я. Я знаю ваши взгляды, они мнѣ ужасно нравятся. Самъ я всегда стремился создать для себя семью, но женщины, которыхъ я выбиралъ для этого, оказывались неподходящими, и это мнѣ не удавалось. Вы, Анна, созданы для семьи и вы мнѣ нравитесь. Я скажу больше: я влюбленъ въ васъ...

— Я этого не ожидала отъ васъ, —сказала Анна съ какимъ-то горькимъ выраженіемъ и какъ-то значительно покачала головой. —Я не ожидала отъ васъ.

И по лицу ея я видѣлъ, что она обижена.

— Ахъ, но вы меня не поняли, вы Богъ знаетъ что подумали! —вскрикнулъ я, догадываясь о ея толкованіи.

— Я и не хочу васъ понимать, господинъ... Я совсѣмъ не для этого пришла.

— Ахъ, да выслушайте же. Я просилъ васъ узнать меня хорошенько... И если вы найдете, что я порядочный человѣкъ и подхожу къ вамъ, то я хочу, чтобъ вы сдѣлались моей законной женой, Анна, чтобы вы обвѣнчались со мной...

Анна вдругъ быстро перевела на меня свой взглядъ и пристально смотрѣла на меня. Щеки ея сдѣлались блѣдны, и на нихъ выступили розовыя пятна. Глаза ея, полные недоумѣнія, смущенія и замѣшательства, были удивительно красивы.

— Я даже не знаю, какъ... какъ мнѣ отвѣтить вамъ... —сказала она страннымъ, колеблющимся голосомъ.

— Никакъ, Анна... Нельзя отвѣтить на это сразу. Вы подумайте, взвѣсьте... Я дѣлаю вамъ серьезное предложеніе.

Но я видѣлъ, что Анна страшно взволнована. Конецъ моей рѣчи произвелъ на нее потрясающее впечатлѣніе. Очевидно, ничего подобнаго у нея и въ мысляхъ не было. Шла она сюда изъ любопытства. Первое впечатлѣніе отъ моихъ словъ было для нея оскорбительно. Она поняла меня такъ, какъ обыкновенно понимаютъ предложеніе въ подобныхъ случаяхъ и въ ея положеніи. Можетъ-быть, уже раньше кто-нибудь пытался дѣлать ей двусмысленное предложеніе. И вдругъ ей предлагаетъ замужество человѣкъ, котораго она всегда считала богатымъ и благороднымъ. Это должно было произвести въ ея головѣ страшный безпорядокъ.

— Сядемьте, — сказалъ я, видя, что она просто изнемогаетъ отъ волненія. —Вы успокойтесь, Анна, мы помолчимъ.

И я въ самомъ дѣлѣ замолкъ, и мы минуты двѣ не говорили ни слова.

— Ну, Анна, вы немного успокоились? — спросилъ я послѣ этого.

Она повернула ко мнѣ лицо и улыбнулась. Я никогда еще не видѣлъ ея смущенія и долженъ сказать, что эта новая для меня черта ея произвела на меня чрезвычайно хорошее впечатлѣніе.

— Ахъ, вы меня совсѣмъ спутали... У меня въ головѣ все перевернулось! —сказала Анна: —я не могла думать этого.

— Теперь думайте объ этомъ, Анна. Я вѣдь не тороплюсь, я буду ждать.

— Ахъ, я ничего не могу придумать! — воскликнула Анна и закрыла лицо руками.

Въ это время цѣлое общество вышло изъ кафе и шумно приближалось къ намъ. Анна открыла лицо и поднялась.

— Пойдемте... Проводите меня до дороги. Хорошо? —промолвила она.

— Охотно.

Я тоже поднялся, и мы пошли рядомъ. Мы шли молча. Чувствовалась какая-то неловкость, но это такъ и должно было быть. Мы дошли до конца парка и вышли къ дорогѣ. Анна остановилась и вдругъ, уже неожиданно для меня, протянула мнѣ руку, которую я крѣпко пожалъ.

