Заколдованный кругъ 1911 №42

From Niva
Jump to: navigation, search

Заколдованный кругъ.

Повѣсть Влад. Тихонова.

(Продолженіе).

VIII.

— Я не знаю, кто я такой,— проговорилъ Трынкинъ, вскинувъ на Евгенію Васильевну свои голубые, кроткіе глаза.

— Какъ не знаете?—искренно удивилась та.

— Да такъ и не знаю. У меня въ паспортѣ значится, что я Алексѣй Ивановъ Трынкинъ, незаконнорожденный. Вотъ почти и все.

— Родителей вы своихъ не знали?—сразу притихшимъ голосомъ спросила Евгенія Васильевна.

— Нѣтъ, не зналъ. Какъ я себя началъ помнить, такъ я всегда ужъ былъ въ циркѣ. Мнѣ было тогда лѣтъ шесть или семь, вѣрно не могу сказать. Циркъ былъ Гораціо Феррони. Меня съ нимъ кто-то и возилъ. Потомъ меня взялъ къ себѣ Энрико Басси, икаристъ, и сталъ учить „икарійскимъ играмъ".

— Это что жъ такое?

Трынкинъ зажмурился и еще даже прикрылъ глаза рукой.

— Это — ужасная вещь! — наконецъ выговорилъ онъ.—Вы, можетъ-быть, видѣли въ циркѣ, какъ выходитъ на арену большой мужчина съ маленькими дѣтьми. Всѣ одѣты въ трико и въ трусики. Мужчина ложится среди арены на спину, на особенную такую подушку, а дѣти, одинъ за другимъ, сначала „дѣлаютъ комплиментъ публикѣ“, т.-е., улыбаясь, посылаютъ ей воздушный поцѣлуй, потомъ подбѣгаютъ къ мужчинѣ, а тотъ подхватываетъ ихъ своими сильными ногами, вертитъ, кружитъ и высоко подбрасываетъ кверху. Тѣ въ воздухѣ дѣлаютъ „кюльбиты, сюпліе", т.-е. перевертываются, кувыркаются и опять попадаютъ на ноги большому мужчинѣ. Видали вы это?

— Видала,—тихо проговорила Евгенія Васильевна.

— Такъ вотъ это называется „икарійскія игры...“ Если бъ вы только знали, какая это мучительная вещь для маленькихъ дѣтей! Я былъ четыре года икарійскимъ мальчикомъ у Энрико Басси. Четыре года у меня почти по всей спинѣ не сходилъ сизо-багровый подтекъ.

— Что?.

— Синякъ такой темно-багроваго цвѣта... во всю спину. Я уже не говорю о синякахъ и ссадинахъ, которые были на всемъ тѣлѣ отъ паденій, отъ побоевъ. Живого мѣста не оставалось! Надо было быть ловкимъ. Надо было, перевернувшись въ воздухѣ, попадать непремѣнно на ступни икариста. А промахнешься, упадешь рядомъ на землю или—если репетиція идетъ дома—на полъ—сейчасъ щипокъ, пощечина, хлыстъ...

— Какъ, вы падали прямо на полъ?

— На полъ это—еще что! Нѣтъ! Онъ ставилъ возлѣ себя четыре табуретки, опрокинутыхъ ножками кверху. И вотъ если сорвешься, то попадешь на одну изъ этихъ ножекъ, сорвешь себѣ кожу въ кровь, а иногда и ребро переломишь... У меня два... ребра сломано, а я еще счастливый... А были и такіе, что всѣ ребра сломаны или вывихнуты... Упадешь такъ, лежишь, свѣта не взвидя, и вдругъ опять: „allez!..“ и хлыстомъ... по рукамъ, по ногамъ, по чему попало, только не по лицу... Лицо для вечера нужно... для публики... И опять лѣзешь хозяину на ноги и опять кувыркаешься... И такъ, пока не ослабѣешь совсѣмъ, пока голова не помутится. Тогда тебя обвернутъ въ мокрую простыню, завернутъ въ попону и положатъ въ уголъ, на войлокъ — отдыхай, дескать!.. Это—нашъ урокъ или репетиція... А потомъ. въ циркѣ,уже представленіе... Все болитъ, каждая косточка, а нужно „показывать зубы“... нужно „дѣлать комплиментъ...“ А онъ передъ публикой на руки сажаетъ... по головкѣ гладитъ... цѣлуетъ, какъ родного сына... А публика радуется, хлопаетъ... А посмотрѣла бы она на несчастное тѣльце такого ребенка, на его синяки, кровоподтеки, ссадины, на его страшную спинку, всегда вздутую, темно-багровую... можетъ-быть, она и не такъ заговорила бы... Да кто жъ объ этомъ знаетъ? Только мы, цирковые, знаемъ. Но мы молчать умѣемъ... Это—нашъ хлѣбъ...

— Сколько вамъ тогда лѣтъ было? — со слезами въ голосѣ спросила Евгенія Васильевна.

— Семь, восемь, девять... на десятомъ году — въ больницу сдали. Счастье мое! Рано спасся! Другіе погибаютъ совсѣмъ... Дурачками дѣлаются... падучую болѣзнь получаютъ... Нищіе обыкновенно потомъ къ себѣ такихъ берутъ. Среди нищихъ дѣтей много изъ икаристовъ... идіотики все. Падучіе—тоже. Скоро умираютъ. Рѣдкій до пятнадцати лѣтъ доживетъ...

— Господи! Господи! Что же это такое? — шептала Евгенія Васильевна, утирая брызнувшія слезы.

— Извините, я огорчилъ васъ, — растерянно проговорилъ Трынкинъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, продолжайте! Разсказывайте! Бѣдный мой, бѣдный! Какое страшное дѣтство!

Трынкинъ горько усмѣхнулся и подтвердилъ:

— Невеселое...

— Значитъ, меня въ больницу сдали,—продолжалъ онъ. сдѣлавъ два-три глотка чая и закуривъ папиросу:—заявили, что я самъ съ лѣстницы свалился и расшибся. Одинъ докторъ. помню, не повѣрилъ и все говорилъ: „ребенокъ просто избитъ, и еще систематически избитъ...“ что-то такъ, въ родѣ этого... Ну, да все равно въ больницу приняли. Лежалъ я тамъ долго, что-то съ полгода. Совсѣмъ оправился. Только голова слаба была, все кружилась, да и понималъ я плохо... Потомъ выпустили изъ больницы. Это было въ большомъ городѣ. Циркъ тамъ былъ. Хозяинъ—русскій, Лука Ивановичъ Аѳанасьевъ, можетъ-быть, слыхали?.. Такъ я при его циркѣ лѣтъ пять и пробылъ. По проволокѣ ходилъ; „копштейнъ“ *) дѣлать умѣлъ; маленькимъ жокеемъ былъ... Но ноги-то у меня ужъ испорченныя отъ икарійскихъ игръ были... и руки тоже. Никакимъ гимнастомъ или наѣздникомъ сдѣлаться ужъ не могъ... На семнадцатомъ году попалъ я въ циркъ француза Дефоше въ родѣ клоуна, такъ что знаете, что называется подручнымъ... И тутъ нашелъ настоящую свою дорогу. Изъ клоуновъ — Рыжимъ сталъ, женился и теперь, вотъ уже два года какъ двѣсти рублей въ мѣсяцъ получаю. Надѣюсь въ большой циркъ, въ Москву попасть... Тамъ и всѣ триста дадутъ, и ужъ Наденька моя—артисткой не будетъ! По міру я ее не пущу!

И лицо Трынкина озарилось счастливой улыбкой.

