Заколдованный кругъ 1911 №41

From Niva
Jump to: navigation, search

Заколдованный кругъ.

Повѣсть Влад. Тихонова.

(Продолженіе).

IV.

K-bukvitsa-1911-41.png
лавдій Тимоѳеевичъ Пузанковъ сидѣлъ въ своей „директорской“ уборной и грызъ ногти, что всегда служило у него признакомъ большого раздраженія. Передъ нимъ стояла дородная бѣлокурая m-lle Фанни, она же Феона Ѳедоровна, супруга Клавдія Пузанкова. На ней была надѣта черная амазонка, длинныя до локтей бѣлыя перчатки, а на головѣ, поверхъ пышнаго бѣлокураго парика, былъ приколотъ черный, лоснящійся дамскій цилиндръ. Подъ гримомъ, покрывавшимъ пухлое лицо m-lle Фанни, она могла сойти даже за миловидную женщину изъ типа тѣхъ, что нравятся „восточнымъ человѣкамъ“ да закутившимъ купцамъ на Нижегородской ярмаркѣ.

Но теперь лицо ея искажало выраженіе нескрываемой злости, и поэтому оно было почти безобразно. Она сейчасъ только окончила свой номеръ—„высшая школа верховой ѣзды“—и не имѣла никакого успѣха. Мало того, уходя съ арены. она ясно слышала, какъ публика, „эта дура провинціальная публика“, неистово орала: „Трынкина! Рыжаго! Трынкина!“, несмотря на то, что Трынкинъ въ ея „нумерѣ“ даже не появлялся.

— Теперь этотъ мерзавецъ, смотри, какъ носъ наверхъ поставитъ!—говорила m-lle Фанни, нервно стаскивая съ себя перчатки.—Залетится! Вообразитъ, что на немъ все дѣло держится! — Ну, положимъ! — буркнулъ Пузанковъ, продолжая грызть ногти.

— А вотъ увидишь! Я знаю этихъ прохвостовъ! Ихъ вытащишь изъ грязи, а они сейчасъ и въ—князи!—настаивала Феона Ѳедоровна. — Право, тебѣ говорю, переведи его въ „униформу“.

— Гм!..—хмыкнулъ Пузанковъ,—Перевести въ „униформу", а жалованье—двѣсти рублей!

— Ну, убавь жалованье!

— Тогда у меня служить никто не будетъ.

— Скажите, пожалуйста! Служить не будутъ! Всегда этой дряни найдется сколько угодно!

— Съ дрянью-то зубы на полку положишь!

— Ну, участвуй самъ!

— Самому мнѣ сразу нельзя. Престижъ не позволяетъ.

Пузанковъ выговаривалъ „престишъ", а не „престижъ"

— Какъ сборы пошатнутся, такъ я и выступлю.

Въ дверь уборной постучали. Вошелъ нерусскаго вида человѣкъ, управляющій Хоментовичъ.

— А знаете, Клавдій Тимоѳеевичъ,—заговорилъ онъ рѣзкимъ голосомъ:—на завтра уже билеты берутъ. Да еще какъ себѣ берутъ-то! Мое почтеніе! Лучше, чѣмъ вчера брали!

— Чего орешь? Я не глухой!—оборвалъ его Пузанковъ.

А Феона Ѳедоровна окинула его такимъ злымъ взглядомъ, что бѣдный Хоментовичъ весь съежился. Онъ упустилъ изъ виду, что на завтрашней афишѣ имя Клавдія Пузанкова тоже не значится. Стало-быть, билеты берутъ не на него, а на кого-то другого. Ну, а артистическая зависть у Пузанкова преобладала надъ жадностью къ деньгамъ. И Хоментовичъ понялъ свою безтактность.

— Позови ко мнѣ Трынкина!—приказалъ ему директоръ.

Пузанковъ и самъ хорошенько не зналъ, зачѣмъ онъ, собственно, звалъ къ себѣ Трынкина. Ему просто хотѣлось придраться, оборвать, сказать какую-нибудь непріятность сегодняшнему тріумфатору и этимъ, съ одной стороны, облегчить сердце отъ накипѣвшей въ немъ зависти, а съ другой — осадить того и не дать ему возможности „поставить носъ наверхъ“, т.-е. зазнаться.

Дверь уборной пріотворилась,и въ нее вошелъ Трынкинъ. Не видѣвшіе полчаса тому назадъ на аренѣ цирка Рыжаго-Трынкина ни за что бы не узнали его въ этомъ скромномъ, простеньком, но опрятно одѣтомъ молодомъ человѣкѣ, съ кроткимъ и немного испуганнымъ лицомъ, почти юношѣ.

Войдя въ уборную директора, онъ торопливо снялъ свою каскетку, открывъ нѣжные, слегка выощіеся, бѣлокурые волосы, красивымъ локономъ падавшіе на его бѣлый молодой лобъ.

Взглянувъ на него, Пузанковъ сердито сверкнулъ своими круглыми глазками,

— Ты какъ же это смѣлъ раздѣться, когда представленіе еще не окончено?—зашипѣлъ Пузанковъ, даже поднимаясь съ мѣста.

— Клавдій Тимоѳеевичъ, но у меня выхода больше нѣтъ сегодня,—робкимъ и едва слышнымъ голосомъ отозвался Трынкинъ.

— Скажите, какія отговорки!—злобно вмѣшалась Феона Ѳедоровна.

— Молчи! — оборвалъ ее Пузанковъ и сдѣлалъ шагъ къ Трынкину. — У тебя нѣтъ сегодня выхода больше? — зашипѣлъ онъ опять. — А ты почемъ знаешь? А если я тебѣ прикажу еще разъ выйти? Въ „сюплеманъ“? А если я вздумаю самъ экспромптомъ выйти? Долженъ ты въ „униформѣ“ выходить или нѣтъ? Я тебя спрашиваю: долженъ или нѣтъ?!

Трынкинъ молчалъ.

— Ты, голубчикъ, кажется, уже „носъ наверхъ поставилъ“? Такъ смотри! Я тебѣ его опущу! Что нѣсколько дураковъ тамъ тебѣ нохлопали, такъ ты уже и зазнался? А штрафа не хочешь? А? Ступай сейчасъ! Одѣнься снова!

— Клавдій Тимоѳеевичъ... сейчасъ послѣдній номеръ кончается...—началъ-было Трынкинъ.

Но Пузанковъ оборвалъ его визгливымъ крикомъ:

— Молчать! Не разсуждать! Если я приказываю! Если я тебѣ...

