Дорогой цѣной

From Niva
Jump to: navigation, search

(Продолженіе.)

Когда Ардашевъ вышелъ на улицу, шелъ мелкій дождь. Вѣтеръ трепалъ огненные языки газовыхъ фонарей; было холодно. Но Ардашевъ долго еще, не замѣчая этого, шлепалъ резиновыми калошами по мокрому тротуару. Придя къ себѣ въ свою маленькую, холостую квартирку, онъ раздѣлся, прошелъ въ кабинетъ и съ ногами забрался въ уголъ широкой оттоманки. Единственная рабочая лампа освѣщала только середину письменнаго стола и стоявшій возлѣ нея большой портретъ Елены, снятый съ нее, когда ей было всего еще двадцать лѣтъ и когда она была почти красива. Всѣ углы въ комнатѣ тонули въ полумракѣ.

Сидя съежившись на своей оттоманкѣ, Ардашевъ смо-трѣлъ на портретъ, и большіе, прекрасные глаза Елены, казалось ему, были устремлены на него.

«Не надо роптать. Не надо роптать,—думалъ Иванъ Никитичъ.—Ужъ одна дружба, ея и то для меня слишкомъ большая награда. Все-таки въ мірѣ есть хоть одно существо, къ которому можно прильнуть душою. А возропщешь—пропадетъ и это существо. И останешься во всемъ мірѣ одинъ. А какой ужасъ, когда человѣку некого любить! Некому сказать все самое сокровенное. Она, бѣдная, оттого и страдаетъ, что не любитъ никого. Любить, вѣдь, гораздо большее счастье, чѣмъ быть любимымъ...»

И такъ долго, далеко за полночь, сидѣлъ Иванъ Никитичъ на своей оттоманкѣ и въ мысляхъ своихъ любилъ и жалѣлъ Елену, стараясь заглушить, подавить въ себѣ всякое малѣйшее страданіе и сожалѣніе къ себѣ, всякій малѣйшій протестъ и какое бы то ни было требованіе личнаго счастья. И когда ему это окончательно удалось, онъ съ легкимъ и умиленнымъ сердцемъ прошелъ въ свою маленькую спальню и, покряхтывая да покашливая короткимъ сухимъ кашлемъ, улегся на своей узенькой и жесткой кровати.

Долго въ эту ночь не спала и Елена. Вскорѣ послѣ ухода Ардашева, она простилась съ сестрой и зятемъ и, сказавъ, что хочетъ лечь спать, пошла въ свою комнату. Но, придя туда и заперевъ за собою дверь, она не легла и не раздѣлась даже, а, скрестивъ за спиною руки и опустивъ голову, принялась ходить изъ угла въ уголъ. Лицо ея было сердито, брови нахмурены, губы плотно сжаты. Она ходила и мысленно бичевала себя.

Она говорила себѣ, что причина всѣхъ ея мукъ и страданій, всего ея горя, кроется въ ней самой, въ ея сухомъ, эгоистическомъ характерѣ, въ ея требовательности не по заслугамъ, въ ея исканіи одного только личнаго счастья. И когда она представляла рядомъ съ собою добраго, самоотверженнаго Ардашева, этого чистаго душою человѣка, она прямо ужасалась передъ своей дрянностью.

«Что онъ не красивъ и не молодъ,—говорила она себѣ: — а я-то что такое? Вѣдь, и мнѣ уже тридцать второй годъ! И тоже, подумаешь, какая красавица!»

И она почти съ презрѣніемъ взглянула на свое лицо, мелькнувшее ей въ висѣвшемъ на стѣнѣ зеркалѣ. И сейчасъ же ей вспомнилось другое лицо, молодое, свѣжее, съ пухлой ярко-красной нижней губой, съ темными усиками на короткой верхней губѣ и съ преждевременно пробивающейся лысинкой надо лбомъ. И это лицо стало ей въ эту минуту тоже ненавистно. Оно смотрѣло на нее какимъ-то укоряющимъ грѣхомъ, какимъ-то изобличеніемъ ея внутренной дрянности, и она до боли ломала свои пальцы и кусала свои блѣдныя губы.

«Стыдно! Нѣтъ, не стыдно, а позорно жить такими чувствами, — шептала она себѣ и мысленно вызывала передъ собою кроткіе, задумчивые глаза Ардашева, его робкую, застѣнчивую улыбку,—улыбку человѣка, который, какъ ей казалось, стыдится того, что онъ и такъ уменъ, и такъ благороденъ. — И тотъ человѣкъ давно возлѣ меня, давно мой другъ, мой духовный наставникъ, а я увлекаюсь какими-то розовыми мальчишками! Старая! Противная! Гадкая!»