Наступила большая пауза. Простой, безыскусственный разсказъ Трынкина, переданный безъ всякихъ жалкихъ словъ, безъ патетическихъ подчеркиваній, произвелъ на Евгенію Васильевну страшное впечатлѣніе. Она даже встала съ дивана и прошлась два раза по гостиной. Потомъ остановилась передъ Трынкинымъ и долго молча смотрѣла на него.

— Боже мой, что вы пережили! — наконецъ выговорила она. — Какъ вы остались живы? И какъ вы не убѣжали изъ этого ада?

— Некуда-съ. Цирковому артисту никуда ходу нѣтъ. Въ Москвѣ, въ манежѣ, я познакомился съ однимъ господиномъ писателемъ. Онъ тоже меня все разспрашивалъ да разузнавалъ про нашу цирковую жизнь и все восклицалъ: „это — заколдованный кругъ“. Заколдованный кругъ—изъ него нѣтъ выхода,

— Отчего же нѣтъ выхода? — спросила Евгенія Васильевна.

— Да куда же-съ? Всѣ мы, цирковые, или родились въ немъ, или попали въ самомъ раннемъ дѣтствѣ. Цирковая наука все въ насъ съѣла. Ни на что мы другое уже не способны. Всѣ мы и душой и тѣломъ искалѣчены. Всѣ мы, какъ „клишники“,—живого мѣста въ насъ нѣтъ.

— Что такое „клишники?“—спросила Евгенія Васильевна.

— А это такіе артисты цирковые... видали, можетъ-быть? Ихъ тоже „каучуками“ зовутъ. Они изгибаются, голову между ногъ продѣваютъ, перекручиваются словно гуттаперчевые. У такого „клишника“ всѣ косточки до послѣдней вывихнуты, иначе ему и работать нельзя... Такъ вотъ, почти каждый артистъ всякую такую науку прошелъ, и не только кости у насъ, но и душа вся вывихнута. Нравы у насъ такіе, особенные...

— Вы говорили, что у васъ мужчины—трезвы, а женщины— нравственны?—замѣтила Евгенія Васильевна.

— Это—какъ смотрѣть! — улыбнулся Трынкинъ. — Трезвы дѣйствительно, но нравственны... Что понимать подъ этимъ? Наша артистка себя бережетъ, но не потому, что она нравственна, а потому, что это ея кусокъ хлѣба. А за большой кушъ она на что угодно согласится... А нравы у насъ ужасны съ другой стороны. Другъ съ другомъ мы словно звѣри. И тутъ, смотрите, какъ. Почти не ругаемся, потому что руготня можетъ до драки довести, а драка для насъ хуже ножа остраго. Руку мнѣ ушибутъ, ногу подобьютъ—и я вечеромъ „работать“ не могу... И изъ-за этого куска хлѣба лишаюсь. Лицо исцарапаютъ, синякъ подъ глазъ поставятъ, какъ я такимъ передъ публикой покажусь? За драку у насъ большой штрафъ! Артисты между собой передерутся, а хозяину — убытокъ. Нѣтъ! Мы безъ драки другъ друга заѣзжаемъ. У насъ способовъ много. Поссорился я съ вами, а вы на лошади „работаете“, я ее такимъ подкормлю, что она, васъ убитъ можетъ. Толченымъ стекломъ спину тоже можно посыпать, у свиньи, напримѣръ... у собаки. Вы ее за, спину тронете, а она васъ — зубомъ! Хищнымъ звѣрямъ, незамѣтно для другихъ, мяса въ клѣтку суну... Вотъ и пойдите, работайте съ ними! Нюхательнаго табаку въ глаза бросить... Ахъ, не пересчитаешь! До звѣрства доходятъ! До преступленія! Страшную вещь въ одномъ циркѣ сдѣлали. Пріѣхала туда укротительница звѣрей—миссъ Аделаида со своими львами и тиграми. А тамъ ужъ другой артистъ былъ, тоже укротитель, но такъ... плохонькій... Ну, а Аделаида-то—знаменитость! Хлѣбъ у него и отбила. Такъ знаете ли, какъ онъ ей отомстилъ? Выкатили на представленіи клѣтку со звѣрями на середину арены, вышла Аделаида въ своемъ костюмѣ, „сдѣлала комплиментъ“ публикѣ и смѣло въ клѣтку вошла. И только начала „работать“, какъ съ ея звѣрями что-то неладное стало твориться: морды вытягиваютъ, нюхаютъ, полъ въ клѣткѣ лижутъ и рычатъ, рычатъ... И вдругъ сразу, словно взбѣсились: бросились на свою дрессировщицу и начали ее въ клочья рвать...

— Ахъ!—съ ужасомъ воскликнула Евгенія Васильевна.

— Публика шарахнулась. Крики, визги, обмороки!.. Выскочили всѣ цирковые на арену съ вилами, рогатинами, кто и съ револьверомъ даже... А звѣри въ клѣткѣ свою хозяйку, какъ мѣшокъ съ кровью, треплютъ... На смерть загрызли...

Трынкинъ сдѣлалъ большую паузу.

— Отчего все это произошло? Неизвѣстно,—заговорилъ онъ опять.—Потомъ все обнаружилось. Тотъ самый, другой-то дрессировщикъ, чтб безъ работы остался, во время представленія вскарабкался на самое „шапито“, т.-е. на куполъ цирка, и оттуда въ дыру—тамъ такое отверстіе для воздуха всегда есть — началъ въ клѣтку миссъ Аделаидѣ мясной сокъ капать... Отомстилъ.

— Да вѣдь это же преступленіе! — вскрикнула Евгенія Васильевна.

— Убійство,—подтвердилъ Трынкинъ.

— Что жъ, его поймали? Судили? Сослали?

— Нѣтъ-съ. Начальство не доискалось, а свои, которые пронюхали, скрыли, потому—нельзя нашихъ тайнъ раскрывать. Мы молчать умѣемъ. Куска хлѣба лишиться каждый опасается. Объяснили потомъ, что сама Аделаида не въ порядкѣ на работу вышла, по своей винѣ, дескать, и пострадала. Страшные нравы у насъ, въ циркѣ! Ужасные-съ! Злоба, месть... А душа ваша человѣческая совершенно ни во что считается! Недаромъ у насъ пощечина за самую милую шутку идетъ.

— Такъ вѣдь не по-настоящему же у васъ пощечины даютъ.

— Артисты, конечно, всѣ умѣютъ „принимать“ пощечину, т.-е. дѣлать только видъ, ну, а новичокъ, который попадется, тотъ и настоящихъ наѣстся досыта. Дракъ у насъ не бываетъ-съ, но бойла — сколько угодно! „Шанбаньеромъ“ тоже ловко дѣйствуютъ. Эхъ-съ! А жаловаться или уйти нашему брату — некуда. Ужъ подлинно заколдованный кругъ. Только на семнадцати съ половиной аршинахъ мы и люди, а дальше ужъ—ни тпру ни ну!

— Т.-е. чтб значитъ 17 1 /2 аршинъ?—не поняла Евгенія Васильевна.

— А арена-то наша въ поперечникѣ ровно 17 1/2 аршинъ ширины.

— Какъ? Развѣ вездѣ одинакова?

— Вездѣ-съ. И въ самомъ большомъ и въ самомъ маленькомъ циркѣ—всегда 171/2 аршинъ. Ну,иногда на полъ-аршинчика походъ можно сдѣлать: или семнадцать, или восемнадцать, но ужъ не больше и не меньше на вершокъ нельзя. Меньше сдѣлаете—наѣздники въ публику срываться будутъ, а больше—на арену полетятъ. Однимъ словомъ, заколдованный кругъ. Споконъ вѣку и во всѣхъ циркахъ такъ. Математика ужъ такая тутъ высчитана. И у насъ, внутри-то насъ самихъ, все къ ней съ дѣтства примѣнилось. И на своей аренѣ мы дома у себя. А какъ вышли на вольный свѣтъ—такъ и народъ потерянный. Ни на что мы, кромѣ цирка, не годимся, и нѣтъ намъ никакого выхода.