По въ этотъ моментъ вбѣжалъ въ уборную режиссеръ Антоніо Пасквале и съ явнымъ нѣмецкимъ акцентомъ — его настоящее имя было Фридрихъ Шульцъ—доложилъ:

— Васъ, Клавдій Тимоѳеевичъ, къ себѣ исправникъ проситъ! Поблагодарить хотятъ.

Пузанковъ гордо выпрямился, раза два фыркнулъ и, бросивъ Трынкину презрительное:

— Пшолъ!—вышелъ изъ уборной и, величественно шагая маленькими ножками мимо лошадиныхъ стойлъ, направился къ тому мѣсту, гдѣ стояли исправникъ и еще нѣсколько человѣкъ изъ публики.

Трынкинъ, незамѣтно смахнувъ кулакомъ слезу, вышелъ вслѣдъ за нимъ, надѣлъ на себя каскетку и уныло побрелъ къ выходу изъ конюшенъ на улицу.

Въ воротахъ къ нему подошла женщина среднихъ лѣтъ со спящимъ на рукахъ ребенкомъ.

— Ну, что, Алеша, получилъ?—спросила она Трынкина.

Тотъ только отрицательно покачалъ головой.

— Отчего же такъ? Вѣдь намъ завтра утромъ надо впередъ за квартиру внести. Хозяйка ужъ сегодня два раза заходила.

— Не время было просить. Злой. Ругается.

— Такъ вѣдь свое просишь! По праву, по условію,—настаивала женщина.

— Не время. Ругается.

Они уже шли по плохо освѣщенной или, вѣрнѣе сказать, почти совсѣмъ не освѣщенной Выгонной улицѣ.

— Ругается, говоришь?—начала опять женщина.—Это онъ, подлецъ, твоему успѣху завидуетъ! Какъ тебя сегодня публика принимала! Какъ принимала! Ему, навозному жуку, и во снѣ этого не видать! Цвѣты бросали! Я сама видѣла! Барыня какая-то, изъ ложи! А хлопали-то какъ, хлопали!

Трынкинъ шелъ молча, но слезы уже обсохли на его глазахъ. и онъ видѣлъ теперь передъ собой освѣщенную арену, волнующуюся и рукоплещущую ему толпу; видѣлъ падающій къ его ногамъ прекрасный букетъ; видѣлъ милыя и ласковыя лица публики и слышалъ эти крики восторга. И отрадное чувство закипало у него въ груди.

И вдругъ, словно спохватившись, онъ проговорилъ:

— Дай, дай, Машенька, я Надюшу-то понесу! Тебѣ тяжело, поди!

Женщина безпрекословно передала ему спавшую дѣвочку, и Трынкинъ ловкими руками прижалъ ее къ груди и бережно понесъ, шагая рядомъ со своей немолодой уже и некрасивой женой.

„Для тебя, моя крошка! Для тебя, моя родная, все, все перенесу! Все вытерплю!"—мысленно шепталъ онъ, стараясь разглядѣть во мракѣ ночи милое личико своей дочурки.

V.

Мутныя сумерки ранняго октябрьскаго утра, прорываясь сквозь рамы, вставленныя въ „шапито“[1], слабо освѣщали арену цирка. Два конюха съ граблями равняли „песту“[2]. Антоніо Пасквале, онъ же и Фридрихъ Шульцъ, режиссеръ, обходилъ конюшни, осматривалъ лошадей и сердито ругался со старшимъ конюхомъ. Собирались артисты на репетицію.

Пришелъ джигитъ Кузмичевъ и какой-то тряпкой обтиралъ своего гнѣдого „capta“, m-lle Фру-фру—Анечка Петрова пришла съ младшей сестрой Варей, учившейся еще ѣздить подъ наблюденіемъ Антоніо Пасквале.

— Ѳедоръ Ѳедоровичъ, прикажите сѣдлать Омера для Вареньки,—заискивающе обратилась она къ нему.

— Ефимъ!—крикнулъ Шульцъ:—на Омера „панно“!

— Новое? — изъ какого-то стойла откликнулся конюхъ.

— Нѣтъ, старое дуракъ!

— Позвольте! — подлетѣлъ къ режиссеру Кузьмичевъ.—Сейчасъ я буду репетировать!

— Ну, и репетируйте! Только не больше двадцати минутъ,— презрительно отвѣтилъ Шульцъ и, сплюнувъ на сторону, кинулъ ему вслѣдъ:—тоже наѣздникъ—горе!

Среди арены упражнялись уже жонглеры, супруги Осташенко, подбрасывая кверху шарики. Клоунъ Пашка практиковался въ „кюльбитахъ“ и „сюпліе“[3].

Кузьмичевъ выѣхалъ на арену въ своей черкескѣ и папахѣ. Жозефъ, въ потертомъ пальто, въ порыжѣвшемъ котелкѣ, ходилъ за нимъ съ „шанбарьеромъ“[4]. Шульцъ подошелъ къ Анечкѣ Петровой и что-то сталъ шептать ей на ухо. Та при этомъ крестилась, божилась и все повторяла:

— Да, ей-Богу же, нѣтъ! Ей-Богу же, нѣтъ!

Пришла прима-балерина цирка Маргарита Савойская. Настоящее имя ея было — Ядвига Казиміровна Пшендовская. Она принесла съ собой цѣлый ворохъ нотъ и, передавая ихъ капельмейстеру Жоржу Кулябчику, объясняла, въ какомъ мѣстѣ нужно дѣлать паузы и гдѣ ускорять темпъ, при чемъ поднимала юбку платья и ногами, обутыми въ резиновыя калоши, показывала ему какія-то „па“. — Понимаете, здѣсь я выбѣгаю на середину арены и дѣлаю публикѣ „комплиментъ[5]“. Потомъ отхожу назадъ. Вы дѣлаете аккордъ—разъ, потомъ два и три! И затѣмъ—сразу: тралю-ля-ля-ля, лю-ля-ля-ля, ля-лю-ли! А я начинаю.

Маргарита Савойская подбирала платье и семенила резиновыми калошами на одномъ мѣстѣ.

Па арену цирка вышелъ Фридрихъ Шульцъ.

— Кузьмичевъ! Двадцать минутъ прошло! Довольно!—крикнулъ онъ.

— Дайте хоть еще минутъ десять! — взмолился джигитъ,

— Нельзя! Сегодня Клавдій Тимоѳеевичъ репетируетъ. Надо ему арену очистить.

Кузмичевъ махнулъ нагайкой и уѣхалъ въ конюшню.

— Ефимъ, выводи!—опять закричалъ Шульцъ, беря изъ рукъ Жозефа длинный „шанбарьеръ“.—Чортъ! Спину сломишь!—обратился онъ тутъ же къ клоуну Пашкѣ. — Развѣ такъ „кюльбитъ“ дѣлаютъ? Руки свободно!

