Запасный рядовой Семеновъ №10 1915

From Niva
Jump to: navigation, search

Запасный рядовой Семеновъ.

Разсказъ В. Муйжеля.

(Окончаніе).

VII. Оставленные.

— Шли часа три, потомъ вдругъ повернули назадъ, прошли еще два часа и опять повернули — налѣво, по занесенной, еле примѣтной, дорогѣ. За это время пали въ обозѣ три лошади, измученныя плохими кормами, глубокимъ, задерживающимъ колеса, снѣгомъ и нагайками ѣздовыхъ. По часу возились съ каждой, отстегивая постромки, снимая сбрую, оттаскивая грустно, безнадежно глядѣвшихъ плачущими глазами лошадей въ канаву, чтобы освободить проѣздъ слѣдующимъ.

Тяжелыя, облѣпленныя суетливыми человѣческими фигурами, туши лошадей безвольно и мягко, какъ въ перину, валились въ полную снѣга канаву и начинали судорожно биться прямыми, кажущимися отъ непривычнаго положенія особенно длинными, ногами.

Одного обознаго, который, утопая въ снѣгу, тащилъ тушу за хвостъ, въ этой судорожной борьбѣ лошадь ударила стершейся подковой задняго копыта ниже груди, и онъ запрокинулся назадъ, широко открывая круглый черный ротъ и не находя силъ глотнуть воздуху.

Его подняли и положили на послѣднюю фуру, гдѣ обычно, во время перехода рысью, тряслись три человѣка, бредущіе за обозомъ. Фура тоже потеряла одну лошадь, и пока ѣздовые отстегивали ее, ругаясь между собою и поминутно дуя на красныя, наполовину отмороженныя, руки, обозъ не сталъ ждать, пошелъ тѣмъ же спѣшнымъ шагомъ дальше и черезъ нѣсколько минутъ скрылся за снѣжной пеленой.

Съ лошадью возились долго, потому что народу было мало: два ѣздовыхъ, дышловой кучеръ да конвойный, теперь уже почти не обращавшій вниманія на своихъ плѣнныхъ. А лошадь упала какъ разъ дышловая, выпрастывать ее было мученье, и еще труднѣе вытащить изъ-подъ надвинувшихся колесъ. Другія лошади храпѣли, начинали испуганно биться, переступая по-стромки, и Семеновъ, чтобъ помочь мучившимся, перезябшимъ окончательно, людямъ, сталъ обходить остальныхъ лошадей, оглаживая и успокаивая ихъ.

Наконецъ павшую выволокли, подтащили къ канавѣ и толкнули туда. Она дрыгнула всѣми четырьмя ногами, скользнула спиной внизъ по поднимавшемуся снѣгу и ввязла на днѣ глубоко ушедшими внизъ плечами и шеей и высоко на край канавы задранными ногами.

Снѣгъ бурей взлетѣлъ вокругъ отъ неистово забившихся ногъ; на мгновеніе въ бѣлой мглѣ намѣтился черный силуэтъ подымающейся лошади. Это ей удалось опереться передней ногой въ замерзшую кочку подъ снѣгомъ и попытаться встать. Но кочка не выдержала, нога оборвалась, и лошадь ухнула внизъ еще глубже, уходя головой въ снѣгъ.

Семеновъ отвернулся, чтобы не видѣть ея, и пошелъ на свое мѣсто сзади фуры.

„Можетъ, и лучше, — разсѣянно думалъ онъ: — кровь въ голову ударитъ -- скорѣй конецъ будетъ, а то морозъ, волки тоже, чай, тутъ бѣ-гаютъ...“

Фура тронулась, но шла она медленно, напрягая послѣднія силы бившихся въ глубокомъ снѣгу лошадей.

Буря какъ будто еще больше освирѣпѣла — вѣтеръ рвалъ полы шинели, ледяной струей проникалъ до самаго тѣла и валилъ съ ногъ... А тутъ еще костыль увязаетъ въ снѣгу, и вытаскивать его истинное мученье, и снѣгъ бьетъ лицо до крови — мерзлый, твердый, какъ безчисленныя льдинки, снѣгь, и здоровая нога отмерзла, стала, какъ деревянная, и нѣтъ никакого по-слушанія въ ней...

Единственное утѣшеніе было въ томъ, что конвойному приходилось, кажется, еще хуже. Онъ шелъ, подпираясь тяжелой германской винтовкой, которую и здоровому-то тащить по такому снѣгу было бы нелегко. Должно-быть, у краснолицаго нѣмца не въ порядкѣ было сердце, потому что онъ внезапно останавливался, широко открывая ротъ и захлебываясь воздухомъ, — и тогда уже Семеновъ подгонялъ его.