IX.

— Есть!—раздался сочный голосъ, и въ дверяхъ гостиной показалась громоздкая фигура доктора Огурцова.—Есть, батенька Алексѣй Ивановичъ, есть!—гремѣлъ онъ, подходя къ хозяйкѣ и цѣлуя ея руку.—Есть, милый человѣкъ, есть! И первый этотъ выходъ сдѣлаете вы и сдѣлаете его въ—театръ.

И, заключивъ свою тираду, онъ загребъ въ обѣ лапы руку Трынкина и крѣпко пожалъ ее.

— Вы не слыхали, какъ я вошелъ,—сталъ онъ объяснять свое неожиданное появленіе:—а я, знаете, раздѣлся внизу, поднялся наверхъ, слышу разговоръ. Грѣшный человѣкъ, невольно сталъ прислушиваться, не хотѣлъ помѣшать и оборвать разсказъ Алексѣя Ивановича на полусловѣ. Ну, да не вытерпѣлъ, когда онъ такой пессимизмъ развелъ... Ну, такъ вотъ мы на вашемъ же примѣрѣ докажемъ, что и заколдованный кругъ прорвать можно и изъ него талантливому человѣку выходъ найти.

Трынкинъ потупился и какъ-то сконфуженно улыбался.

Огурцову подали чай. Онъ закурилъ толстѣйшую папиросу и развалился въ креслѣ. — Давайте разсуждать серьезно,—заговорилъ онъ, немилосердно дымя.—Ну, вотъ вы, Алексѣй Ивановичъ... Человѣкъ вы даже, отодвинувъ вашъ талантъ въ сторону,—большой талантъ, настаиваю я,—человѣкъ вы съ душой и если не образованный еще, то во всякомъ случаѣ не темный, а просвѣтленный внутреннимъ,свѣтомъ истины. Такъ-съ! *

Видимо, Огурцовъ самъ любовался своими фразами. Но Трынкинъ слушалъ его внимательно, впитывая въ себя каждое слово.

— Я вашу цирковую жизнь немножко знаю. Въ молодости тоже отдавалъ дань этому развлеченію... Знаю, какой у васъ тамъ народъ. Дураки, пошляки, тупицы въ родѣ вашего вотъ Клавдія Пузанкова—единственнаго! Человѣку съ душой и съ искрой Божіей тяжело между ними жить.

— Хуже каторги,—подтвердилъ Трынкинъ.

— Вотъ-вотъ!—обрадовался Матвѣй Николаевичъ.—Ну, а человѣку съ талантомъ оставаться тамъ—даже преступно! Будемъ говорить откровенно: на что вы тратите вашъ прекрасный даръ? Согласитесь сами, что всѣ эти ваши разсказы, какъ къ бабушкѣ солдатъ пришелъ или „батюшка трелефонъ, отпусти душу на покаяніе,“—вѣдь, въ сущности, это — страшная пошлость! Вопіющая пошлость, батенька! Вѣдь это—такъ называемая подзаборная литература! Вѣдь только благодаря вашему огромному таланту можно слушать это безъ отвращенія. И чѣмъ сочнѣе, чѣмъ ярче передаете вы эти глупости, тѣмъ становится обиднѣе: вотъ, дескать, на что человѣкъ тратитъ даръ Божій! Вы не сердитесь на меня, голубчикъ, что я такъ прямо, откровенно это вамъ высказываю,—смягчая тонъ, проговорилъ докторъ:—я вѣдь это отъ души, отъ всего сердца, жалѣя васъ...

— Я не сержусь,—чуть слышно отозвался Трынкинъ, котораго каждое слово доктора било, какъ обухомъ по лбу.

— Ну, и отлично, что не сердитесь! Вѣдь вы чтб изъ себя представляете? Шута, клоуна, забавника! А между тѣмъ Господь Богъ или тамъ природа, что ли, наградила васъ настоящимъ талантомъ артиста, призваннаго, можетъ-быть, „глаголомъ жечь сердца людей“, вызывать слезы умиленія, слезы восторга... И вдругъ этакій артистъ въ какомъ-то дурацкомъ парикѣ, кривляясь, разсказываетъ, что у бабушки солдатъ стоялъ... Трагедія это, голубчикъ мой, трагедія! А между тѣмъ какая дорога передъ вами развертывается! Гоголь, Островскій, Грибоѣдовъ, Мольеръ... Океанъ свѣта! Бездна мудрости! И стоитъ вамъ только рѣшиться— и все это ваше!.. Евгенія Васильевна,—повернулся докторъ къ хозяйкѣ:—дайте-ка намъ Островскаго! Тотъ томъ, гдѣ„Бѣдность не порокъ“. А? Смотрите-ка!—продолжалъ докторъ, перелистывая уже книгу.—Гуръ-гуръ-гуръ! Буль-буль-буль! Съ пальцемъ девять, съ огурцомъ—пятнадцать! А? Каково? Или это мѣсто... Смотрите!.. „Любимѣ Торцовъ—пьяница, а лучше васъ!“ Вѣдь это, батюшка, цѣлый переворотъ въ литературѣ создало!.. Или: „А помнишь ли ты, какъ мы съ тобой изъ трактира въ погребокъ перепархивали? Митя, ты мнѣ денегъ не давай! То-есть много не давай!.. А немного дай!“

Хрипя и слегка гнусавя, несомнѣнно копируя какого-то извѣстнаго артиста, декламировалъ докторъ Огурцовъ, перепархивая со страницы на страницу, видимо, увлекаясь своимъ талантомъ, брызгая на книгу слюной и жестикулируя руками.

— Голубчикъ!—воскликнулъ наконецъ онъ, откидываясь на спинку кресла:—вѣдь это—цѣлое міросозерцаніе-съ! А не то, чтб вашъ „батюшка трелефонъ, отпусти душу на покаяніе“...

Трынкинъ сидѣлъ подавленный, уничтоженный. Онъ презиралъ себя не только за свои, такъ осмѣянные сейчасъ, „трюки“, но и за то, что своимъ куринымъ умишкомъ, какъ говорилъ онъ самому себѣ, не могъ въ достаточной мѣрѣ проникнуться прелестью и глубиной изображенія вдохновеннаго доктора. Капли пота выступили у него на лбу. Онъ ломалъ себѣ пальцы и готовъ былъ закричать отъ какой-то внутренней, непонятной боли.

— Дорогой Матвѣй Николаевичъ! Да вы совсѣмъ запугали нашего гостя!—вступилась наконецъ Евгенія Васильевна, замѣтивъ подавленное настроеніе Трынкина.

— Ничего! Это ему на пользу! — добродушно расхохотался Огурцовъ.—Ну, а теперь, чтобъ не откладывать въ долгій ящикъ, давайте-ка приступимъ къ считочкѣ,—принимая дѣловитый тонъ, продолжалъ онъ.—Давайте-ка, почитаемъ наши рольки.

— Помните, Матвѣй Николаевичъ, что я только для васъ, чтобъ вамъ выйти въ „Любимъ Торцовѣ“, соглашаюсь играть Любочку, потому что, въ сущности, какая же это роль? Кислота одна! — тономъ завзятой артистки проговорила Евгенія Васильевна.

Теперь настала очередь сконфузиться и самому Матвѣю Николаевичу.

— Ну, ладно, ладно! Мы вѣдь ужъ говорили объ этомъ! Цѣню вашу жертву! Цѣню!—забормоталъ докторъ, нагибаясь надъ книжкой.—Прочтите-ка вотъ намъ, Алексѣй Ивановичъ, рольку Гриши Разлюляева,—повернулся онъ къ Трынкину, пододвигая къ нему пьесу.