— Знаете что, —промолвила она съ большимъ смущеніемъ: — теперь я вамъ скажу, что я не Анна... Это такъ меня тамъ называютъ... У насъ ужъ всегда одинаковыя имена, а меня зовутъ Катариной... До свиданія.

— А, Катарина... Но вы еще не знаете моего имени. Вотъ возьмите съ собой мою карточку. Такъ завтра мы увидимся?

— О, да...

— А вы будете думать?

— О, да, да... Я буду думать...

— И дадите мнѣ отвѣтъ?

— Да... Только... не завтра.

И она ушла.

Ну, ужъ послѣ этого мнѣ нельзя было отступать. Если бы даже я и пожалѣлъ о своемъ шагѣ, я все равно не отступилъ бы. Этого не позволила бы мнѣ моя отвѣтственность передъ самимъ собой. Но я не жалѣлъ, я былъ увѣренъ, что создаю свое счастье.

Чортъ возьми, мнѣ наконецъ надоѣло обжигаться. Я, какъ лакей, плохо исполняющій свои обязанности, перехожу изъ дома въ домъ, и въ концѣ концовъ у меня будетъ репутація неуживчиваго, и меня ужъ не станутъ принимать ни на одно мѣсто.

Дальнѣйшій ходъ событій я разскажу кратко. Онъ былъ слѣдующій.

На другой день, часовъ въ одиннадцать утра, въ маленькій отель, гдѣ я жилъ, явился старикъ-крестьянинъ изъ Пиркенгаммера и, сильно затрудняясь въ произношеніи, спросилъ, здѣсь ли живетъ Herr Nicolay Malmisky? Его доставили ко мнѣ, и у меня съ нимъ произошелъ въ высшей степени дѣловой разговоръ. Фамилія моего гостя была Кутлеръ, а звали его Іоганномъ, и онъ оказался отцомъ Катарины, которая прежде была Анной.

Онъ говорилъ со мной почтительно, не громко, стараясь, очевидно, быть какъ можно болѣе воспитаннымъ. Онъ прежде всего извинился, что явился безъ приглашенія. Но сослался на то, что онъ отецъ, и это входитъ въ кругъ его обязанностей.

Онъ задавалъ мнѣ вопросы о моей роднѣ въ Россіи, о моемъ состояніи, даже о моемъ здоровьѣ. Я давалъ ему самые удовлетворительные отвѣты и видѣлъ, что будущій зять все больше и больше ему нравится. Въ заключеніе онъ сказалъ мнѣ:

— Вы насъ извините, но случай такой исключительный... Если, напримѣръ, мы поговоримъ съ нѣкоторыми вашими соотечественниками... священникомъ вашей церкви и другими... Вы понимаете, вѣдь Анна наша дочь... Это наша обязанность...

— О, понимаю, понимаю... Я именно хочу, чтобы у васъ не было ни малѣйшаго сомнѣнія.

Мой будущій тесть ушелъ, кажется, въ восторгѣ отъ меня. Съ Катариной мы попрежнему встрѣчались за утреннимъ кофе и послѣ обѣда за музыкой; она подходила ко мнѣ и, улыбаясь, кивала мнѣ головой, но долго со мной не оставалась. Я называлъ ее попрежнему Анной, такъ какъ здѣсь она была извѣстна подъ этимъ именемъ.

Прошла недѣля съ того дня, когда я сдѣлалъ свое знаменитое предложеніе. Опять ко мнѣ явился старый Кутлеръ, на этотъ разъ въ новомъ пиджакѣ, аккуратный, съ прилизанными волосами, и сказалъ мнѣ слегка торжественнымъ тономъ, немного повысивъ голосъ:

— Herr Malmisky не измѣнилъ своего намѣренія?

— О, нѣтъ, Herr Kuttler, я остался при немъ.

— Въ такомъ случаѣ мы... Мы убѣдились... И мы отдаемъ вамъ нашу Катарину.