И она, подойдя къ зеркалу, стала сердито выбирать шпильки изъ своихъ волосъ.

— Нѣтъ, это рѣшено!—шептала она.—Завтра же, какъ только придетъ Ардашевъ, я протяну ему руку и скажу: «Простите и примите меня! Простите за все то зло, которое я вамъ сдѣлала, и повѣрьте, что всей моей дальнѣйшей жизнью я постараюсь искупить его».

И въ это время ея темно-каштановые, не сдерживаемые болѣе шпильками волосы густой волной разсыпались по ея плечамъ и обрамили темной рамкой ея продолговатое лицо, на которомъ ярко горѣли возбужденные гнѣвомъ глаза. И лицо это ей показалось красивымъ.

Съ минуту смотрѣла она на него въ зеркало, потомъ вдругъ закрылась обѣими руками и горько-горько заплакала. Слезы едва не перешли въ рыданія, но она поборола себя и, тяжело дыша, стала раздѣваться.

«Нѣтъ, рѣшено, рѣшено и безповоротно! — внутренно кричала она самой себѣ. - Я буду женой Ардашева! Потому что вмѣстѣ съ нимъ я найду свое счастье, хотя и только тихое».

Выпивъ стаканъ воды, она немного успокоилась и легла въ постель, но долго еще не могла уснуть. Только-что она начинала забываться, какъ молодое лицо съ темными усиками приближалось къ ней. Съ ужасомъ она открывала глаза и съ какимъ-то отвращеніемъ старалась отодвинуться отъ ненавистнаго призрака, Всѣми силами пыталась она вызвать въ своемъ воображеніи добрые глаза Ардашева, но не могла: другой призракъ мучилъ и угнеталъ ее.

И всю ночь ее давили мучительные, тяжелые сны.

На другое утро Елена Степановна проснулась съ какимъ-то смутнымъ сознаніемъ, что сегодня ей нужно сдѣлать что-то очень большое и серьезное.

«Но что? Что именно?»—спрашивала она себя и вдругъ, вспомнивъ, почти вслухъ проговорила:

— Ахъ, да! Выйти замужъ за Ардашева.

А, проговоривъ это, она улыбнулась: такъ странно формулировалась ея мысль.

Не торопясь, она встала съ постели и принялась одѣваться. Голова ея почти не работала. Она знала, что все рѣшено, и ей больше не хотѣлось думать объ этомъ.

Въ утреннемъ, простенькомъ капотѣ вышла она въ столовую и напилась съ сестрой и дѣтьми чаю. Потомъ опять вернулась въ свою комнату, сѣла въ кресло возлѣ окна и долго-долго сидѣла такъ неподвижно, безъ мыслей и чувствуя какую-то духовную слабость. Ей хотѣлось только одного, чтобы поскорѣй пришелъ Ардашевъ и чтобы поскорѣй все было рѣшено и кончено. Какая-то апатія напала на нее, и апатія эта охватила все ея тѣло: руки безпомощно лежали на колѣняхъ, голова полу-склонилась на грудь.

«Такъ лучше будетъ!.. Такъ лучше будетъ!»—повторяла она себѣ каждый разъ, какъ только какая-нибудь мысль начинала копошиться въ мозгу, подразумѣвая подъ этимъ: такъ лучше будетъ—свой бракъ съ Ардашевымъ.

Она и не замѣтила, какъ въ комнату ея вошла горничная Луша, и не могла понять, что она говорила ей.

— Что такое?—переспросила Елена Степановна, сморщивъ брови.

— Говорю, барышня, что къ вамъ гость пришелъ,— повторила дѣвушка.

— Гость? Иванъ Никитичъ?

— Нѣтъ, не Иванъ Никитичъ, а чужой какой-то, молодой.

— Чужой? Молодой?—какъ бы соображая, повторила Елена Степановна и вдругъ вся вспыхнула,

— Нѣтъ, не надо! Не надо! Скажи, что не надо! Скажи, что дома нѣтъ, — быстро заговорила она, приподнимаясь съ мѣста.

— Да они ужъ въ гостиной сидятъ. Я сказала, что вы дома,—растерялась Луша.

— Господи, въ гостиной! Зачѣмъ это? Зачѣмъ онъ пришелъ? — безсвязно повторяла Елена Степановна, не зная, что и дѣлать. — Ты говоришь, въ гостиной? Ну, хорошо. Скажи, чтобъ подождалъ, я сейчасъ одѣнусь и выйду. Иди, скажи.