— Иди, иди, чего сталъ! — добродушно, какъ лошади, отказывающейся везти, говорилъ онъ, слегка толкая его въ плечо. — Не слѣдъ отставать, гляди, фура-то куда ушла, поторапливайся, нечего! Отстанешь — смерть, такъ и понимай это!..

Нѣмецъ смотрѣлъ свѣтлыми, слезящимися отъ вѣтра и снѣга, глазами, тяжело вздыхалъ и брелъ дальше.

Война вообще сдвигаетъ обычныя представленія Людей въ новую плоскость и часто, въ острые моменты, играетъ людьми, насмѣшливо путая ихъ роли. Плѣнный русскій солдатъ Семеновъ внимательно слѣдилъ за тѣмъ, чтобы не отстать отъ той самой фуры, отъ которой нѣсколько часовъ тому назадъ готовъ былъ убѣжать, какъ отъ вѣрной смерти. И конвойнаго солдата, котораго (кто знаетъ человѣческое сердце?), можетъ-быть, въ иную минуту не прочь былъ и придушить гдѣ-нибудь въ темномъ углу, чтобъ бѣжать самому изъ плѣна, — теперь порядочно-таки поталкивалъ, чтобы тотъ не отставалъ отъ фуры.

Но, какъ ни поталкивалъ онъ его, какъ ни торопилъ — нѣмецъ, видимо, совсѣмъ выдохся. Фура уѣзжала все дальше и дальше. и бѣлыя облака несущагося черезъ дорогу снѣга все чаще закрывали ее. Нѣмецъ самъ понималъ необходимость торопиться и, очевидно, напрягалъ всѣ усилія, но силы измѣняли ему, сердце бѣшено колотилось, и красное напряженное лицо покрылось багровыми жилками.

— Иди, иди, какъ есть застынешь!—бормоталъ Семеновъ, поминутно оглядываясь на него. — Эхъ, горе мое съ тобой, калѣкой! Непривычный народъ, хлибкій, городской народъ, зато и корпусности въ тебѣ настоящей нѣтъ... Ты гляди на меня — одна

нога мнѣ совсѣмъ ни къ чему, помѣха только, а пру... Потому отъ младыхъ лѣтъ этому обученъ, чтобы во вьюгу да морозъ... Эхъ, ты, одно слово — нѣмецъ!..

Когда конвойный совсѣмъ сталъ и забормоталъ что-то непонятное дрожащими, неслушающимися губами, Семеновъ пристроился у него сбоку, подхватилъ свободной рукой подъ мышку и потащилъ впередъ. Дѣвушка поглядѣла на него, зашла съ другой стороны и, также подхвативъ подъ другую руку, напрягая свои слабыя силы, помогала, какъ могла.

— Такъ, такъ, дѣвонька!—въ необычайномъ оживленіи, внезапно охватившемъ его, одобрилъ Семеновъ.— Дѣло твое молодое, силы крѣпкія, помоги по добротѣ сердечной. Не гляди, что онъ злой — онъ, можетъ, такъ-то и добрѣй, только жизнь его на войнѣ дюже злая, вотъ онъ и разошелся сердцемъ!.. И не намъ судить—всѣхъ насъ въ свой часъ разсудятъ—наше дѣло маленькое; видишь бѣду неминучую—помоги, покуда силы есть, да Богъ грѣхамъ терпитъ!..

Онъ долго еще говорилъ въ этомъ возбужденіи, тревожно поглядывая впередъ, гдѣ за снѣговыми вихрями совсѣмъ скрылась фура.

— Подлецъ народъ, истый подлецъ! — бормоталъ онъ. — Какъ есть бросили и сами уѣхали... Легкій сердцемъ народъ — только бы за себя!..

Вдругъ вдали, въ густой бѣлой мглѣ, намѣтилось темное пятно. Оно было неподвижно, — и по засыпанному снѣгомъ брезентовому верху можно было сразу узнать знакомую фуру.

— Эхъ, грѣха на душу взялъ—обругалъ ихъ, а они ждутъ!..— ворчалъ Семеновъ.

Но они не ждали. Вѣроятно, чувствуя, что съ фурой они завязнутъ въ снѣгу окончательно, они перерубили постромки и уѣхали верхомъ, оставивъ фуру посреди дороги. Ее уже порядочно занесло снѣгомъ и съ каждой минутой заносило все больше и больше.