Мы подали другъ другу руки и крѣпко пожали ихъ. Старикъ прибавилъ:

— Катарина еще послѣдній день будетъ на своемъ мѣстѣ, она должна сдать свою должность. А завтра, можетъ-быть, вы сдѣлаете намъ честь и пожалуете въ нашъ домъ?

Я, конечно, выразилъ согласіе, и мы разсталисъ. Само собой разумѣется, что въ этотъ день я поторопился въ кафе, чтобы увидѣть мою, уже мою Катарину. Я пришелъ туда въ четыре часа. Была музыка и публика, и тѣмъ не менѣе Катарина не бѣгала, нагруженная подносами, а стояла около дерева и мечтательно смотрѣла на входящую публику. Вотъ она увидѣла меня и быстро пошла навстрѣчу.

— Herr Nicolay, у васъ сегодня былъ мой отецъ? — тихо спросила она.

— Да, Катарина, и онъ сказалъ, что отдаетъ васъ мнѣ.

— О, это такъ и есть... Сядьте подальше. Вонъ тамъ... Я сего-дня совсѣмъ не работаю. Я сегодня сумасшедшая...

— Отчего, Катарина?

— Какъ отчего? Отъ любви.

И она засмѣялась. Я посмотрѣлъ въ ея глаза, они дѣйствительно были какіе-то особенные, и я замѣтилъ, что когда она смотрѣла на меня, то въ нихъ появлялось выраженіе нѣжности.

„Она меня узнала и сейчасъ же полюбила“, —подумалъ я.

— Herr Nicolay, я вамъ принесу Sauere Milch! —любовно предложила она и побѣжала въ кухню.

Потомъ она все время стояла около моего стола, скрестивъ на груди руки. Ея товарки съ удивленіемъ смотрѣли на то, что она не работаетъ, но она, очевидно, никому не сказала о своей исторіи. Въ лицѣ ея сіяла радость. Моя Катарина была счастлива.

— Теперь вы почаще пріѣзжайте къ намъ, въ Пиркенгаммеръ. Я буду васъ ждать, —сказала мнѣ на прощаніе Катарина.

— А когда вы уходите сегодня?

— Въ шесть часовъ я уже буду свободна.

— Хотите, я отвезу васъ въ экипажѣ?

— О, нѣтъ, это еще нельзя... Это потомъ, послѣ вѣнчанія...

И мы разстались.

На слѣдующій день я взялъ экипажъ и поѣхалъ въ Пиркенгаммеръ. Мой возница тоже былъ изъ Пиркенгаммера и отлично зналъ, гдѣ стоитъ домъ Іоганна Кутлера.

Это былъ небольшой домикъ съ черепичной крышей, съ маленькимъ дворикомъ, гдѣ, привязанная къ дереву, паслась коза, и тутъ же прогуливались нѣсколько куръ и утокъ.

Экипажъ остановился. Сейчасъ же изъ двора вышелъ самъ Іоганнъ Кутлеръ въ вчерашнемъ новомъ пиджакѣ, съ маленькой трубкой въ зубахъ; но онъ поспѣшно вынулъ ее и, придавивъ пальцемъ пепелъ, загасилъ огонь, а трубку положилъ въ карманъ пиджака.

— Herr Nicolay... Прошу васъ въ домъ... —сказалъ онъ мнѣ, и я черезъ дворъ вошелъ въ домъ.

Здѣсь я былъ представленъ его женѣ, старенькой, чистенькой нѣмкѣ, и познакомился съ его старшимъ сыномъ, который былъ тутъ же въ деревнѣ плотникомъ. Были еще подростки, которымъ я всѣмъ по очереди подавалъ руку. Меня попросили сѣсть и угощали чашкой кофе и козьимъ сыромъ.

Мои будущіе родственники держались съ большимъ достоинствомъ, какъ уважающіе себя хозяева дома, не лебезили и не унижались. Они разспрашивали меня о Россіи, и я удовлетворялъ ихъ любопытство.