Луша вышла, а Елена Степановна заметалась по комнатѣ.

«Зачѣмъ? Зачѣмъ онъ пришелъ?»—шептала она, хватаясь то за ту, то за другую принадлежность туалета.

Но шептала она эти слова совершенно машинально, а въ глубинѣ души ея что-то радовалось тому, что онъ пришелъ. Что гость былъ Вадимъ Петровичъ Удовикъ— въ этомъ она ни на минуту не сомнѣвалась. Теперь, торопливо одѣваясь, она представляла себѣ, какъ онъ сидитъ въ гостиной въ своемъ сѣренькомъ пиджачномъ костюмчикѣ и мнетъ въ рукахъ легкую дорожную каскетку.

Она одѣлась быстро, но передъ тѣмъ, какъ выйти изъ комнаты, она на минутку замерла передъ дверью и потомъ, вздохнувъ, рѣшительно вышла въ коридоръ.

Изъ гостиной до нея донеслись голоса.

«Стало-быть, онъ не одинъ тамъ? Кто же еще?»—мелькнуло у нея въ головѣ.

Удовикъ, въ черномъ сюртукѣ, со шляпой въ затянутой перчаткой рукѣ, сидѣлъ на пуфѣ передъ диваномъ, а возлѣ него на диванѣ сидѣла Елизавета Степановна, и они о чемъ-то оживленно говорили.

Мигающими, растерянными глазами взглянула на нихъ Елена. Удовикъ быстро всталъ со своего мѣста и, весь просіявъ какой-то радостной улыбкой, шагнулъ къ ней навстрѣчу и первый протянулъ руку.

«Какой онъ элегантный!» — съ удовольствіемъ подумала Елена Степановна и, понявъ, что молодой человѣкъ цѣлуетъ ея руку, сама коснулась губами его темныхъ, курчавыхъ волосъ.

Елизавета Степановна смотрѣла на эту встрѣчу, и что-то женски-подозрительное мелькнуло у нея въ улыбкѣ.

Елена сѣла на диванъ рядомъ съ сестрой. Удовикъ опустился на свой пуфъ и сейчасъ же спросилъ о здоровьѣ. Елена поблагодарила и, въ свою очередь, освѣдомилась, какъ онъ устроился въ Петербургѣ.

— Знаете, очень недурно,—заговорилъ Удовикъ своимъ нерусскимъ акцентомъ: - эти Губастовы сдѣлали мнѣ очень хорошія указанія. Право, такіе обязательные люди!

И онъ сталъ разсказывать подробно и обстоятельно, какую комнату онъ именно нанялъ, гдѣ и за сколько. И гдѣ онъ вчера обѣдалъ, и что было за обѣдомъ, и что за обѣдъ, правда, взяли немного дорого, но что подавали все очень вкусно. А на вопросъ: понравился ли ему Петербургъ?—онъ отвѣтилъ, что можетъ-быть бы и понравился, но все время идетъ дождь, такъ что и разсмотрѣть ничего нельзя, какъ слѣдуетъ. Говорилъ, впрочемъ, что Одесса, все-таки, кажется, лучше, потому что тамъ есть море и отличный бульваръ и что въ Петербургѣ совсѣмъ нѣтъ хорошихъ кофейныхъ, какія есть въ Одессѣ. И жизнь, должно-быть, дорога, но что извозчики здѣсь лучше.

И странная вещь: вся эта болтовня нисколько не претила Еленѣ. Напротивъ, ей нравились его наивныя замѣчанія, его искренность, когда онъ говорилъ, что не можетъ каждый день такъ дорого обѣдать—все это было такъ просто и молодо. И она замѣчала, что и сестрѣ Лизѣ нравится и самъ Удовикъ, и все, что онъ говоритъ. И Еленѣ Степановнѣ это было пріятно и ей не приходилось конфузиться, что ея новый знакомый сдѣлалъ такой до безтактнаго ранній визитъ. Къ нему шло даже и это. Онъ—дитя природы.

Въ это время вернулся уходившій куда-то Николай Игнатьевичъ, и его познакомили съ гостемъ. Узнавъ, что Удовикъ изъ Одессы, Баженовъ спросилъ его: не знаетъ ли онъ такого-то? Оказалось, что знаетъ и даже очень хорошо знаетъ. Николай Игнатьевичъ этому очень обрадовался и сталъ разспрашивать Удовика: что именно за человѣкъ «такой-то», предупредивъ, что у него съ нимъ есть общія дѣла, но что лично они не знакомы.