Тотъ вспыхнулъ до корня волосъ.

— Я такъ не могу... сразу!.. Я очень плохо читаю... Я не могу такъ,—забормоталъ онъ.

— Да ну! Попробуйте!—настаивалъ докторъ.

— Право же, не могу! Ей-Богу, не умѣю! Вы дайте мнѣ книжечку... я дома прочитаю, выучу... тогда, можетъ-быть!..

Огурцовъ переглянулся съ Евгеніей Васильевной.

— Я понимаю Алексѣя Ивановича! Сразу, не зная пьесы, трудно читать,—поддержала она Трынкина и привѣтливо улыбнулась, встрѣтивъ его благодарный взглядъ.

— Ну, что жъ! Возьмите книжку! Подготовьтесь,—согласился и докторъ.

— Ну, а намъ что же читать? Николая Ниловича нѣтъ, а у меня всѣ главныя сцены съ нимъ, — заключила Евгенія Васильевна, передавая томъ Островскаго Трынкину.

Тотъ, было, всталъ, чтобы откланяться, но Евгенія Васильевна запротестовала:

— НѢтъ, нѣтъ! Безъ ужина не отпущу. Сейчасъ пріѣдетъ мужъ, закусимъ, чѣмъ Богъ послалъ, а до того времени—сидите!

Трынкинъ покорно опустился опять на свое мѣсто.

Дѣйствительно, почти сейчасъ же вернулся и супругъ Евгеніи Васильевны, Павелъ Петровичъ Кудрявцевъ, мужчина солидный, съ сильной уже просѣдью. Онъ дружески поздоровался съ докторомъ, очень привѣтливо отнесся къ Трынкину, и всѣ они пошли въ столовую.

Евгенія Васильевна посадила юнаго гостя возлѣ себя, угощала его и ласково занимала разговорами.

Огурцовъ все время разговаривалъ съ хозяиномъ дома, и разговаривалъ о какихъ-то подрядахъ, о какихъ-то прогонахъ, то и дѣло увѣряя, что „земство—большая шельма, и служить въ немъ теперь прямо невмоготу приходится“. И при этомъ онъ сначала все хлопалъ рюмку за рюмкой водку, а затѣмъ основательно принялся и за вино.

У Евгеніи Васильевны разговоръ съ Трынкинымъ какъ-то не клеился. Сначала она все уговаривала его выпить чего-нибудь,— ну, хоть самаго легонькаго, и даже налила ему стаканчикъ какого-то „рислинга“; но видя, что Трынкинъ даже и къ этому „рислингу" не прикасается и все твердитъ „не могу, ей-Богу, право, не могу!“—перевела разговоръ на другую тему.

— Неужели же у васъ, въ циркѣ, такъ-таки никто и ни въ кого не влюбляется?—спрашивала она, играя своими цыганскими глазами.

— Бываетъ. Рѣдко только. У насъ вѣдь даже и женятся-то большею частью безъ любви. Сойдутся, одни и тѣ же „трики“ придумаютъ, а потомъ, чтобъ вмѣстѣ работать—и женятся,— говорилъ Трынкинъ.

— Но вѣдь это же скучно! Но вѣдь это же пошло! — возмущалась Евгенія Васильевна.—Неужели и вы такъ женились?

— Я—нѣтъ-съ. Моя жена не артистка.

— Ну, слава Богу! Ну, разскажите, какъ вы женились?

Трынкинъ потупился и покраснѣлъ.

— Что же-съ? Очень просто. Познакомились... Она у насъ въ циркѣ билетершей служила... потомъ и... женились,—едва слышно проговорилъ онъ.

— Но были же вы влюблены въ вашу невѣсту? — допытывалась Евгенія Васильевна,

Трыкинъ молчалъ.

— Ну, наконецъ любите же вы вашу жену?—поставила она вопросъ ребромъ.

— Люблю, — тихо отвѣтилъ Трынкинъ и сейчасъ же добавилъ:—она—мать. У насъ дочь. Я ихъ обѣихъ люблю. — Вы, должно-быть, страшно добрый!—словно про себя проговорила Евгенія Васильевна.

Трынкинъ улыбнулся и спросилъ:

— Почему вы такъ думаете?

— По всему. И по вашимъ разсказамъ, и по лицу, и по глазамъ, и волосы вонъ у васъ какіе мягкіе...

Евгенія Васильевна, какъ и вчера, положила свою руку на голову Трынкина. Но сегодня она сдѣлала это какъ-то нѣжнѣе и дольше перебирала пальцами бѣлокурые волосы своей жертвы. Нѣжными и теплыми духами пахнуло при этомъ на Трынкина, и сердце его какъ-то непроизвольно сжалось, и невольный тихій вздохъ вырвался у него. И оба они замолчали, и было что-то недосказанное между ними, и это недосказанное было такъ ясно для Евгеніи Васильевны и такъ непонятно для Трынкина.

Словно одурманенный вышелъ онъ изъ дома Кудрявцевыхъ. Въ головѣ у него все перепуталось, и онъ не зналъ, гдѣ онъ теперь. Въ какомъ городѣ, въ какой улицѣ? И что долженъ дѣлать онъ?

„Какъ пьяный“,—подумалъ онъ.

— Садитесь, я васъ подвезу, — предложилъ ему вышедшій вмѣстѣ съ нимъ докторъ Огурцовъ.

Трынкинъ сѣлъ въ широкія докторскія дрожки и слышалъ, какъ Матвѣй Николаевичъ сказалъ кучеру:

— На Выгонную улицу.

— Затѣмъ онъ слышалъ, какъ докторъ еще что-то говорилъ, улавливалъ отдѣльныя слова: „театръ... искусство... циркъ... репетиція... пошлость“... но связать или понять ихъ онъ не могъ. Онъ чувствовалъ, что докторъ покачивается изъ стороны въ сторону, и что отъ него сильно и непріятно пахнетъ виномъ. Онъ слышалъ, какъ лошадь чавкала по грязи копытами, чувствовалъ, какъ дрожки накренялись то на ту, то на другую сторону; изрѣдка видѣлъ слабые огоньки уличныхъ фонарей, но осмыслить все это, охватить—онъ не могъ.

Онъ очнулся только, когда докторъ надъ самымъ ухомъ его сказалъ:

— Ну, до свиданья. До завтра.

Тогда онъ вылѣзъ изъ дрожекъ, простился съ докторомъ и черезъ калитку прошелъ во дворъ. Тамъ по крылечку онъ поднялся во второй этажъ, потянулъ за ручку дверь своей комнаты— она оказалась незапертой—и переступилъ порогъ.

Лампадка горѣла въ переднемъ углу передъ иконой и слабо освѣщала бѣлыя оштукатуренныя стѣны и широкую кровать, на которой, похрапывая, спала рядомъ съ Надюшей Марья Никаноровна. И столъ возлѣ окна, а на столѣ онъ разглядѣлъ тарелку съ приготовленнымъ ему ужиномъ—кускомъ холоднаго мяса.

Трынкинъ сѣлъ возлѣ стола и при этомъ нащупалъ въ карманѣ своего пальто что-то большое и жесткое. Онъ вытащилъ. Оказался томъ комедій Островскаго. Онъ положилъ томъ передъ собой и задумался.

„Митя, ты мнѣ денегъ не давай!.. То-есть много не давай, а немного дай!“—вспомнились ему слова, прочитанныя изъ этой книги докторомъ. И онъ подумалъ, что слова—хорошія, но докторъ прочиталъ ихъ очень плохо. И тутъ же вспомнился ему московскій Малый театръ. На сценѣ—лѣсъ, а въ лѣсу—Садовскій въ роли Аркадія Счастливцева...