Катарина все время хлопотала, угощая меня. Она была вся въ движеніи и, видимо, очень взволнована.

— Можетъ-быть, вы немного пройдетесь въ лѣсъ? — сказалъ Іоганнъ. — У насъ очень хорошо въ лѣсу. Катарина вамъ покажетъ.

Я согласился. Катарина быстро надѣла шляпку, взяла зонтикъ, и мы съ нею отправились. Лѣсъ былъ въ двухъ шагахъ; мы вошли въ него. Здѣсь было тихо и ни одной души. Мы были въ гущинѣ деревьевъ.

Катарина взяла меня подъ руку, и мы остановились. Она любовно посмотрѣла мнѣ въ глаза, подняла руки и охватила ими мою шею.

— О, Nicolay! Ich liebe dich!.. — воскликнула она дрожащимъ голосомъ, и глаза ея были полны нѣжности.

Послѣ короткой прогулки мы опять вошли въ домъ. Здѣсь еще произошелъ чрезвычайно дѣловой разговоръ о томъ, что вѣнчаться мы будемъ черезъ недѣлю, такъ какъ нужно было приготовить приданое.

— Можетъ-быть, я могъ бы способствовать своими средствами? — осторожно сказалъ я Іоганну, отведя его въ сторону.

— О, нѣт Herr Nicolay... Это потомъ, когда она сдѣлается вашей женой, вы будете покупать все, что вамъ угодно... А теперь она еще только наша дочь, такъ это наше дѣло.

И мы разстались.

Недѣля у меня ушла на хлопоты, относившіяся къ вѣнчанiю. Такъ какъ у меня разводная бумага была „чистая“, то съ этой стороны не встрѣтилось никакихъ препятствій. Среди карлсбадскихъ петербуржцевъ я очень легко нашелъ двухъ знакомыхъ, которые согласились быть шаферами.

Оказалось, что, кромѣ вѣнчанія въ русской церкви, я еще долженъ былъ фигурировать въ Пиркенгаммерѣ. Катарина была лютеранкой, и такимъ образомъ обрядъ для нея предстоялъ очень простой. Оба вѣнчанія должны были произойти въ одинъ день, сперва въ Пиркенгаммерѣ, потомъ въ Карлсбадѣ.

Я каждый день посѣщалъ домъ моихъ будущихъ родственниковъ. Тамъ шли приготовленія, шили бѣлье для Катарины и бѣлое платье для вѣнца. Вѣнчаніе было назначено на воскресенье.

И вотъ наконецъ въ субботу я зашелъ къ ювелиру, купилъ красивую брошь и повезъ ее въ Пиркенгаммеръ. Я обратился къ Іоганну, котораго встрѣтилъ во дворѣ.

— Ну, ужъ сегодня, Herr Kutler, вы позволите мнѣ сдѣлать маленькій подарокъ Катаринѣ? Завтра мы вѣнчаемся.

Кутлеръ покачалъ головой.

— Ахъ, какой вы нетерпѣливый, Herr Nicolay... Я вижу, что въ Россіи не знаютъ порядка. Видите, — прибавилъ онъ какъ-то особенно разсудительно: —если бы Катарина была такъ же богата, какъ вы, то это было бы ничего, но такъ... Ну, впрочемъ, сегодня уже можно, сегодня можно!

И затѣмъ я получилъ высокое удовольствіе видѣть, какая неудержимая радость сіяла на лицѣ Катарины, когда она, раскрывъ подаренный мной ящикъ, увидѣла тамъ красивую брильянтовую брошь. Я видѣлъ, что ей хотѣлось быть въ этотъ моментъ въ лѣсу, чтобы броситься мнѣ на шею. Но здѣсь она этого не сдѣлала, она просто трогательно поблагодарила меня. Она тоже знала порядокъ.