Удовикъ на всѣ вопросы отвѣчалъ очень обстоятельно и сказалъ, что знаетъ даже самое дѣло, которое связывало Баженова съ «такимъ-то». Николай Игнатьевичъ обрадовался еще больше и сталъ разспрашивать: солидное ли это дѣло? Стоитъ ли въ немъ принимать участіе? И на это Удовикъ давалъ очень обстоятельные отвѣты, кое отъ чего предостерегая и кое-что одобряя вполнѣ.

Наступило время завтрака, и хозяева, оба, очень радушно попросили Удовика откушать съ ними хлѣба-соли. Тотъ поблагодарилъ и, взглянувъ на Елену Степановну, какъ бы спрашивая: «можно?»—и понявъ изъ ея улыбки, что «можно», очень охотно согласился.

Елена Степановна была чрезвычайно довольна, что ея новый знакомый произвелъ на всѣхъ такое пріятное впечатлѣніе.

За завтракомъ бесѣда сдѣлалась еще оживленнѣе.

Въ половинѣ завтрака Елена вспомнила, что скоро долженъ придти Ардашевъ, и вся какъ-то съежилась.

«Ну, такъ что-жъ, — говорила она самой себѣ. — Ну, сегодня не будемъ говорить объ этомъ, можно вѣдь и отложить. Долго ждали, подождемъ еще».

Но не это, собственно, угнетало ее, а пугала ее мысль, что Удовикъ не понравится Ивану Никитичу.

Они еще сидѣли за столомъ, когда пришелъ Ардашевъ. Вошелъ онъ въ столовую съ лицомъ веселымъ, почти радостнымъ. Когда его познакомили съ Удовикомъ, то онъ не обратилъ на него почти никакого вниманія, а на вопросъ: отчего онъ не пришелъ пораньше, къ завтраку?—отвѣтилъ, добродушно разсмѣявшись: Проспалъ.

— А вчера говорили, что рано вставать надо! - напомнилъ Николай Игнатьевичъ.

Елизавета Степановна сказала, что для него сейчасъ же можно приготовить или яичницу, или бифштексъ; но Ардашевъ отъ всего этого отказался, а попросилъ только чашечку кофе, который какъ разъ они въ это время пили. И разговоръ снова возобновился и опять на тему петербургскихъ развлеченій.

— Осенью у насъ ничего особенно хорошаго нѣтъ,— говорила Елизавета Степановна: — вотъ, зимы если дождетесь, такъ увидите.

Удовикъ сталъ разсказывать о развлеченіяхъ въ Одессѣ и говорилъ, что съ тѣхъ поръ, какъ экспортъ пшеницы упалъ, въ Одессѣ скучнѣе стало.

— Ахъ, славное море въ Одессѣ!—задумчиво проговорилъ Ардашевъ.

— А вы бывали тамъ?—спросилъ Удовикъ.

— Бывалъ, только давно ужъ! Лѣтъ тридцать тому назадъ.

— О, такъ вы теперь Одессу не узнаете,—горячо заговорилъ Удовикъ. Какіе тамъ теперь новые дома, театръ великолѣпный,. почтамтъ... А биржа какая! Просто дворецъ!

— Да нѣтъ, я не про то!—перебилъ его Ардашевъ.- Я говорю—море тамъ, море чудное, теплое.

— Да, море хорошее,—подтвердилъ Удовикъ. —А вотъ, представьте себѣ, дѣятельность въ порту плохо развивается, даже падаетъ, пожалуй. Говорятъ, прежде вся гавань коммерческими судами была заставлена, а теперь иностранныхъ пароходовъ очень мало приходить.

— А что, въ Одессѣ есть яхтъ-клубъ?—спросилъ Баженовъ.

— Даже два, Только я не знаю, какъ тамъ. Я не состою членомъ,—отвѣтилъ Удовикъ.

— А я такъ вотъ страшно люблю парусный спортъ.— сказалъ Николай Игнатьевичъ. — И вотъ здѣсь у насъ хоть дрянненькое моришко, и даже просто лужа, а все-таки не отказываю себѣ въ удовольствіи иногда прокатиться.

— Я тоже умѣю управляться съ парусами. Меня еще покойный отецъ научилъ. Но въ Одессѣ все какъ-то некогда заниматься этимъ. Да и денегъ стоитъ свою-то яхту имѣть.