И все это вдругъ закрылось, какъ облакомъ; поверхъ всего выступила яркая фигура Евгеніи Васильевны: ея чудныя глаза, ея живой ротъ, ея обнаженныя, стройныя руки, какихъ онъ, казалось ему, никогда еще въ жизни не видалъ... Никогда!

И онъ, склонивъ на руку голову, тихо прошепталъ:

— Боже мой! Боже мой! Какой я несчастный! Какой несчастный я!..

X.

На другой день, несмотря на то, что былъ праздникъ, и несмотря на то, что сборы двухъ предшествующихъ представленій были прекрасные, Клавдій Тимоѳеевичъ Пузанковъ рѣшилъ выступить самъ. На это подвигнула его артистическая ревность, т.-е. успѣхъ Трынкина. Нарочно въ программѣ этого вечера Трынкину не было дано отдѣльнаго номера, и онъ долженъ былъ выходить только въ „репризѣ“, да еще для вящшаго униженія— „въ униформѣ“ передъ торжественнымъ выступленіемъ самого директора.

„Реприза“ у Трынкина была въ первомъ отдѣленіи. Трынкинъ вышелъ, поздоровался съ m-lle Фру-фру и хотѣлъ-было заговорить о томъ, какъ „у бабушки солдатъ стоялъ“, но взглядъ его упалъ на ложу, гдѣ сидѣли Евгенія Васильевна и докторъ Огурцовъ, и онъ вдругъ почувствовалъ, что не можетъ начать разсказа; что онъ не помнитъ ни своего тона ни дальнѣйшихъ переходовъ.

Онъ подошелъ къ стоявшему среди арены съ „шанбаньеромъ“ режиссеру и тихо сказалъ ему:

— Скажи Клавдію Тимоѳеевичу, что я не могу... боленъ... совсѣмъ боленъ...

Шульцъ внимательно взглянулъ на Трынкина и, сказавъ:

— Хорошо!—передалъ что-то стоявшему возлѣ него Жозефу.

И тотъ пошелъ въ конюшни.

А публика ждала. Изъ галерки даже послышались голоса:

— Трынкинъ! Какъ солдатъ стоялъ?

или:

— Батюшка трелефонъ!

Трынкинъ потупился и поплелся вслѣдъ за Жозефомъ долой съ арены. На душѣ у него щемило.

— Не могу! Не могу! — твердилъ онъ самъ себѣ.

Онъ слышалъ, какъ на аренѣ вмѣсто него гаерничали клоуны Пашка и Пупсикъ, и чувствовалъ, что у него дѣйствительно кружится голова.

— Что? Боленъ?—раздался возлѣ него рѣзкій голосъ, и дверь директорской уборной распахнулась.

На порогѣ появился самъ Клавдій Тимоѳеевичъ уже въ дорогомъ шелковомъ костюмѣ клоуна, но съ негримированной еще головой.

— Боленъ?—повторилъ онъ,—подскакивая къ Трынкину.— Я тебѣ покажу—боленъ! Вчера пьянствовалъ вѣрно? Штрафъ! Штрафъ! А въ „униформѣ“ все-таки изволь выходить! Да и сейчасъ—маршъ на арену!

Трынкинъ опустилъ голову и тихо проговорилъ:

— Въ „униформѣ“—выйду, а сейчасъ — не могу!

И поплелся въ общую мужскую уборную.

— Штрафъ!—крикнулъ ему вслѣдъ Пузанковъ и, самодовольно улыбаясь, вернулся въ свою уборную.

— Что такое? — спросила его сидѣвшая тамъ Феона Ѳедоровна.

— Струсилъ прохвостъ! Боится выходить передо мной! Паршивыя знаменитости!—бормоталъ, продолжая улыбаться, Клавдій Тимоѳеевичъ.

— Сбавь ты ему жалованье,—посовѣтовала Феона Ѳедоровна.

— А то нѣтъ? Конечно, сбавлю!.. Боленъ!.. Просто прохвостъ! Ломается!

А Трынкинъ, забившись въ уголъ полутемной уборной, опустилъ голову на руки и замеръ, самъ не понимая, чтб съ нимъ такое дѣлается. Передъ глазами его все время рисовалась ложа, а въ ложѣ—Евгенія Васильевна съ ея страшными, куда-то заводящими глазами.

— Тринкенъ! Что съ тобой?—спросилъ его полупьяный гимнастъ Аксель.

— Не знаю. Боленъ, — тихо отозвался Трынкинъ.

— А ты выпей чай съ коньякомъ! Крѣпкій чай и побольше коньякъ... Будешь здоровъ! У меня тутъ вотъ и чай есть и коньякъ... Я тебѣ налью!

— Не надо!.. отказался-было Трынкинъ.

Но Аксель пододвинулъ уже къ нему стаканъ, отъ котораго шелъ легкій ароматный паръ.

Трынкинъ машинально сдѣлалъ глотокъ. Его что-то обожгло внутри, но было пріятно. И онъ повторилъ и сейчасъ же закурилъ папиросу. И вдругъ почти непонятное ему чувство злобы охватило его.

„Проклятые! Проклятые!“ —подумалъ онъ про себя, самъ не зная, къ кому относится это проклятіе.

И ему захотѣлось сдѣлать что-нибудь сердитое, жестокое, осмѣять кого-нибудь, даже просто обругать. Обругать всѣхъ: и всю эту публику, и своихъ товарищей, и самого себя.

— Ти знаешь, Тринькенъ, тебѣ можно пить! Ти не гимнастъ. не акробатъ, не жонглеръ! Ти—клаунъ. Тебѣ можно пить,—бормоталъ надъ нимъ Аксель.—Мнѣ пить нельзя. Я—гимнастъ.Я— извѣстный гимнастъ. Я—Аксель! Европа знаетъ Аксель! Я работалъ циркъ Карре! Я работаль—циркъ Перозіо! Я былъ гимнастъ выше Ферренчи! Я—Аксель! Я—знаменитый гимнастъ! Я уже два раза ломаль себѣ рука... Мнѣ пить нельзя... А я пью и я пропаль человѣкъ! А тебѣ можно! Ти—клаунъ... Ти будешь имѣть вдохновенье... Вилль, знаменитый Вильямъ Вилль — пиль виски! Литль Вилль—то же самое! Пэджъ — быль пьяница!... Тау — тоже пьяница!.. Это все — знаменитый клаунъ... И ти можешь быть знаменитый клаунъ!.. Въ тебѣ есть „гуморъ“... Пей еще! Тебѣ будетъ здорово! Это я тебѣ говоритъ, Аксель!.. Пей!

Трынкинъ и не замѣтилъ, какъ, глотокъ за глоткомъ, онъ выпилъ весь стаканъ.

„Вчера пьянствовалъ?“—вспомнились ему слова Пузанкова.

И онъ про себя сердито разсмѣялся.

Кончилось первое отдѣленіе. Въ антрактѣ Трынкинъ слышалъ, что его ищетъ докторъ Огурцовъ, но онъ не откликнулся, притаившись въ своемъ углу. Ему никого не хотѣлось видѣть. Раздался голосъ режиссера:

— „ Униформа“—выходить!

Трынкинъ вышелъ изъ уборной.

Конюха, артисты, женщины, одѣтыя въ бѣлыя платья, строились попарно передъ занавѣской. Шульцъ говорилъ каждому его мѣсто.

— Трынкинъ! Ты за Осташенками! — крикнулъ онъ, увидавъ „Рыжаго“.

У самаго выхода стояла кѣмъ-то забытая метла. Трынкинъ взглянулъ на нее, и вдругъ какая-то мысль мелькнула у него въ головѣ.

Заиграла музыка торжественный маршъ. Занавѣска отдернулась, и шествіе тронулось. Вышли конюха, пошли артисты, женщины въ бѣломъ, и вдругъ Трынкинъ взялъ метлу и, держа ее, какъ знамя, направился на арену между двумя рядами женщинъ.