Конюхъ вывелъ большого бѣлаго Омера, а за ними вышла Анечка Петрова со своей сестренкой Варенькой, одѣтой въ простенькое платьице, но въ вольтижныхъ башмакахъ.

— Ну, а „лонжа“ гдѣ?—крикнулъ Шульцъ.

Подали „лонжу“, длинный шнурокъ, за который держатъ неумѣлыхъ еще ѣздоковъ. Шульцъ обвязалъ одинъ конецъ его вокругъ таліи Вареньки, а другой взялъ себѣ въ руку.

— Ну, allez! — коротко сказалъ онъ.

И Варенька, припрыгивая, побѣжала къ лошади и съ помощью конюха взобралась на ея широкую, покрытую „панно“, спину.

— Allez!—крикнулъ еще разъ Шульцъ и щелкнулъ „шанбарьеромъ“.

Старый бѣлый съ гречкой Омеръ, словно заводная машинка, тихо и мѣрно загалопировалъ по „пестѣ“, встряхивая ушами и помахивая коротенышмъ, рѣдкимъ хвостомъ.

— Courage! Courage!—покрикивалъ Шульцъ на дѣвочку, неуклюже еще стоявшую на лошади и придерживалъ ее въ то же время на „лонжѣ“.

— Не забывай „зубы показывать“! -время отъ времени напоминалъ онъ юной наѣздницѣ объ обязательной улыбкѣ.

Варенька улыбалась, осторожно балансировала своими худенькими ручками и не безъ страха смотрѣла подъ ноги.

Голову кверху! Носки шире! Courage! — покрикивалъ Шульцъ, щелкая „шанбарьеромъ“.

Послѣ десяти-пятнадцати круговъ Шульцъ пріостановилъ лошадь и приказалъ подать обручъ.

Жозефъ! Встань на барьеръ! Пассировать будешь!

Длинный Жозефъ только было вскарабкался, какъ вбѣжалъ одинъ изъ конюховъ и доложилъ Шульцу, что: „Клавдій Тимоѳеевичъ идутъ“.

Вареньку сняли съ панно, а пофыркивающаго стараго Омера повели въ стойло.

— Подравнять арену! — распорядился Шульцъ и, передавъ „шанбарьеръ“ Жозефу, пошелъ встрѣтить директора.

Пузанковъ былъ уже въ кассѣ. Не безъ удовольствія съ одной стороны и не безъ зависти—съ другой онъ убѣдился, что и сегодня сборъ будетъ полный.

— Готово?—спросилъ онъ Шульца, небрежно протягивая ему руку.

— Готово,—коротко отвѣтилъ тотъ.

И они въ сопровожденіи двухъ собакъ — маленькой таксы и стараго пуделя—прошли черезъ арену въ конюшни.

Хозяйскимъ глазомъ осматривалъ Клавдій Тимоѳеевичъ свое заведеніе, то и дѣло находилъ упущенія, скверно ругалъ конюховъ. Потомъ наконецъ прошелъ въ уборную, снялъ пальто и поверхъ коротенькаго пиджачка надѣлъ свой репетиціонный костюмъ, что-то въ родѣ длинной блузы съ большими карманами, сильно оттопыренными отъ набитаго въ нихъ картофеля для свиней, мяса и хлѣба для другихъ животныхъ. Затѣмъ онъ вышелъ на арену и сказалъ сопровождавшему его Шульцу:

— Давайте барсуковъ!

Два конюха, быстро внесли большой, но низенькій столъ, поставили на немъ какой-то домикъ, потомъ маленькій игрушечный бильярдъ и положили толстую книгу съ картонными листами. Пузанковъ вынулъ изъ кармана нѣсколько кусочковъ мяса и, положивъ по одному въ каждую лузу, прикрылъ ихъ бильярдными шариками. Затѣмъ между страницами книги онъ тоже кое-гдѣ положилъ по кусочку мяса.

А между тѣмъ конюхъ вынесъ на арену довольно большую клѣтку, въ которой сидѣли два барсука.

— Уберите собакъ! — распорядился Пузанковъ и открылъ клѣтку.

— Allez!—рѣзко и гнусаво крикнулъ онъ.

И два толстыхъ, длинныхъ и неуклюжихъ на видъ звѣрька хлопотливо выбѣжали изъ клѣтки и прямо бросились къ своему хозяину.

— Брав-шёнъ! Брав-шёнъ!—похвалилъ онъ ихъ и далъ каждому по кусочку мяса.

Конюхъ подставилъ въ это время къ столу маленькую лѣсенку. Барсуки вбѣжали по ней на столъ, положили переднія лапы на бильярдъ и сейчасъ же принялись выталкивать мордами шары изъ лузы и поѣдать лежавшее подъ ними мясо.

— Ой-шёнъ! Брав-шёнъ! — одобрялъ ихъ дрессировщикъ и подкладывалъ новые кусочки.

Шары катались по бильярду, стукались одинъ объ другой, скатывались обратно по едва замѣтнымъ желобкамъ въ лузы. И это должно было изображать „партію на бильярдѣ знаменитыхъ игроковъ Тюрко и Чапкии.

— Ну-съ, а теперь, друзья мои, пора и за науку!—гнусавымъ и непріятнымъ голосомъ заговорилъ Пузанковъ.—Побаловались! Довольно! Надо держать экзаменъ на аттестатъ зрѣлости! Чапка, ты будешь—профессоромъ, а ты, Тюрко, студентомъ. Пожалуйте въ школу!

И барсуки вбѣжали въ домикъ.

— Чапка, позвони!

Изъ домика высунулась голова одного изъ барсуковъ и дернула за кусочекъ мяса, привязанный къ шнурку отъ колокольчика. Колокольчикъ зазвонилъ. И сейчасъ же другой барсукъ выбѣжалъ изъ домика, подковылялъ къ толстой книгѣ и сталъ носомъ перекладывать страницу за страницей, отыскивая свой кормъ.

— Брав-шёнъ! Брав-шёнъ! — одобрялъ Пузанковъ и время отъ времени подсовывалъ по страницамъ еще по кусочку мяса.

Между тѣмъ почти уже вся труппа собралась въ циркъ. У каждаго было какое-нибудь свое дѣло; но были такіе, у которыхъ все дѣло состояло въ томъ, чтобы лишній разъ попасться на глаза г. директору, подольститься къ нему, насплетничать на кого-нибудь изъ товарищей, вообще сдѣлать какую-нибудь гадость. Многіе сидѣли въ мѣстахъ для публики и при каждой пошлой остротѣ Пузанкова громко и подобострастно хохотали.