На другой день совершились оба обряда. Въ Пиркингаммерѣ церковь была полна мѣстныхъ жителей, и всѣ смотрѣли на Катарину и любовались ею въ ея бѣломъ подвѣнечномъ нарядѣ. Надо сказать, что Кутлеры, въ виду того, что Катарина послѣ свадьбы дѣлалась богатой, были щедры и на приданое не пожалѣли употребить значительную часть собранныхъ Катариной кронъ. Они хотѣли отдать мнѣ свою дочь—„какъ слѣдуетъ“.

И вотъ я женатъ. Моя жена—Катарина, урожденная Кутлеръ, изъ дома простого крестьянина, изъ деревни Пиркингаммеръ. Посмотримъ, что изъ этого выйдетъ.

XII.

Я вамъ скажу, что изъ этого вышло.

Прошло уже восемь лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ я женился на Катаринѣ. Нужно начать съ того, что она уже давно перестала быть Катариной, а сдѣлалась Катериной Ивановной.

Послѣ вѣнчанія на другой же день мы съ нею начали путешествовать по всевозможнымъ карлсбадскимъ магазинамъ и портнихамъ. Я уже не обращалъ вниманія на лѣченіе, да и моя печень, вѣроятно, въ виду общаго подъема нервной системы, вдругъ исправилась.

Катарина дѣлала свой гардеробъ. Вкусъ у нея былъ въ зачаточномъ состояніи, но я за свою жизнь столько имѣлъ дѣла съ женскими платьями, что могъ быть хорошимъ совѣтникомъ. Когда приходилось выбирать, Катарина прежде всего соблазнялась чѣмъ-нибудь пестрымъ, необыкновеннымъ, эффектнымъ и примѣряла, и ей казалось, что это очаровательно. Но тутъ вступался я и убѣждалъ ее, что это не такъ ужъ хорошо, и она очень скоро соглашалась со мной.

Но нужно было видѣть, съ какимъ шикомъ входила она со мной подъ руку въ ресторанъ и съ какимъ достоинствомъ заказывала себѣ обѣдъ. Тамъ вѣдь всѣ ее знали, и это доставляло ей совершенно особенное, исключительное удовольствіе.

Провожаемые всѣми Кутлерами, которые вели себя удивительно скромно, мы поѣхали въ Вѣну и тамъ изрядно покутили. Катарина все время была въ какомъ-то непрерывномъ восторгѣ, Уже одно это счастье, которое я видѣлъ постоянно передъ собой, заражало меня, и я съ нею былъ тоже счастливъ.

Затѣмъ мы къ сезону поѣхали въ Петербургъ и тамъ начали устраивать себѣ гнѣздышко. Вотъ ужъ въ этомъ Катарина оказалась на высотѣ. У нея была какая-то прирожденная способность устраиваться—удобно, уютно, практично.

Сперва для нея представлялъ большія затрудненія русскій языкъ. Но она занялась имъ съ какимъ-то яростнымъ усердіемъ.

Она взяла учительницу и стала дѣлать неимовѣрные успѣхи. Черезъ полгода она уже могла, хотя плохо, объясняться съ прислугой. А теперь она говоритъ совсѣмъ свободно, правильно по-русски, и въ ея говорѣ только чуть-чуть слышится нѣмецкій акцентъ.

Кромѣ того, она, какъ только мы пріѣхали въ Россію, выразила желаніе „узнать много такого, что знаютъ другіе“, пригласила учителя и два года занималась съ нимъ всевозможными науками, больше, конечно, въ примѣненіи къ жизни. И я могу сказать, что она, конечно, не сдѣлалась ученой, даже образованной, но не ударитъ лицомъ въ грязь и въ обществѣ можетъ поддержать всякій разговоръ.

Въ домѣ у меня удивительные чистота и порядокъ, которыми лично завѣдуетъ Катерина Ивановна. Она сама во все входитъ, ни одна статья въ домашнемъ хозяйствѣ не проходитъ мимо ея рукъ.