Чѣмъ дальше шелъ разговоръ, тѣмъ болѣе веселое, радостное выраженіе, съ которымъ Ардашевъ вошелъ въ столовую, стиралось съ его лица. Въ концѣ концовъ, онъ замолчалъ совсѣмъ и сидѣлъ насупившись надъ своей чашкой кофе.

Елена сердилась. «Нельзя же, въ самомъ дѣлѣ, быть такимъ нетерпимымъ, — думала она: — и нельзя отъ всѣхъ требовать тѣхъ интересовъ, которые насъ занимаютъ. Одни—интересы молодости; другіе—интересы людей пожилыхъ, и нельзя требовать отъ молодыхъ, чтобы они съ самаго рожденія были уже стариками».

И она почти недоброжелательно посматривала на насупившагося Ардашева.

Вскорѣ послѣ завтрака Удовикъ ушелъ.

— Ну, какъ вамъ понравился этотъ молодой человѣкъ? — спросила Елизавета Степановна Ардашева.

— Откуда вы его выкопали?—вопросомъ на вопросъ, отозвался тотъ.

— Леля съ нимъ въ дорогѣ познакомилась, въ вагонѣ.

— Ахъ, вотъ какъ!

И Ардашевъ какъ-то странно взглянулъ на Елену Степановну и потомъ, подумавъ немного, договорилъ:

- Какъ онъ мнѣ понравился? Да никакъ не понравился. Просто — одесситъ.

— Что вы этимъ хотите сказать? — слегка дрогнувшимъ голосомъ спросила Елена.

— Да ничего особеннаго. Одесситъ — это такой же человѣкъ, какъ всѣ остальные, только съ чисто-одесскими интересами,—уклончиво отвѣтилъ Ардашевъ.

— А какіе это «чисто-одесскіе» интересы? — настаивала Елена.

— Ахъ, Боже мой, какіе! Ну — экспортъ, пшеница, биржа... ну, тамъ разное...

Елена закусила губу и ничего уже больше не говорила.

— А мнѣ онъ нравится,—замѣтила Лиза. Веселый такой, простой, наивный.

— И, кажется, дѣльный малый,—вставилъ отъ себя Николай Игнатьевичъ. — По крайней мѣрѣ, я съ нимъ о своемъ дѣльцѣ еще хочу поговорить. Надо попросить, чтобы онъ тамъ справочки кое-какія навелъ.

Ардашевъ еще больше нахмурился.

Елена Степановна въ этотъ день должна была обѣ-дать у Краснопольскихъ. Такъ полагалось послѣ долгаго отсутствія, и пріѣхать она должна была не къ самому обѣду, а немного пораньше. Но теперь она рѣшила, что поѣдетъ сейчасъ же, не дожидаясь обычныхъ четырехъ часовъ. И сказавъ это сестрѣ, она простилась съ мужчинами—при чемъ съ Ардашевымъ очень сухо—зашла на минутку въ свою комнату, поправила туалетъ и уѣхала на Сергіевскую.

Ардашевъ остался обѣдать у Баженовыхъ, но былъ угрюмъ, молчаливъ и бродилъ изъ комнаты въ комнату, какъ—по мѣткому выраженію Николая Игнатьевича — непокаянная душа...

Въ тотъ же вечеръ Вадимъ Петровичъ Удовикъ, сидя въ своей меблированной комнатѣ, писалъ письмо въ Одессу къ матери.