— А Трынкинъ здѣсь?—спросилъ вдругъ директоръ своего режиссера.

— Должно-быть, здѣсь, только не видать что-то,—отвѣтилъ тотъ, осматривая мѣста для публики.

— Тринькенъ—въ буфетѣ,—сообщилъ Жозефъ, на нѣмецкій ладъ коверкая фамилію Трынкина.

— Поди, скажи ему, что вмѣсто того, чтобы сидѣть въ буфетѣ, онъ лучше бы посидѣлъ здѣсь да поучился у меня, какъ по-русски говорить надо,—проскрипѣлъ Пузанковъ и снова принялся за свою дрессировку.

Трынкинъ дѣйствительно сидѣлъ въ буфетѣ, за столикомъ, въ компаніи съ гимнастомъ Акселемъ.

— Знаешь, Тринькенъ,—говорилъ Аксель:—ты имѣешь настоящій „талентъ“. Если бъ ты былъ французъ или нѣмецъ, ты бы былъ знаменитый „Августъ“ на вся Европъ и получалъ бы большой деньга и не служилъ бы у этотъ прохвостъ Пузанковъ, который самъ ничьтожни. Но ты русскій и не знаешь язиковъ; тебѣ надо учиться язиковъ. Ты, Тринькенъ, имѣешь талентъ. И ты большой „Огюстъ“, какъ скажутъ французи. А Пузанковъ—никакой клоунъ! И развѣ онъ можетъ равнять себя съ Танти?

— Трынкинъ, Клавдій Тимоѳеевичъ тебя зоветъ!—крикнулъ вошедшій въ буфетъ Жозефъ.

Трынкинъ поспѣшно потушилъ папиросу и вышелъ изъ буфета.

— Дуракъ! Имѣетъ такой талентъ и ничего не можетъ сдѣлать для свой карьеръ!—пустилъ ему вслѣдъ Аксель.—Жозефъ, хочешь пива?—обратился онъ къ подошедшему Жозефу.—Тринькенъ ничего не пьетъ, онъ только куритъ папироски.

— А ты вотъ пьешь и опять сегодня съ турникета свалишься!—сказалъ Жозефъ, подсаживаясь къ столику и наливая себѣ изъ бутылки пива.

— Я... пропаль человѣкъ!—говорилъ Аксель.—Я былъ знаменитый гимнастъ. Я работалъ въ циркѣ Карре! Понимаешь? Въ циркѣ Карре! Придворный циркъ короля бельгійски! Le roi de Belge! Я не пилъ тогда ничего! Но проклятая m-lle Батистъ! Я влюбиться въ нее и сталъ пить... И теперь я работай въ циркѣ Клявдій Пузанковъ... Сволочь! Дрень!.. Я—шведъ! Я—Аксель! Я—пропаль человѣкъ!

— Да, въ нашемъ дѣлѣ пить, это—могила,—подтвердилъ Жозефъ.

— Я—пропалъ-человѣкъ!—еще разъ повторилъ Аксель и опустилъ голову.

VІ.

И второе представленіе въ циркѣ, бывшее точнымъ повтореніемъ перваго, было и повтореніемъ громаднаго успѣха Трынкина и очень жиденькаго успѣха другихъ артистовъ. Да и публика была почти вся та же, что и на первомъ представленіи.

Въ той же самой ложѣ сидѣла Евгенія Васильевна со своей свитой; также рядомъ находился Коля Хохряковъ съ молоденькой женой; на томъ же мѣстѣ сидѣлъ и нашъ приставъ, Ардальонъ Васильевичъ Баушкинъ, и, кажется, съ нетерпѣніемъ ждалъ той же комической продѣлки Трынкина.

Но Трынкинъ ни разу не повторился. Шутки и выходки его были совсѣмъ не тѣ, но такъ же смѣшны, такъ же неожиданны. Даже несмотря на требованіе публики повторить разсказъ о „непростомъ солдатѣ, а военномъ“, Трынкинъ разсказалъ совсѣмъ другую сцену—о старухѣ и телефонѣ и еще болѣе разсмѣшилъ нашу публику.

И опять въ ложѣ Евгеніи Васильевны слышались громогласныя замѣчанія доктора Огурцова и его восторженное „браво“. И опять злился и грызъ ногти Клавдій Тимоѳеевичъ Пузанковъ, и зеленѣла отъ зависти его дебелая подруга.

А когда, по окончаніи второго отдѣленія, хлынувшая въ конюшню наша „интеллигенція“ окружила скромнаго Трынкина и наперерывъ выражала ему свой восторгъ, Пузанковъ готовъ былъ избить и эту публику, и свою жену, и самого Трынкина.

Злоба его дошла до апогея, когда онъ узналъ, что послѣ представленія самая отборная публика города повезла Трынкина въ клубъ ужинать.

— Пошли къ нимъ еще конюха Ефима да Матюшку! Пусть и этихъ покормятъ!—ехидно прошипѣлъ онъ на доложившаго объ этомъ событіи Шульца.

А Трынкина дѣйствительно повезли ужинать, какъ онъ ни отговаривался, какъ ни уклонялся.

— Помилуйте! Да я не такъ одѣтъ!—лепеталъ онъ, показывая на свой пиджачокъ и на свою мягкую, со шнуркомъ, рубашку.

— Ничего!.. Пустяки!.. У насъ попросту!—гремѣлъ докторъ Огурцовъ, почти насильно усаживая Трынкина въ свою пролетку,

За ужиномъ Трынкина посадили рядомъ съ Евгеніей Васильевной. И она, да и прочая компанія была не мало удивлена необычайной моложавостью и миловидностью цирковаго комика. Но больше всего, кажется, удивляли ихъ нѣжные, бѣлокурые, слегка вьющіеся волосы этого юноши.

— Какіе мягкіе,—тихо проговорила Евгенія Васильевна, не утерпѣвшая и своими изящными пальчиками потрепавшая его слегка по головѣ.

Трынкинъ сидѣлъ понурившись, страшно переконфуженный, готовый, что называется, сквозь землю провалиться. На всѣ вопросы онъ едва слышно отвѣчалъ „да“ или „нѣтъ“, ѣлъ очень мало и совершенно отказался отъ всякихъ напитковъ.

И это тоже крайне удивило нашихъ стодымовцевъ, почему-то полагавшихъ, что всѣ цирковые артисты страшные пьяницы.

— Нѣтъ! У насъ цирковые вообще очень мало пьютъ. Работа такая. Нельзя. Пьяный не можетъ. Онъ расшибется непремѣнно. Упадетъ,—выговорилъ Трынкинъ на это предположеніе, и это была едва ли не самая длинная тирада, которую онъ произнесъ за этотъ вечеръ.