И у заднихъ колесъ, очевидно, сброшенный сверху, куда его положили, когда лошадь зашибла его, лежалъ нѣмецкій обозный. Онъ былъ уже мертвъ, и полуприкрытые тусклые глаза безстрастно глядѣли передъ собою; снѣгъ завилъ острымъ бугоркомъ раскинутыя въ стороны ноги, припорошилъ холодѣющее лицо и набился въ орбиты глазъ, прямо на зрачки, и не таялъ тамъ.

Семеновъ наклонился къ нему, узнавъ одного изъ тѣхъ, что должны были разстрѣлять его сегодня утромъ, и покачалъ головой:

— Вотъ, грозился меня убить, а самъ конецъ свой на дорогѣ нашелъ... Такъ-то, братокъ, я на тебя зла не держу!

Потомъ оглянулся, увидѣлъ полную безпомощность свою въ крутящейся тысячью снѣжныхъ вихрей метели и крякнулъ.

—- Вотъ она, жизть военная — коли не въ атакѣ, такъ въ секретахъ отъ револьверной пули, не тамъ—такъ въ плѣну разстрѣляютъ, а ушелъ отъ этого—на дорогѣ въ снѣгу погибнешь... А не все одно?

Нѣмецъ-конвойный кое-какъ подползъ, грузно сѣлъ въ снѣгъ и сталъ дуть на руки. Очевидно, онъ совсѣмъ выбился изъ силъ, обравнодушѣлъ ко всему и только по привычкѣ придерживалъ между колѣнами настывшую винтовку.

Уже темнѣло, синяя густая тьма падала сверху, поднималась изъ канавъ, выглядывала изъ-за облѣпленныхъ снѣгомъ толстыхъ стволовъ вётелъ. Казалось, только-что добились до фуры, а она уже чернѣла смутнымъ пятномъ въ бѣлесомъ мракѣ несущагося снѣга, и мракъ подступалъ къ ней, сближая призрачный кругъ крутящихся бѣлыхъ тѣней.

Неминуемая гибель была сставаться возлѣ фуры. А итти — куда? Семеновъ оглянулся, — прежнее оживленіе еще владѣло имъ, какъ всегда, въ минуты большой онасности и, главное, отвѣтственности,— прислушался и чмокнулъ зубами.

— Хошь бы артиллерія наша гдѣ бухала, хошь сторону бы знать, а то въ метель и тамъ всѣ замолчали, словно вымерли...

Онъ склонилъ голову набокъ и сталъ соображать.

Утромъ, когда его вели разстрѣливать, вѣтеръ былъ съ востока. Это мояшо было понять потому, что молодая зеленая хвоя всегда справа съ теплой стороны появляется, съ южной. Совершенно не думая объ этомъ, живущій вѣковымъ крестьянскимъ опытомъ человѣкъ отмѣтилъ это въ страшныя минуты ожиданія разстрѣла.

Когда обозъ шелъ сначала впередъ, вѣтеръ былъ прямо въ лицо. Потомъ повернули назадъ, былъ въ спину, потомъ свернули въ сторону—и вѣтеръ пошелъ съ праваго боку. Теперь онъ тоже дулъ справа; соображаясь со всѣмъ этимъ, русскіе должны быть на вѣтру, къ тому же и обозъ повернулъ не зря. Стало-быть, надо итти прямо противъ вѣтра, аккуратъ на наши окопы и выйдешь!

Все это соображалъ Семеновъ обстоятельно и серьезно, какъ обычно рѣшаютъ сложную, отвѣтственную задачу. Но выходило это такъ ясно и безошибочно только потому, что гдѣ-то внутри его существа, увѣренный и безошибочный, жилъ темный полу-звѣриный инстинктъ, безъ всякихъ соображеній чувствующій нужное направленіе глубокой ночью, приспособливающийся къ обстоятельствамъ во время ночевки, въ минуту опасности,— инстинктъ, воспитанный всей огромной борьбой безчисленныхъ поколѣній съ вьюгами, дождями, непролазной грязью и всѣмъ огромнымъ земельнымъ трудомъ.