Раздались взрывъ хохота и аплодисменты въ публикѣ.

— Мерзавецъ! Что онъ тамъ дѣлаетъ? — прохрипѣлъ Пузанковъ.

Но сейчасъ же, принявъ необычайно развязный видъ, какими-то танцующими шажками направился на арену.

— Браво-о!—раздался въ галеркѣ голосъ Еропишкина.

Зааплодировали и другіе. И Клавдій Тимоѳеевичъ Пузанковъ,

сіяя своей набѣленной и даже, вопреки клоунскому обычаю, слегка подрумяненной мордочкой, привѣтливо раскланиваясь, обходилъ арену.

Но вотъ аплодисменты смолкли. Пузанковъ сдѣлалъ знакъ рукой. Смолкла и музыка. И Жозефъ съ небольшой бархатной подушкой въ рукахъ подошелъ къ Пузанкову. Тотъ важно снялъ съ себя цѣпь, всю составленную изъ медалей и жетоновъ, и торжественно положилъ ее на подушку.

Жозефъ почтительно поклонился и направился въ уборную, бережно, словно реликвію, неся жетоны г. директора.

— Какова помпа? — громко проговорилъ въ ложѣ докторъ Огурцовъ.

Пузанковъ взглянулъ въ ложу и раскланялся, какъ бы говоря: „да-съ, видите, какова помпа!“

Вдругъ весь циркъ дрогнулъ отъ смѣха. Пузанковъ невольно обернулся и нѣсколько испуганными глазами сталъ искать причину его. А причиной былъ Трынкинъ.

Продолжая держать метлу, онъ не спускалъ глазъ со своего директора, и когда Жозефъ поравнялся съ нимъ, унося подушку, Трынкинъ необычайно торжественно отсалютовалъ, какъ знаменемъ, своею метлою бутафорскимъ регаліямъ Клавдія Пузанкова. Вышло очень смѣшно для всѣхъ, кромѣ самого Клавдія Тимоѳеевича.

Дѣло въ томъ, что всѣмъ этимъ жетонамъ, поднесеннымъ ему въ разныхъ циркахъ, а главнымъ образомъ—пріобрѣтеннымъ на собственныя средства, онъ придавалъ громадное и очень серьезное значеніе, какъ многіе придаютъ значеніе своимъ настоящимъ орденамъ. Во-первыхъ, онъ былъ убѣжденъ, что такое количество „регалій“ сильно импонируетъ публикѣ; а во-вторыхъ... ну, а во-вторыхъ, онъ почти вѣрилъ, что дѣйствительно заслужилъ ихъ своимъ талантомъ, а отнюдь не поднесъ ихъ самъ себѣ и не приказывалъ подносить по подпискѣ служившимъ у него артистамъ. Да, онъ очень серьезно относился къ своимъ „регаліямъ“, и вдругъ... такая „подлая“ профанація ихъ, да къ тому же еще хохотъ публики и крики: „браво, Трынкинъ!“

— Пшёлъ вонъ!—прошипѣлъ онъ, проходя мимо Трынкина.

Тотъ, глядя на него злыми глазами, взялъ метлой на караулъ,

сдѣлалъ поворотъ налѣво кругомъ и, вытягивая носки своихъ утрированно-длинныхъ ботинокъ, зашагалъ въ конюшню.

Артисты съ недоумѣніемъ провожали его глазами. Они отлично знали, что даромъ ему это не пройдетъ. Публика же хохотала и аплодировала.

— Тринькенъ! Ты—молотшишина!—встрѣтилъ его при входѣ въ конюшню гимнастъ Аксель, не выходившій въ „униформѣ“, но видѣвшій всю эту сцену.—Такъ ему шпицбубе и надо! Онъ воображайтъ, что это у него настоящій орденъ!.. Онъ самъ себѣ ихъ дариль!.. А воображайтъ!.. Тринькенъ! Сколько у меня былъ всякій жетонъ! Настоящій! Отъ товарищъ! Отъ антрепренеръ! Отъ публика!.. Отъ бельгійски король быль!.. Но я все ихъ пропиль, все!.. Я—Аксель!.. Пойдемъ, выпьемъ еще коньякъ! Тебѣ будетъ здорово. Ты—талентъ!

А на аренѣ, между тѣмъ, „знаменитый solo-клоунъ Клавдій Пузанковъ—единственный“, придя немного въ себя, началъ свое представленіе. Прежде всего, по обыкновенію, со вступительной рѣчи:

— Почтеннѣйшая публика! Позвольте рекомендоваться! Передъ вами знаменитый профессоръ свинологіи и прочей звѣрологіи,—скрипѣлъ и гнусавилъ онъ своимъ пронзительнымъ голоскомъ, пересыпая свою рѣчь шутками, остротами, до такой степени заѣзженными и избитыми, что докторъ Огурцовъ не выдержалъ и процѣдилъ своимъ внушительнымъ баскомъ:

— Фу, какая пошлость!

Но Пузанковъ или не разслышалъ, или сдѣлалъ видъ, что не слышалъ этого замѣчанія, и продолжалъ сыпать своими писарскими остротами. Публика смѣялась. Это было ей близко, это было ей понятно.

Окончивъ вступительную рѣчь, Пузанковъ опять сдѣлалъ знакъ рукой, и вся его свита удалилась въ конюшню. А вмѣсто нея выбѣжали четыре рыжихъ свиньи. Заиграла музыка, началась демонстрація „до nec plus ultra гуманнымъ способомъ дрессированныхъ животныхъ“.

Четвероногіе артисты работали плохо, то и дѣло сбиваясь и путаясь; Пузанковъ приправлялъ все это своими остротами, но что жъ грѣха таить? — публикѣ его номеръ понравился и даже очень понравился. То и дѣло срывались аплодисменты, раздавались крики: „браво, Пузанковъ“, и „единственный“ — торжествовалъ.

Онъ уже чувствовалъ, что и здѣсь нашелъ свою публику, что и здѣсь утвердится его слава. Правда, „интеллигентная“ часть нашего общества пожимала плечами и брезгливо замѣчала:

— Фу, какъ это пошло! Какъ это слабо! Ну, развѣ это можно сравнить, напримѣръ, съ братьями Дуровыми или, напримѣръ, хоть съ Танти?

Докторъ Огурцовъ даже демонстративно въ половинѣ номера вышелъ изъ ложи и пошелъ въ буфетъ пить водку.

Но Пузанковъ не унывалъ. Его публика была съ нимъ и за него, и онъ зналъ теперь, что слава Трынкина если еще не померкла совсѣмъ, то уже умалилась на половину.

И когда онъ, подъ громъ аплодисментовъ и криковъ „браво“, закончилъ свой номеръ, сердце его уже настолько размякло, что онъ рѣшилъ „простить“ Трынкина, не выгонять его совсѣмъ изъ цирка (артистъ вѣдь все-таки очень нужный), а ограничиться только однимъ штрафомъ.

— Позови ко мнѣ Трынкина!—приказалъ онъ Жозефу, входя въ свою уборную.

— Его, Клавдій Тимоѳеевичъ, нѣтъ! Онъ раздѣлся и ушелъ домой,—робко доложилъ Жозефъ.

— Ну, и чортъ съ нимъ!—великодушно бросилъ Пузанковъ.

— Каковъ успѣхъ? А? Каковъ успѣхъ?—проговорила сіяющая Феона Ѳедоровна, входя въ уборную.

— Ну, чтб жъ тутъ удивительнаго? Гдѣ я—тамъ и успѣхъ! — важно процѣдилъ сквозь зубы Клавдій Тимоѳеевичъ, снимая гримировку со своей надменной мордочки.