— А вы никогда не играли на настоящей сценѣ?—спросила его къ концу ужина Евгенія Васильевна.

— Нѣтъ, не доводилось,—отвѣтилъ Трынкинъ.

Отчего такъ?

Не доводилось!—повторилъ онъ.

— А вы бывали въ театрѣ?

— Бывалъ.

— И любите его?

— Люблю.

— И неужели васъ никогда не тянуло на настоящую сцену?

— Тянуло. Очень.

— Отчего же вы не поступили на нее?

— Не довелось.

— Отчего же теперь не поступите?

— Нельзя мнѣ.

— Отчего нельзя?

— Я—семейный.

Евгенія Васильевна широко раскрыла глаза: очень ужъ несообразенъ показался ей этотъ аргументъ.

— Ну, такъ что жъ изъ этого, что вы семейный? Мало ли актеровъ семейныхъ! Одно другому не мѣшаетъ.

— Нѣтъ, не то,—возразилъ Трынкинъ.—У меня—семья. Жить надо. А въ театрѣ много ли мнѣ дадутъ? Двадцать рублей.

— Ну, а въ циркѣ сколько вы получаете?

— Двѣсти,—словно боясь, что ему не повѣрятъ, робко проговорилъ Трынкинъ.

— Да вамъ и въ театрѣ столько же дадутъ!—настаивала Евгенія Васильевна.

Клоунъ улыбнулся и отрицательно покачалъ головой.

Ну, конечно, не сразу, а черезъ годъ, черезъ два. А потомъ вы гораздо больше будете получать! Гораздо!

— А два года чѣмъ жить?

— Да у васъ большая семья?

— Жена и дочка.

Слово „дочка” Трынкинъ произнесъ какимъ-то ласково дрогнувшимъ голосомъ.

— Ну, смотрите! Только двое!—вмѣшался въ ихъ разговоръ все время прислушивавшійся къ нимъ докторъ Огурцовъ.—Да съ такой-то семьей вы и на семьдятъ-пять и даже на пятьдесятъ рублей проживете. А въ годъ вы и въ театрѣ себѣ видное положеніе завоюете. У васъ вѣдь колоссальный комическій талантъ; юморъ прирожденный; а хорошіе комики, настоящіе, сочные, болѣе рѣдки, чѣмъ бѣлыя вороны. Въ циркѣ вы навсегда останетесь Рыжимъ-Трынкинымъ, тутъ нѣтъ ни мѣста ни пищи вашему таланту. Въ театрѣ же онъ развернется широко и свободно. Вы еще такъ молоды! У васъ все впереди. Вы, очевидно, любите искусство, но между искусствомъ клоуна и искусствомъ артиста— цѣлая пропасть! Васъ ждетъ Островскій! Какой бы изъ васъ вышелъ „Бальзаминовъ“! Какой „Елеся“! А какой „Аркашка“! Боже мой!.. А потомъ и „Тихонъ Кабановъ“, и „Подхалюзинъ“!..

— Я видѣлъ въ Москвѣ „Лѣсъ“! Аркашку игралъ господинъ Садовскій...—заговорилъ Трынкинъ.

Ну, и что? Ну, и что?—пододвинулся къ нему Огурцовъ.

Трынкинъ зажмурился и глубоко вздохнулъ.

— Непостижимо!—чуть слышно выговорилъ онъ.

— Ну, вотъ, сами видите! Сами видите, какое наслажденіе можетъ дать публикѣ артистъ! И представьте, что вы будете такимъ артистомъ, и уже не одинъ смѣхъ, а и благодатныя слезы вы будете вызывать у людей.

Идите на сцену!—горячо поддержала Огурцова Евгенія Васильевна.—И мы всѣ, чѣмъ только возможно, готовы помочь вамъ!

Трынкинъ еще ниже опустилъ голову и уже совсѣмъ еле слышно прошепталъ:

— Я бы радъ! Жена не согласна!

— Что? Что?—не разслышала Евгенія Васильевна.

— Жена не согласна. Она говоритъ, надо теперь же откладывать для Наденьки.

Разговоръ на минуту оборвался.

— Ну, ладно!—началъ опять Огурцовъ.—Если вы согласны, такъ мы и супругу вашу уломаемъ! Вы скажите только мнѣ, гдѣ вы квартируете, а я завтра же вашей супругѣ визитъ нанесу. — Нѣтъ, зачѣмъ же? Не надо!—испугался Трынкинъ.—Мы вѣдь очень просто живемъ... бѣдно...

— Э, батенька! Меня бѣдностыо не удивите! Я и самъ ее досыта хватилъ. А вотъ, кстати, вы вспомнили... Мы для открытія нашихъ спектаклей хотимъ „Бѣдность не порокъ“ ставить. Такъ вотъ вы сыграйте-ка у насъ для перваго дебюта Разлюляева.

Трынкинъ только улыбнулся и мотнулъ головой, какъ бы говоря: „куда ужъ намъ!“

Къ концу ужина подвыпившая публика стала приставать къ Трынкину, чтобы онъ „разсказалъ“ что-нибудь.

— Голубчикъ! Разскажите, какъ у вашей бабушки солдатъ стоялъ,—басилъ полковникъ Палаузовъ.

— Невозможно это. Это только тамъ, въ циркѣ, можно,—отнѣкивался Трынкинъ, даже не представляя себѣ, какъ можно что-нибудь разсказывать безъ арены и безъ своего неизмѣннаго помощника Жозефа.

— Ну, телефонъ! Телефонъ!—не унимался подполковникъ.— Какъ это у васъ старуха-то говоритъ: „батюшка трелефонъ! Отпусти душу на покаяніе!“—стараясь говорить старушечьимъ голосомъ, прохрипѣлъ онъ.

Но Трынкинъ только моталъ головой: „невозможно, дескать,— и все тутъ!“

Вообще личное знакомство съ Трынкинымъ многихъ разочаровало.

— Такъ, какой-то скучный огрызокъ, — говорили про него одни.—Ни слова сказать, ни посмѣшить, ничего не умѣетъ!

— Зато на аренѣ какой молодчичина!—заступались за него другіе, употребляя Трынкинымъ же пущенное слово „молодчичина“.

— Ну, и будемъ смотрѣть на него въ циркѣ. А въ обществѣ онъ не интересенъ,—рѣшили всѣ вмѣстѣ, разочарованные черезчуръ скромнымъ поведеніемъ цирковаго комика.

Впрочемъ, Евгенія Васильевна, докторъ Огурцовъ и Хохряковъ Коля остались при особомъ мнѣніи.