«Дорогая маменька!—выводилъ онъ своимъ красивымъ, нѣсколько писарскимъ почеркомъ. — Телеграмму мою отъ 28-го сего сентября мѣсяца о моемъ благополучномъ прибытіи въ Петербургъ, вы, конечно, уже получили. Теперь могу разсказать вамъ нѣсколько—даже много— утѣшительныхъ и пріятныхъ новостей. Во-первыхъ, я очень радъ, что поѣхалъ во второмъ классѣ, несмотря на то, что вы хотѣли, чтобы я ѣхалъ въ третьемъ, такъ какъ въ вагонѣ я познакомился съ очень интересной барышней. Еще когда, она садилась, ее провожалъ какой-то господинъ и все просилъ помочь ему въ его дѣлѣ, при чемъ говорилъ, что ея дядюшка все на свѣтѣ можетъ сдѣлать. Я, конечно, на это обратилъ вниманіе, познакомился съ ней и сталъ любезенъ. Она—немолодая ужъ и не очень красивая, все-таки моложе и красивѣе m-lle Родопуло, которую вы мнѣ все сватали въ невѣсты. Но это все пустяки! А знаете ли вы, кто оказался ея дядюшка? Подумайте только! Самъ Краснополъский. Тутъ я, конечно, сталъ еще любезнѣе и совсѣмъ ее очаровалъ, настолько, что она даже пригласила [повреждено]ывать у нихъ. И я сегодня былъ съ первымъ визитомъ и завтракалъ. Она живетъ въ семействѣ своей замужней сестры, а у мужа ея сестры въ Одессѣ есть дѣло съ Абрамомъ Яковлевичемъ. И онъ сейчасъ за меня ухватился, видя, что я ему могу быть полезенъ. Я, конечно, сдѣлаю, что нужно. Вотъ, маменька, на комъ бы жениться! Тутъ лучше всякаго приданаго. Подумайте только: сдѣлаться племянникомъ самого Краснопольскаго! Куда можно пойти! Теперь я серьезно обращу на это вниманіе. Барышня, говорю, не молодая и не очень красивая, и потому тѣмъ легче мнѣ будетъ заслужить ея расположеніе вполнѣ и—кто знаетъ—маменька, чѣмъ еще я буду! Во всякомъ случаѣ, стараться буду и думаю, что добьюсь своего, и вы будете крайне утѣшены. Сейчасъ другихъ подробностей писать не стану, но о дальнѣйшемъ всегда извѣщу. Петербургъ хуже Одессы, и дождикъ идетъ непрерывно. Устроился я, по-здѣшнему, очень дешево, а по-одесски будетъ, пожалуй, очень дорого. Ну, да вы не бойтесь: даромъ и копейки не брошу. Поцѣлуйте отъ меня сестру Поликсену. Вѣдь вотъ, маменька! Ѣхалъ въ Петербургъ, не зная самъ, что найду, а нашелъ, можетъ-быть, всю мою судьбу и карьеру. А все потому, что поѣхалъ во второмъ классѣ. А если бы поѣхалъ въ первомъ, можетъ-быть, еще лучше бы было. А вы хотѣли, чтобы я въ третьемъ классѣ ѣхалъ. Ну, что бы тогда? Съ кѣмъ бы я познакомился? Вотъ она, ваша женская-то экономія! Радуйтесь, маменька, и вѣрьте, что я своего не упущу. А если я у васъ еще денегъ попрошу, то вы не отказывайте и присылайте, а то изъ-за какихъ-нибудь пустяковъ всю карьеру испортить можно. Поцѣлуйте еще разъ сестру Поликсену, а у васъ, дорогая маменька, я почтительнѣйше цѣлую руки и остаюсь любящій и покорный сынъ вашъ Вадимъ Удовикъ. Р. S. Напишите, какія у васъ есть новости и получили ли вы деньги съ Абрагамсона? Если не получили, смотрите! Ему не спускайте. У него деньги, навѣрное, есть. Онъ только прячетъ. Это мнѣ еще говорилъ Давидъ Лазаревичъ. Пожелайте мнѣ успѣха, маменька! Отъ этого, вѣдь, намъ всѣмъ будетъ хорошо. Еще разъ вашъ покорный сынъ и любящій Вадимъ Удовикъ».

Дописавъ письмо, Удовикъ взялъ конвертъ и сталъ еще тщательнѣе писать адресъ: «Въ г. Одессу. Старопортофранковская улица. Собственный домъ. Ея Высокородно Пагонѣ Христофоровнѣ Удовикъ».

Покончивъ съ дѣломъ, молодой человѣкъ сладко потянулся, быстро раздѣлся, легъ въ постель и сейчасъ же заснулъ.

VІ.

Съ перваго же своего посѣщенія Удовикъ въ домѣ Баженовыхъ сдѣлался какъ бы своимъ человѣкомъ. Съ Николаемъ Игнатьевичемъ онъ толково говорилъ о дѣлахъ, съ Елизаветой Степановной о развлеченіяхъ, съ Еленой—онъ говорилъ мало. Онъ больше смотрѣлъ на нее и дѣлалъ видъ, что робѣетъ въ ея присутствіи, что считаетъ ее недосягаемой для себя, и часто Елена ловила влюбленный взглядъ молодого человѣка, опускавшаго при этомъ, глаза и дѣлавшаго разстроенное лицо. И Елена сама конфузилась, какъ дѣвочка, Голова ея шла кругомъ. Она знала, что изъ всей этой влюбленности ничего, конечно, не выйдетъ, но ей пріятно было хоть день, хоть часъ пожить сладкими иллюзіями.