Этотъ инстинктъ неоднократно спасалъ солдата, подсказывая ему то или иное рѣшеніе, рождая опредѣленную увѣренность, обоснованія которой онъ самъ не могъ объяснить. Онъ же открывалъ таинственные источники силы въ истощенномъ, казалось бы, организмѣ — той самой силы, котороя минуты не устоитъ противъ любого, хорошо упитаннаго, занимавшагося гимнастикой шестнадцатилѣтняго мальчика, и которая не погнулась и не поддалась ни на одну іоту, вынося на своихъ плечахъ сидѣнье въ залигыхъ водою окопахъ по мѣсяцамъ, холодъ и морозы и недостатокъ питанія и пятидесяти-верстные переходы въ однѣ сутки, и безсонныя ночи — всю страшную, невообразимую тяжесть полугодовой войны...

И этотъ же инстинктъ толкнулъ Семенова теперь, подсказывая ему, что оставаться на мѣстѣ нельзя, а надо итти...

— Ну, братокъ, братокъ, подымайся, нечего разсиживаться, вставай! — засуетился онъ около сидѣвшаго въ снѣгу конвойнаго.—Гляди, ночь на дворѣ, нельзя сидѣть, пропадешь зря!..

Нѣмецъ безразлично посмотрѣлъ на него и отрицательно покачалъ головою.

Видно было, что онъ махнулъ на себя рукой, дойдя до послѣдняго равнодушія, и поднять его не такъ-то легко. Но Семеновъ не отставалъ отъ него. Теребилъ свободной рукой, позвалъ на помощь дѣвушку — и поднялъ все-таки нѣмца.

Морщась, какъ капризный ребенокъ, плачущимъ голосомъ конвойный говорилъ что-то, но Семеновъ не слушалъ и тянулъ его, поддерживая подъ руку. Очевидно, нѣмецъ уже ничего не соображалъ, потому что покорно поплелся въ обратную сторону отъ полузанесенной снѣгомъ фуры. Одинъ разъ онъ только оглянулся, — трупъ возлѣ колесъ фуры снѣгъ почти покрылъ совсѣмъ, и видны были только верхняя часть груди и остро возвышающіеся концы сапогъ.

—- Hermann, armer, guter Hermann, — бормоталъ нѣмецъ, отворачиваясь и покорно увязая съ каждымъ шагомъ въ снѣгу:—ich sterbe auch...

Тогда началось самое страшное въ этой надиннувшейся, полной воющихъ страшныхъ видѣній, ночи; началась послѣдняя безпощадная борьба трехъ запрятанныхъ въ крутящихся вихряхъ метели людей со смертью, тысячамиледяныхъ рукъ цѣпляющейся за нихъ...

VIII. Послѣдняя борьба.

Шли такъ: впереди дѣвушка, за нею Семеновъ, изо всѣхъ силъ поддерживающій нѣмца. Когда солдатъ очень уставалъ, дѣвушка замѣняла его, а Семеновъ выходилъ впередъ—проминать дорогу.

Шли сначала прямо, потомъ шоссе стало чуть-чуть кривить, и Семеновъ остановился. Нѣмецъ хотѣлъ-было воспользоваться этимъ случаемъ и сѣсть въ снѣгъ, но Семеновъ запротестовалъ:

— Ни ни! И думать не моги этого! Если ты сейчасъ сядешь, послѣ тебя никакимъ Макаромъ не поднять будетъ... Держись на дыбахъ, нечего тамъ! Теперь, братокъ, не я въ твоей, а ты въ моей власти — въ родѣ какъ ты ко мнѣ въ плѣнъ попалъ, вотъ оно, братокъ, какъ вертится на свѣтѣ-то все!..

Нѣмецъ услышалъ знакомое слово „плѣнъ" и сжалъ руками винтовку. Съ неимовѣрными усиліями онъ отступилъ назадъ и сталъ что-то шарить руками. Въ темнотѣ совсѣмъ опустившейся ночи нельзя было разглядѣть, что онъ дѣлаетъ, но Семеновъ вдругъ услышалъ щелканье затвора.

— Ахъ, ты, коневья душа! — вскричалъ Семеновъ, кидаясь къ нѣмцу.—Ты что жъ это такое задумалъ, а? Тутъ съ тобой возишься, какъ съ душой неприкаянной, а онъ на тебѣ!..

На одной ногѣ, съ костылемъ, прыгать по снѣгу неловко. Солдатъ сообразилъ, что не успѣетъ подскочить къ нѣмцу, и уже хотѣлъ запустить въ него костылемъ, какъ стоявшая неподвижно до сихъ поръ дѣвушка, очевидно, тоже сообразила что-то и прыгнула къ нѣмцу. Она ухватила сбоку за стволъ ружья въ тотъ моментъ, когда нѣмецъ спустилъ курокъ—и выстрѣлъ стукнулъ коротко и негромко, на мгновеніе освѣтивъ всѣхъ быстрой желтой молніей.