XI.

Трынкинъ вернулся домой раньше обыкновеннаго. Марья Никаноровна, только-что уложившая Надю, была этимъ крайне удивлена.

— Развѣ ужъ кончилось?—спросила она.

— Нѣтъ. Я ушелъ. Мнѣ нездоровится, — неохотно отвѣтилъ Трынкинъ.

— Что съ тобой?

— Не знаю. Такъ.

— Выпей горячаго чаю.

— Давай.

И Трынкинъ подсѣлъ къ столу, на которомъ горѣла дешевенькая лампочка. Тутъ же лежали разрозненные нумера „Будильника“, „Развлеченія“, „Стрекозы“, а поверхъ ихъ въ шагреневомъ переплетѣ—томъ комедій Островскаго. Трынкинъ развернулъ его и началъ читать „Бѣдность не порокъ“.

Онъ училъ роль Разлюляева, но тонъ молодого пьяненькаго купчика совершенно не давался ему. Онъ даже не представлялъ себѣ, какъ его надо играть. Пробовалъ произносить нѣкоторыя фразы вслухъ и чувствовалъ, что у него выходитъ это фальшиво, а главное дѣло—почему-то плаксиво ужъ очень.

Любима Торцова, кромѣ отдѣльныхъ фразъ, онъ тоже плохо понималъ. Но кто ему нравился, такъ это Африканъ Саввичъ Коршуновъ. Добродушный, ласковый и мягкій, какъ воскъ, Трынкинъ съ необычайнымъ удовольствіемъ смаковалъ каждую фразу жесткаго и даже жестокаго и ехиднаго Африкана Коршунова.

„Вотъ эту роль я бы сыгралъ!“—думалъ онъ, прихлебывая чай.

И вдругъ, сначала по лѣстницѣ, потомъ въ сѣняхъ, раздались чьи-то грузные шаги, и въ комнату ввалился докторъ Огурцовъ.

— Вонъ вы гдѣ! — забасилъ-было онъ, но, увидѣвъ спящаго ребенка, сразу сбавилъ голосъ,—А меня за вами послали!.. Здравствуйте, Марья Никаноровна. Евгенія Васильевна послала. Я васъ въ циркѣ искалъ, да вы исчезли куда-то. Ѣдемъ къ ней! У нея сегодня нѣчто въ родѣ репетички.

— Онъ боленъ,—заявила Марья Никаноровна.

— Боленъ? Что такое? Пустяки, должно-быть! Дайте посмотрю. Разстегните рубашку!

— Нѣтъ, нѣтъ!—запротестовалъ Трынкинъ.—Такъ. Пустяки. Я не боленъ. Только...

— А не больны, такъ и разговаривать нечего! Ѣдемъ!

Марья Никаноровна пробовала-было протестовать, — ей, въ глубинѣ души не нравилась вся эта исторія, — но докторъ такъ настойчиво и увѣсисто доказывалъ, что непремѣнно нужно ѣхать, что Марья Никаноровна уступила, и Трынкинъ, конфузясь присутствія доктора, сталъ переодѣваться въ крахмальную рубашку и сюртукъ.

— Я, батенька, къ голымъ людямъ привыкъ,—успокаивалъ тотъ его.

И черезъ пять минутъ они уже ѣхали на докторскихъ дрожкахъ на Московскую улицу, къ Кудрявцевымъ.

— У насъ тутъ, батенька, маленькая заминка со спектаклемъ.

Нашъ jeune premier, Николай Ниловичъ Хохряковъ, въ Москву по дѣламъ уѣзжаетъ, такъ перемѣны предстоятъ... Ну, какъ? Познакомились съ Разлюляевымъ?

— Плохо.

— Что плохо?

— Плохо у меня выходитъ. Не умѣю я,—говорилъ Трынкинъ.

— Пустяки! Съ вашимъ-то талантомъ все наладится!—увѣрялъ докторъ.

У Кудрявцевыхъ они застали уже большое общество. Трынкина представили дамамъ, познакомили съ мужчинами. Но онъ никого не видалъ и ничего не понималъ. Онъ видѣлъ передъ собой только одну Евгенію Васильевну, яркую, ослѣпительную и такую ласковую съ нимъ.

— „Бѣдность не порокъ“ придется отложить,—говорила она Огурцову.—Поставимъ лучше „Безприданницу“,

— Такъ вѣдь „Безприданница“ у насъ въ прошломъ году шла!—возражалъ докторъ.

— Да, но вспомните, какой у насъ плохой „Карандашевъ“ былъ, а теперь мы эту роль дадимъ Алексѣю Ивановичу,—слышалъ Трынкинъ и видѣлъ, какъ цыганскіе глаза Евгеніи Васильевны, ласково улыбаясь, глядѣли на него.

— Невозможно! — настаивалъ докторъ. — Во-первыхъ, ему сразу съ такой ролью не справиться, а во-вторыхъ, гдѣ у насъ „Паратовъ?“ Нѣтъ, Евгенія Васильевна! „Бѣдность не порокъ“ у насъ такъ славно расходится!

— Вамъ просто хочется „Любима Торцова“ сыграть!.. Ну, а Митя гдѣ? Вѣдь Николай Ниловичъ уѣзжаетъ!..

— Да... Митя!.. Митю надо подыскать...—задумался докторъ.

— Развѣ?..—начала Евгенія Васильевна и оборвалась.

— Что развѣ?—встрепенулся Огурцовъ.

— Развѣ... Алексѣю Ивановичу дать Митю?

Огурцовъ внимательно уставился на Трынкина.

— Наружность... голосъ, правда, очень подходящи,—раздумчиво говорилъ онъ:—но... Алексѣй Ивановичъ играетъ Разлюляева, и талантъ у него чисто комическій...

— Я Разлюляева не могу,—чуть слышно проговорилъ Трынкинъ.

— Ну, а Митю?—спросила Евгенія Васильевна, такъ и впиваясь въ него глазами.

А глаза ея въ это время говорили: „Согласись! Согласись!“

— А Митю—лучше,—согласился Трынкинъ.

— Ну, и прекрасно!—повеселѣлъ Огурцовъ.—А теперь, господа, по мѣстамъ! Давайте хоть первый актъ прочтемъ!

Но всѣ запротестовали.

— Когда же теперь читать? Уже двѣнадцатый часъ! Ужинать пора!—вмѣшался самъ Павелъ Петровичъ Кудрявцевъ.

И всѣ пошли въ столовую.

За ужиномъ Евгенія Васильевна усадила Трынкина опять возлѣ себя и опять уговаривала выпить чего-нибудь, хоть самаго легонькаго... и налила ему стаканъ рислинга. И на этотъ разъ Трынкинъ выпилъ. Вино ему показалось противнымъ, кислымъ, и онъ вспомнилъ, что чай съ коньякомъ, который онъ пилъ сегодня въ циркѣ, былъ гораздо вкуснѣе.

Когда послѣ ужина гости стали разъѣзжаться, Евгенія Васильевна, прощаясь съ Трынкинымъ, сказала ему:

— Завтра у васъ представленія въ циркѣ нѣтъ, а потому приходите ко мнѣ на весь вечеръ. Будемъ проходить наши сцены. Подготовьте хорошенько роль. Помните, что первый актъ вы кончаете, и хорошенько послѣднюю фразу отдѣлайте: „люблю тебя, Любовь Торцова“,—выразительно прошептала Евгенія Васильевна.

Трынкинъ вздрогнулъ. Что-то страшное прозвучало и въ голосѣ и въ интонаціи Евгеніи Васильевны.

Докторъ Огурцовъ на этотъ разъ подвозилъ какую-то даму, и Трынкинъ возвращался къ себѣ домой одинъ и всю дорогу повторялъ онъ эту, поразившую его, фразу: „Люблю тебя, Любовь Торцова“.