Мы ѣздимъ съ нею каждый годъ въ деревню и въ Карлсбадъ, гдѣ насъ радушно принимаетъ Іоганнъ Кутлеръ. Ну, разумѣется, въ концѣ концовъ онъ согласился принять отъ меня помощь, и теперь они завели недурную молочную ферму и живутъ уже не по-крестьянски, а какъ зажиточные бюргеры. Младшія сестры Катарины не пошли въ кельнерши, а ждутъ порядочныхъ жениховъ у себя на фермѣ.

У насъ бываютъ журфиксы, и въ числѣ постоянныхъ гостей нашихъ одно изъ первыхъ мѣстъ занимаетъ Елена Васильевна Окмянская—докторъ философіи.

Она во многомъ сошлась съ Катериной Ивановной и первая одобрила мой шагъ.

Она сказала мнѣ: —Это именно то, что вамъ нужно было сдѣлать, мой другъ! У васъ такая натура, которая не можетъ быть счастлива съ русской женщиной. Русской женщинѣ необходимо, чтобы мужъ былъ носителемъ непремѣнно тѣхъ принциповъ, которымъ она сама поклоняется, а это утомляетъ мужей. Катерина Ивановна не требуетъ отъ васъ никакихъ принциповъ, она требуетъ только, чтобы вы были хорошимъ мужемъ.

Сама она неудачно устроила свою жизнь. Она никогда мнѣ этого не говорила, но я это видѣлъ.

Ширинскій давно уже былъ отставленъ, онъ выискалъ себѣ богатую жену, и теперь его домъ одинъ изъ замѣтныхъ въ Петербургѣ. У Елены Васильевны послѣ этого была не одна „попытка“. Но всѣ онѣ кончались разочарованіемъ. Она была попрежнему красива, остроумна, изящна, даже весела, но во всемъ этомъ сквозило утомленіе и какъ бы чуть замѣтное недовольство жизнью. Иногда она мнѣ говорила:

— Я тоже хотѣла бы немного отдохнуть... Но мнѣ это не удастся. И знаете, почему? Вотъ вы успокоились на простой, правильной, естественной жизни, это потому, что у васъ душа въ порядкѣ. А у меня она слегка отравлена... высшими духовными требованіями... Они убѣгаютъ отъ меня, но я гонюсь за ними и, должно-быть, всю жизнь буду гоняться...

Катерина Ивановна родила мнѣ двухъ превосходныхъ мальчиковъ, которые наполняютъ мою душу гордостыо. Я глубоко убѣжденъ, что ни одна изъ ея предшественницъ не смогла бы произвести на свѣтъ такихъ здоровяковъ.

Мнѣ кажется, что она мнѣ не измѣняетъ, а если и измѣняетъ, то очень хорошо обманываетъ. И такъ какъ я этого не знаю, то я счастливъ.

Въ заключеніе могу сказать, что я вполнѣ доволенъ своимъ выборомъ.

К О Н Е Ц Ъ.

Niva-1911-6-cover.png

Содержание №6 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко. (Продолженіе).—На „послушаніи“. Разсказъ Г. Т. Сѣверцева-Полилова (Продолженіе).—„Иссыкъ-Куль“. Путевой набросокъ С. Гуцулло.—Природа и искусство летанія (Очеркъ).—М. М. СтасюлевичъСемирѣченское землетрясеніеБорьба съ зеленымъ зміемъ (Вопросы внутренней жизни.)—Къ рисункамъ.—Объявленія.

РИСУНКИ. Въ перелѣскѣ.—Одинокія.—Теща.—Международная художественная выставка въ Брюсселѣ (5 рисунковъ).—Семирѣченская область (11 рисунковъ).— Природа и искусство летанія (12 рисунковъ).—М. М. Стасюлевичъ.

Къ этому № прилагается: 1) „Ежемѣс. литерат. и популярно-научныя приложенія“ за февраль 1911 г., 2) „ПАРИЖСКIЯ МОДЫ“ за «Февраль 1911 г. съ 54 рис. и отдѣльн. лист. съ 29 черт. выкр. въ натур. велич. и 13 рис. для выжиганія по дереву.

г. XLII. Выданъ: 5 февраля 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.