Дѣвушка рванула ружье къ себѣ, потомъ толкнула назадъ,—нѣмецъ упалъ навзничь въ снѣгъ, и винтовка осталась у нея въ рукахъ.

— О, чтобъ тебя, некрещенаго,—-ругался Семеновъ, подползая на своемъ костылѣ по снѣгу: — то-есть до чего ядовитый народъ, до чего ехидный!.. Его же, можно сказать, живота своего не жалѣя, тащишь, а онъ—на тебѣ!..

Онъ остановился надъ нѣмцемъ, тяжело дыша отъ волненія, и смотрѣлъ на него. Тотъ лежалъ на спинѣ, глубоко вдавливаясь въ рыхлый снѣгъ. Каска упала съ головы, и снѣгъ былъ въ коротко остриженныхъ волосахъ нѣмца, на лицѣ, на рукахъ.

— Съ чего тебя прорвало, подлой ты души человѣкъ!—выговаривалъ Семеновъ, отирая тающій на лицѣ снѣгъ.—Али ты про плѣнъ заслышалъ, такъ спугался, а? Разсказывали у насъ въ ротѣ, будто вамъ офицеры глупости болтаютъ, будто у насъ плѣнныхъ вѣшаютъ,—брось, дурья ты голова, сурьезный ты уже, въ годахъ человѣкъ, а глупостямъ всякимъ вѣришь!..

Онъ взялъ у дѣвушки винтовку, выбросилъ ей въ полу платка патроны и спряталъ ихъ въ карманъ. Потомъ передалъ винтовку нѣмцу и знаками заставилъ его встать. Тотъ говорилъ что-то захлебывающимся отъ холода голосомъ, о чемъ-то просилъ, но Семеновъ былъ непреклоненъ. Для вящшей убѣдительности онъ слегка хлопнулъ нѣмца по загривку.

Надо было перейти канаву, и это было самое мучительное. Вязли по поясъ, бились, какъ завязнувшія лошади, и колючій ледяной снѣгъ набивался въ рукава, за воротъ и огненными струйками обяшгалъ иззябшее тѣло. Помогая другъ другу, подбодряя себя крикомъ, кое-какъ выбились изъ набитой снѣгомъ канавы и, истомленные, остановились. Куда итти?

Но Семеновъ чувствовалъ, что одна минута сомнѣнія можетъ погубить все. Онъ взялъ направленіе прямо противъ вѣтра и пошелъ, ковыляя костылемъ и покрикивая, какъ передовой вожакъ, на свое скудное стадо. За нимъ плелся жутко становилось отъ его визга, что хотѣлось лечь лицомъ въ снѣгъ, закрыть голову руками и ничего не слышать.

Въ неболыпомъ рѣдкомъ перелѣскѣ занееенныхъ снѣгомъ сосенокъ было какъ будто потише. Мгла бѣлесая, тусклая, носилась кругомъ, и мотались сосенки на опушкѣ, какъ безпріютньш дѣти, заблудившіяся въ ночи.

Нельзя было останавливаться, хоть и тянуло присѣсть въ сравнительномъ затишьѣ, и Семеновъ, согнувшись пополамъ, выставивъ вѣтру обледянѣвшую голову, перъ напроломъ, какъ раненый медвѣдь, уходящій отъ смерти. А нѣмецъ сдалъ: сдѣлалъ нѣсколько падающихъ шаговъ и безвольно, какъ мѣшокъ, опустился въ снѣгъ. И что ему ни говорилъ Семеновъ, какъ ни кричалъ на него сердитымъ, ожесточеннымъ голосомъ, какъ ни толкалъ его намерзшимъ концомъ костыля,—нѣмецъ только качалъ головою и бормоталъ что-то, чего нельзя было разобрать.

Семеновъ сѣлъ возлѣ него, стиснулъ деревянныя, ничего уже не ощущающш, руки и вдругъ заплакалъ.

— Господи, этого только недоставало!—взмолился онъ прерывистымъ, вздрагивающимъ отъ ледяной тряски, въ которой колотилось все тѣло, голосомъ.— Что жъ, мнѣ пристрѣливать тебя, что ли?!. Господи, вѣдь я жъ объ одной ногѣ, да иду же, чего жъ ты то, брюхатый, сѣлъ—ну что мнѣ съ тобой дѣлать? Кабъ у меня ноги здоровы—на крикишки бъ я тебя взялъ, а куда мнѣ, когда я самъ еле волокусь?!.