— Нѣтъ,—настаивали они:—Трынкинъ большой талантъ и не цирковой, а вообще артистическій. Вотъ вѣдь и про геніальнаго Мартынова разсказываютъ, что въ жизни онъ былъ чрезвычайно скроменъ.

— Да что въ немъ особеннаго? —удивлялись скептики. — Смѣшной—и ничего больше!

— А вамъ этого мало?—кипятился докторъ.—Смѣшной—и все тутъ? А изъ чего это смѣшное-то составляется? Изъ чего?— задавалъ онъ вопросъ и сейчасъ же самъ отвѣчалъ, поднимая кверху палецъ: — Изъ необычайно выразительной мимики; необыкновенно соотвѣтствующаго жеста; удивительнаго чувства мѣры въ паузѣ и наконецъ феноменальнаго разнообразія въ интонаціи. Вѣдь онъ сорокъ разъ говоритъ: „какъ у моей бабушки солдатъ стоялъ“, и каждый разъ говоритъ это особымъ тономъ, и все это вмѣстѣ озарено внутреннимъ талантомъ. Нѣтъ-съ! это—артистъ! Большой артистъ! А можетъ-быть, и геніальный,— заключалъ Огурцовъ, обтирая платкомъ лысину.

Ну, ужъ вы извѣстный у насъ энтузіастъ! — улыбались слушатели, скептически покачивая головами.

VII.

На другой день въ циркѣ представленія не было по случаю кануна праздника, и докторъ Огурцовъ сдержалъ свое слово, т.-е. поѣхалъ „дѣлать визитъ“ госпожѣ Трынкиной, чтобъ уговорить ее отпустить мужа на сцену.

Трынкины занимали одну скромную комнатку въ квартирѣ мѣщанки Матренушкиной на Выгонной улицѣ. Марья Никаноровна Трынкина произвела на доктора не особенно благопріятное впечатлѣніе. Во-первыхъ, она оказалась лѣтъ на десять, если не больше, старше своего мужа, а во-вторыхъ—такъ, что-то среднее между прачкой и швеей.

Визитъ доктора страшно переконфузилъ ее, а еще больше самого Трынкина. Того онъ засталъ въ одной ситцевой рубашкѣ, даже безъ жилетки. Трынкинъ торопливо бросился надѣвать свой пиджачокъ и все время закрывалъ разстегнутое горло рукою: пуговицы на рубашкѣ-косовороткѣ, очевидно, не было.

Но нашъ милѣйшій Матвѣй Николаевичъ умѣлъ очаровывать людей. Прежде всего онъ обратилъ свое вниманіе на двухлѣтнюю Надю, очень миловидную и симпатичную дѣвочку: сразу завоевалъ ея симпатію, разсмѣшилъ ее и привлекъ на свои могучія длани. Затѣмъ тутъ же разглядѣлъ какой-то лишаекъ на шейкѣ у дѣвочки и порекомендовалъ самое простое и самое вѣрное лѣкарство. Затѣмъ посовѣтовалъ что-то Марьѣ Никаноровнѣ отъ зубовъ и наговорилъ тысячу комплиментовъ таланту ея мужа. Однимъ словомъ, черезъ пять минутъ онъ былъ уже своимъ человѣкомъ въ этой семьѣ, запросто пилъ чай и велъ бесѣду, словно и вѣкъ былъ знакомъ.

— Нѣтъ, Марья Никаноровна, — ораторствовалъ онъ, дымя своей толстѣйшей папиросой:—талантъ вашего мужа—это настоящій кладъ. Я самъ артистъ и считаюсь очень хорошимъ комикомъ. Но развѣ я могу сравнить себя съ Алексѣемъ Ивановичемъ. Э! Если бъ у меня такой талантъ былъ, такъ развѣ бы я прописывалъ касторку или лѣчилъ чирья у деревенскихъ ребятишекъ? НѢтъ-съ, я бы теперь на Императорской сценѣ гремѣлъ! Да-съ!.. Да, впрочемъ, не во мнѣ дѣло...

— Да Алеша мой робокъ ужъ очень, — говорила Марья Никаноровна.

— Что жъ, признакъ таланта.

— Заклюютъ его въ театрѣ-то!

— Если въ циркѣ не заклевали, въ театрѣ тѣмъ болѣе не заклюютъ

— Къ цирку онъ привыкъ съ издѣтства...

— И къ театру привыкнетъ! Вѣдь онъ юноша совсѣмъ.

Маръя Никаноровна вспыхнула:

— Какой же юноша? Ему ужъ двадцать-восьмой годъ, — сконфуженно проговорила она, накидывая мужу годика три, чтобы ихъ разница въ возрастѣ уже не такъ была велика.

— Ну, такъ что жъ?—понялъ свою безтактность докторъ.— Ну, такъ что жъ? Двадцать-восемь лѣтъ возрастъ еще юный... Да вѣдь я же и не говорю, чтобъ онъ сразу бросилъ циркъ и пошелъ въ театръ. Пусть сначала попробуетъ свои силы. Ну, вотъ хоть съ нами, съ любителями. А тамъ ужъ дальше видно будетъ. Вѣдь вы подумайте только! Вѣдь въ циркѣ съ его скромностью онъ дальше двухсотъ, ну, скажемъ, двухсотъ-пятидесяти рублей не пойдетъ... Я тоже вашу цирковую жизнь немножко знаю!.. Ну, а въ театрѣ — до тысячи рублей въ мѣсяцъ дойти можетъ! Званіе заслуженнаго артиста получитъ! А какой почетъ! Какое уваженіе?! Вы подумайте!

Матвѣй Николаевичъ сразу понялъ, чѣмъ можно тронуть мѣщанское сердце госпожи Трынкиной, и билъ безъ промаха.

— Ну, что жъ... — подумавъ немного, сказала Марья Никаноровна: — пусть попробуетъ, если хочетъ. Только бы не осрамился!..

— Не дадимъ! — обрадовался Матвѣй Николаевичъ и тутъ же, не откладывая въ долгій ящикъ, уговорилъ Трынкина сегодня же вечеромъ „пожаловать“ къ Евгеніи Васильевнѣ Кудрявцевой на пробу.

— Устроимъ считку и посмотримъ, какъ что дальше. Однимъ словомъ, тамъ видно будетъ! Только приходите. Да костюмомъ не стѣсняйтесь. Соберутся исключительно свои: Евгенія Васильевна, да я, да, можетъ, еще молодой Хохряковъ пріѣдетъ— вотъ и все! Да пораньше приходите, а то меня могутъ сегодня на одно засѣданіе отозвать,—заключилъ докторъ.