И ночью просыпался онъ нѣсколько разъ съ этими же словами на губахъ, такъ что Марья Никаноровна даже спросила его:

— Что это ты все шепчешь, Алеша?

— Нѣтъ, такъ, ничего... изъ роли.

— Охъ, ужъ этотъ мнѣ театръ!—проворчала Марья Никаноровна и, повернувшись на другой бокъ, принялась сочно похрапывать.

— Люблю тебя, Любовь Торцова!—уже беззвучно, про себя повторялъ Трынкинъ, глядя на бѣлую стѣну, слабо освѣщенную мерцавшей лампадкой.

Весь слѣдующій день Трынкинъ училъ роль Мити. Она ему нравилась. А вечеромъ, несмотря на то, что въ циркѣ была назначена репетиція какой-то пантомимы, гдѣ онъ былъ занятъ, отправился къ Евгеніи Васильевнѣ.

„Все равно,—думалъ онъ:—семь бѣдъ—одинъ отвѣтъ!“ Оштрафуютъ, такъ оштрафуютъ!

Евгенія Васильевна была одна и опять въ своемъ красивомъ капотѣ съ разрѣаными рукавами.

Роль у Трынкина шла плохо. Евгенія Васильевна поправляла его, но какъ-то ужъ очень снисходительно,—все говорила:

— Ничего! Ничего! На сценѣ выйдетъ!

И только одна фраза вполнѣ удалась Трынкину, это — „люблю тебя, Любовь Торцова“.

Когда онъ произносилъ ее, голосъ у него дрогнулъ, а на глазахъ навернулись слезы.

Евгенія Васильевна пришла въ восторгъ:

— Прекрасно! Прекрасно! Превосходно! Вотъ такъ и всю роль отдѣлайте! А вотъ вамъ въ награду—на-те! Цѣлуйте руку!

Но Трынкинъ не цѣловалъ. — Что же вы?—удивилась Евгенія Васильевна.—Что же вы не цѣлуете? Я вамъ позволяю!

И Евгенія Васильевна поднесла руку прямо къ лицу Трынкина. Трынкинъ наклонился, прильнулъ губами къ ея рукѣ и... разрыдался.

— Фу, какой вы нервный!—растерялась Евгенія Васильевна.—Голубчикъ, да что съ вами? Выпейте воды! Боже мой, да развѣ можно такъ?

Но Трынкинъ, уже ничего не слушая, всталъ и, шатаясь, пошелъ въ переднюю. Онъ понималъ только одно, что Евгенія Васильевна испугалась его слезъ, и что онъ—погибъ теперь!

— Куда же вы?—выскочила за нимъ Евгенія Васильевна.

— Нѣтъ, я не могу больше сегодня! Я—завтра!.. Я въ другой разъ...

И, наскоро надѣвъ пальто, онъ вышелъ на улицу.

—Ну, вотъ я и погибъ,—бормоталъ онъ про себя, вспоминая почему-то гимнаста Акселя.

И ему неудержимо захотѣлось видѣть этого добраго шведа, и онъ побрелъ къ цирку.

Репетиція только что кончилась, и, несмотря на то, что представленія въ этотъ день не было, буфетъ былъ открытъ. И тамъ при слабомъ свѣтѣ трехъ коптящихъ лампъ сидѣло нѣсколько человѣкъ артистовъ, а также и ихъ поклонниковъ изъ публики: одинъ чиновникъ полицейскаго управленія, два телеграфиста и вездѣсущій Еропишкинъ. Аксель сидѣлъ въ углу, за бутылкой пива,

— Тринькенъ! Молотшишина! Отчего ты не былъ на репетисій? Садись ко мнѣ!—привѣтствовалъ онъ его.

Трынкинъ подсѣлъ къ столу.

— Трынкинъ!—крикнулъ съ сосѣдняго столика Жозефъ.— А тебѣ здорово напрѣетъ! Клавдій Тимоѳеевичъ такой тебѣ за сегодняшнюю неявку штрафъ всыплетъ!

— Плевайтъ на твой Клявдій Тимоѳеишь! — отозвался за Трынкина Аксель.

И затѣмъ, потрепавъ своего друга мощной рукой, ласково заговорилъ:

— Тринькенъ! Ти нездорова! Или, можетъ, шортъ возьми, ти влюблена? Тогда выпей чай съ коньякъ и съ лимонъ! Это—тебѣ хорошо!.. Дать сюда чай и коньякъ!—крикнулъ онъ буфетчику. — Тринькенъ! Это есть—грогъ... Это тебѣ хорошо!.. Я тоже былъ влюбленъ... m-lle Батистъ... Ахъ, какая онъ быль хорошенькая... Какая!.. Бѣленькій... глаза большіе...—разсказывалъ Аксель.

А Трынкинъ прихлебывалъ чай, сильно сдобренный коньякомъ, и думалъ:

„Почему же онъ сразу узналъ, что я влюбленъ? Почему? Вѣдь я не говорилъ ему. А потому что онъ добрый и любитъ меня“.

А Аксель между тѣмъ продолжалъ бормотать:

— Стройненькій... ручка бѣлій... Глаза голюбой и волосы, какъ золото... Батиста... Но она не любиль меня... Не любиль...

„И она не любитъ меня“,—думалъ Трынкинъ.

— Она никого не любиль... Она любиль деньги... Я отдавалъ ей всѣ своя деньги... Я получаль полторы тысячи франковъ въ мѣсяцъ!.. Я! Аксель! Знаменитый Аксель!.. Но директоръ Перозіо взялъ ее на свой циркъ, и она мнѣ сказала: „пошель вонъ!“ И я пошель!.. И сталь пить... и пропаль человѣкъ!..

И долго еще разсказывалъ Аксель свое сердечное горе, продолжая подливать Трынкину коньякъ и самъ хлопая рюмку за рюмкой.

Голова Трынкина опускалась все ниже, ниже, пока онъ не покачнулся и чуть не упалъ со стула. Аксель подхватилъ его рукой и авторитетно замѣтилъ:

— Ну, довольно! Ти уже совсѣмъ пьяный! Я тебя провожайтъ домой!

Когда они вышли на улицу, Трынкинъ, охваченный свѣжимъ воздухомъ, пробудился-было на минуту. Онъ выпрямился и, ударивъ себя въ грудь кулакомъ, громко крикнулъ:

— Люблю тебя, Любовь Торцова!

И сейчасъ же погасъ, безпомощно опустившись на могучія руки Акселя.


(Окончаніе слѣдуетъ).

Niva-1911-42-cover.png

Содержание №42 1911г.: ТЕКСТЪ: Заколдованный кругъ. Повѣсть В. Тихонова. (Продолженіе.)—Никогда. Стихотвореніе М. Лапиной.—Францъ Листъ. Очеркъ А. Коптяева.—И. С. Никитинъ.Яркія кометы. Очеркъ Н. С. Павловскаго.—Переворотъ въ Китаѣ (Политическое обозрѣніе). — Юбилейная выставка въ Царскомъ Селѣ.—Къ рисункамъ.—Смѣсь.—Объявленія.

РИСУНКИ: Стихаетъ. —У святого колодца.— Король Эрикъ и Каринъ Монсдоттеръ.—Акварели С. Соломко. XXX выставка картинъ Общества Русскихъ Акварелистовъ въ С.-Петербургѣ (5 рисунковъ).—Францъ Листъ (2 рисунка).—И. С. Никитинъ (2 портрета и 3 рисунка).—Яркія кометы (1 рис.).—Юбилейная выставка въ Царскомъ Селѣ (4 рисунка).—Памятникъ Петру I на Большой Охтѣ.

Къ этому прилагается „Полнаго собранія сочиненій Ант. П. Чехова" кн. 10.