И затѣмъ, пожавъ руки супругамъ Трынкинымъ и поцѣловавъ тянувшуюся къ нему Надюшу, вышелъ изъ квартиры мѣщанки Матренушкиной, едва не сокрушая своимъ грузнымъ тѣломъ вѣтхія ступеньки ея крылечка.

Ровно въ семь часовъ вечера Алексѣй Ивановичъ Трынкинъ входилъ въ „уютную" гостиную Евгеніи Васильевны. Онъ былъ одѣтъ въ чистенькую сюртучную парочку и въ крахмальное бѣлье. Но видъ у него былъ такой же сконфуженный и застѣнчивый, какъ и вчера, въ клубѣ.

Евгенія Васильевна была одна. Коля Хохряковъ прислалъ записку, что пріѣхать не можетъ по случаю нездоровья жены; а докторъ Матвѣй Николаевичъ извѣщалъ, что явится только въ девятомъ часу, послѣ засѣданія, которое онъ перенесъ на шесть часовъ вечера вмѣсто девяти, какъ предполагалось раньше, и просилъ задержать Трынкина до своего пріѣзда.

— Такъ что вамъ придется поскучать со мной вдвоемъ; мужъ мой тоже уѣхалъ по дѣлу,—не безъ кокетства проговорила Евгенія Васильевна, указывая гостю кресло возлѣ себя. Трынкинъ только сегодня разглядѣлъ ослѣпительную красоту нашей чародѣйки. Въ циркѣ она была полузакрыта модной шляпкой; въ клубѣ Трынкинъ былъ черезчуръ сконфуженъ и сидѣлъ все время потупившись, теперь же онъ невольно долженъ былъ обратить вниманіе на эту женщину, говорившую съ нимъ какимъ-то особымъ, непривычнымъ для него языкомъ и одѣтую въ такой красивый и изящный домашній туалетъ, открывавшій по плечи ея стройныя, цвѣта слоновой кости, руки и драпировавшій нѣжными складками ея гибкій, стройный станъ.

Онъ сконфуженно сѣлъ на указанное ему мѣсто и опустилъ-было голову.

— Нѣтъ, ужъ, пожалуйста, не сидите такимъ букой, какъ вчера сидѣли, — запротестовала хозяйка. — Мы вѣдь не въ клубѣ! Извольте смотрѣть мнѣ прямо въ глаза и держаться со мной запросто, какъ старый знакомый!

Трынкинъ поднялъ голову и встрѣтилъ такой обворожительный взглядъ „испанскихъ“ глазъ нашей Евгеніи Васильевны, что сейчасъ же опять потупился. Бѣдный юноша, съ дѣтства прожившій въ циркѣ, совсѣмъ не былъ знакомъ съ женскимъ кокетствомъ. Насколько цирковые мужчины вообще трезвы въ силу своей профессіи, настолько же и по той же причинѣ цирковыя женщины—нравственны. Пьянство и развратъ дѣйствуютъ разрушительно на глазомѣръ, крѣпость ногъ и „куражъ“, т.-е. спокойную рѣшительность. И потому между цирковыми артистами они встрѣчаются только въ видѣ рѣдкихъ исключеній.

Между сослуживцами и сослуживицами въ циркѣ, особенно между русскими, даже простой флиртъ—явленіе исключительное. Нравы тамъ грубы и просты. Полъ почти не играетъ никакой роли, и мужчина если и ведетъ интригу иногда противъ женщины, то уже отнюдь не любовнаго, а чисто профессіональнаго характера. Артистки, правда, постоянно улыбаются публикѣ и посылаютъ ей воздушные поцѣлуи, но на цирковомъ жаргонѣ это значитъ—„показывать зубы“ и „дѣлать комплиментъ“. Сердце же ихъ занято въ это время счетомъ: „разъ, два, три“... размаха трапеціи; „разъ, два, три“... темпа скачущей лошади; „разъ, два, три...“ полета шарика при жонглированьи. Точность, расчетъ, математическая аккуратность, глазомѣръ и „куражъ“—вотъ составныя части цирковой талантливости. Такъ до кокетства ли тутъ? До любви ли? Когда благодаря одному не во-время брошенному въ сторону взгляду можно расшибить голову или въ лучшемъ случаѣ вывихнуть себѣ руку. Не до увлеченій тутъ! „Разъ, два, три“... „куражъ“ и „allez!“ Это страшное, рѣзкое, коротенькое: „allez!“, которое даже во снѣ потрясаетъ цирковаго артиста сильнѣе пушечнаго выстрѣла.

Allez!.. брр! какое жуткое слово... въ циркѣ...

— Ну-съ, такъ давайте болтать. Намъ сейчасъ дадутъ чаю, и мы въ ожиданіи Матвѣя Николаевича немного познакомимся другъ съ другомъ,—говорила Евгенія Васильевна, сверкая своими бѣлыми зубами и даже кочетничая во всю.

Зачѣмъ? Да какъ вамъ сказать? Во-первыхъ, кокетство Евгеніи Васильевнѣ было такъ же присуще, какъ пѣніе соловью, какъ гримаса обезьянѣ, какъ жужжаніе пчелѣ. Она не могла не кокетничать. Это была ея природа. А во-вторыхъ, этотъ бѣлокурый, миловидный юноша, робкій, застѣнчивый—нравился ей. Онъ былъ въ ея вкусѣ. Сильная, страстная натура ея какъ-то сама тянулась ко всему нѣжному, хрупкому. На мужчину она любила смотрѣть сверху внизъ, ласкать его и то, что называется „приголубливать“. И она чувствовала, что робкій, неувѣренный въ себѣ мальчикъ такъ легко пойдетъ на ласку, какъ рыба на приманку.

„Ужъ очень у него мягкіе волосы, — думала она. — У такихъ душа всегда, какъ воскъ“.

И дѣйствительно, она не ошиблась. Душа у Трынкина была нѣжная, восковая. Когда, четыре года тому назадъ, билетерша Марія Никаноровна Ухманова, дѣвушка уже сильно перевалившая за тридцать и видавшая виды, обратила свое вниманіе на тихаго, кроткаго, тогда еще только начинавшаго карьеру клоуна Алешу Трынкина и какъ-то въ сумеркахъ репетиціи приласкавшая его, тотъ такъ былъ пораженъ этой непривычной лаской, что сразу отдалъ свое сердце догадливой билетершѣ и самъ же сейчасъ началъ торопить ее къ вѣнцу, на что Марья Никаноровна почти и не разсчитывала, но очень охотно согласилась, чуя, что изъ этого мальчика выйдетъ прокъ.

И дѣйствительно, Трынкинъ послѣ женитьбы сталъ много заниматься, т.-е. читать юмористическіе журналы и обдумывать свои „трюки“ или „трики", какъ говорятъ цирковые артисты. И черезъ четыре года былъ уже довольно извѣстнымъ Рыжимъ и получалъ двѣсти рублей въ мѣсяцъ жалованья.

— Безъ меня бы ты всю жизнь на пятидесяти рубляхъ просидѣлъ,—говаривала Марья Никаноровна, откладывая „на сберегательную книжку приданое Надюши“.

Несмотря на безалаберно-кочевую жизнь, они все-таки никогда болѣе ста рублей въ мѣсяцъ не проживали, и сбереженія Марьи Никаноровны переваливали уже на вторую тысячу.

Жизнь Алеши Трынкина шла необычайно тускло. Знакомства его не выходили изъ круга цирковыхъ артистовъ; развлеченій онъ себѣ никакихъ не позволялъ, да и какія могутъ быть развлеченія у человѣка, который самъ каждый вечеръ развлекаетъ почтеннѣйшую публику? Правда, онъ любилъ иногда почитать на досугѣ какую-нибудь умную книжечку и даже задуматься надъ нею, но внѣ этого всѣ интересы его сосредоточивались на изобрѣтеніи новыхъ трюковъ, а любовь свою онъ всецѣло отдалъ своей семьѣ. Женщинъ Трынкинъ совсѣмъ не зналъ. Да онѣ и мало интересовали его.

Къ полуобнаженнымъ женскимъ формамъ онъ такъ присмотрѣлся въ циркѣ съ дѣтства, такъ привыкъ къ нимъ, что они производили на него не большее впечатлѣніе, чѣмъ стройныя статьи какой-нибудь цирковой лошади. А душа женщинъ, окружавшихъ его, была такъ мало интересна, такъ однообразна, какъ и разговоры съ ними.

— Herr Тринкенъ, — говорила ему иногда какая-нибудь наѣздница-иностранка: — ви всегда такъ ловко пассируетъ, по-жалуйста, пассируйтъ мнѣ балонъ[6]!

— Алеша,—говорила ему русская товарка:—ты, пожалуйста, ужъ самъ подержи тунель[7], съ тобой ловчѣе.

И Трынкинъ вскакивалъ на барьеръ, пассировалъ балономъ, тунелемъ, лентами, дѣлалъ свои гримасы, шаркалъ длинными башмаками—вотъ и всѣ его отношенія къ женщинамъ.

Ни другихъ отношеній ни другихъ женщинъ, кромѣ жены, онъ не зналъ. И вдругъ передъ нимъ такая опытная, такая неотразимая кокетка, какъ наша Евгенія Васильевна Кудрявцева! Мудрено ли, что подъ ея чарами сердце его,—его нѣжное, ласковое сердце— испуганно сжалось и затрепетало въ груди.

— Ну, пейте же чай! — говорила Евгенія Васильевна, когда горничная поставила передъ ними на маленькомъ столикѣ подносъ съ сервизомъ.—Вотъ тутъ сливки, печенья, варенья, лимонъ, все, что хотите. Можетъ-быть, рому?

— Нѣтъ, благодарю васъ. Я... виннаго не пью,—выговорилъ наконецъ Трынкинъ.

— Боже мой, какая вы красная дѣвушка! Вы навѣрное и въ карты не играете?

— Не играю-съ,—сознался Трынкинъ.

— Такъ я и знала. И не курите?

— Нѣтъ, извините, курю-съ.

— Ну, слава Богу! Такъ вотъ вамъ папиросы, пепельница, спички—все тутъ!

— Ну, а женщинами вы тоже не увлекаетесь?—лукаво спросила Евгенія Васильевна.

Трынкинъ покраснѣлъ до корня волосъ.

Я женатъ,—едва слышно пролепеталъ онъ.

— Ахъ, Боже мой! Да развѣ это одно другому мѣшаетъ? Какой же вы можете быть артистъ, если не увлекаетесь женщинами? Откуда же вы черпаете ваше вдохновеніе? Ваши импровизаціи?

Трынкинъ долженъ былъ бы отвѣтить: „изъ юмористическихъ журналовъ, да еще изъ того никому невѣдомаго источника, который называется талантомъ“, но онъ ничего не отвѣтилъ. Онъ растерянно размѣшивалъ ложечкой сахаръ въ стаканѣ и упорно смотрѣлъ себѣ на ноги.

Евгенія Васильевна поняла, что она сразу затормошила этого неопытнаго юнца, и перемѣнила атаку,

— Ну, вотъ что,—болѣе спокойнымъ тономъ заговорила она.— Давайте знакомиться. Разскажите мнѣ про себя все, все, все! Это такъ интересно.

— Что же разсказать?—спросилъ Трынкинъ.

— Ну, разскажите, какъ вы до сихъ поръ жили, какъ вы сдѣлались артистомъ, наконецъ кто вы такой?

(Продолженіе слѣдуетъ).

  1. Куполъ цирка.
  2. Дорожка около барьера вокругъ арены, по которой скачутъ лошади.
  3. Сальто-мортале.
  4. Длинный хлыстъ, которымъ удерживаютъ скачущую лошадь около самаго барьера.
  5. Поклонъ-реверансъ.
  6. Обручъ, заклеенный папіросной бумагой.
  7. Двойной балонъ.
Niva-1911-41-cover.png

Содержание №41 1911г.: ТЕКСТЪ: Заколдованный кругъ. Повѣсть В. Тихонова. (Продолженіе.)—Обманутая. Стихотвореніе Д. Цензора.—Литературное обозрѣніе. А. А. Измайлова.—Двое. Разсказъ В. Гордина.—Граверъ И. Н. Павловъ.—Положеніе въ Триполи (Политическое обозрѣніе).- А. А. Макаровъ.—Памятникъ Гоголю въ Сорочинцахъ.—Морскія торжества въ Петербургѣ.—Къ рисункамъ.—Смѣсь.—Объявленія.

РИСУНКИ: Гусляры.—Послѣ заключенія мира въ Тиролѣ въ 1809 г.Генрихъ ІV въ Вормсѣ. — Петербургъ при Петрѣ Великомъ.—Уголокъ старины.— Граверъ И. Н. Павловъ (3 рисунка).—Царскосельская юбилейная выставка (5 рисунковъ).—Министръ внутреннихъ дѣлъ А. А. Макаровъ.—Памятникъ Н. В. Гоголю въ мѣстечкѣ Сорочинцахъ (2 рисунка).—Броненосецъ „Петропавловскъ“, спущенный на воду 27 августа с. г. — Броненосецъ „Гангутъ“, спущенный на воду 24 сентября с. г.

Иъ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій А. Ѳ. Писемскаго" кн. 34.

г. XLII. Выданъ: 8 октября 1911 г. г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.