Все напряженіе этого дикаго кошмарнаго дня разразилось въ темной мужицкой душѣ отчаянными рыданіями. Онъ плакалъ, какъ плачутъ крѣпкіе, здоровые мужики, всхлипывая и вскрикивая, и, слушая издали, можно было подумать, что это не человѣкъ плачетъ, а лаетъ угрюмый, большой песъ.

Солдатъ кончилъ плакать, слезы успокоили его нѣсколько—и онъ сталъ вытирать носъ рукавомъ. Потомъ вздохнулъ порывисто, какъ ребенокъ, еще чувствующій гдѣ-то въ груди или въ горлѣ остатокъ непролившихся слезъ — и оглянулся кругомъ. Потомъ поднялся, выбралъ сосенку побольше и сталъ неслушающимися, застывшими руками ломать нижній, широко разлапившійся сукъ.

— Не оставлять же тебя, некрещенаго, вѣкъ до смертнаго часа потомъ тебя не забудешь!—бормоталъ онъ, подтаскивая сукъ къ нѣмцу и прилаживая изъ пояса и ременной портупеи винтовки лямку.—Садись, садись, нечего!—свирѣпо заоралъ онъ на нѣмца. — Еще сажать тебя, баринъ выискался!.. Ну! Не то какъ тресну прикладомъ по башкѣ...

Нѣмецъ долго не понималъ, чего отъ него требуютъ, наконецъ замоталъ головой и замахалъ руками.

— Врешь, сядешь! — хватая его за шиворотъ, злобно шипѣлъ Семеновъ.—Сядешь, некрещеный, небойсь, свезу!.. Ты —нѣмецъ, хлибкій человѣкъ, потому нашей солдатской силы понимать не можешь!.. Ты вотъ попробовалъ—и сѣлъ, и замерзать сготовился, а я сильнѣй тебя раненъ и хуть что—еще тебя повезу... И всѣ твои камрады некрещеные—попробовали, да ничего, видать, у нихъ не выйдетъ!.. Ну, подпрягайся, дѣвка, силы молодыя, здоровыя, на томъ свѣтѣ ужо уголекъ лишній за это самое тебѣ подкинутъ!..

И повезли. Останавливались, хрипѣли, увязали въ снѣгу и часто падали и лежали такъ, чтобы хоть чуть отдышаться— и везли широколапчатую сосновую вѣтку съ вцѣпившимся въ нее нѣмцемъ. Иногда, остановившись, подходили къ нему и глядѣли: живъ ли? Въ смутномъ снѣжномъ мракѣ выступало темное пятно лица, и непослушныя, казавшіяся совсѣмъ черными, губы, пытавшіяся сказать что-то, и свѣтлые, полные замерзающими тутъ же слезами, глаза.

И опять тащили—спотыкались, падали, обливались потомъ, и онъ застывалъ на лицахъ ледяной корой, и казалось, готово было лопнуть сердце, а все волоклись кое-какъ въ странной, невиданной запряжкѣ.

А когда совсѣмъ близко сквозь бѣлые вихри снѣга внезапно и ярко глянули вдругъ красные, мечущіеся подъ вѣтромъ, огни костровъ заночевавшаго въ полѣ въ непогожую ночь какого-то русскаго обоза—радость безмѣрная охватила обоихъ, и, напрягая послѣднія силы, сталкиваясь плечами, смѣясь и плача, закричали они слабыми, дрожащими голоеами...

Уже на слѣдующій день, на передовомъ пунктѣ, гдѣ былъ развернутъ полевой госпиталь, торопливо подскакивая и одновременно крестясь частыми мелкими крестиками предъ блестящими хирургическими ножами и ланцетами, долженствовавшими отрѣзать ему обѣ отмороженныя, пораженныя уже гангреной, ноги и всю кисть лѣвой руки, Семеновъ робко спрашивалъ приготовившаго маску съ хлороформомъ доктора:

— А что, ваше высокоблагородіе, дозвольте сказать—какъ мой некрещеный—живъ будетъ?

Докторъ улыбнулся и медленно отвѣтилъ:

— Во-первыхъ, нѣмцы крещеные, а во-вторыхъ, успокойся — живъ твой нѣмецъ.

Семеновъ уже сидѣлъ на столѣ, вытянувъ синія, опухшія и блестѣвшія, какъ стеклянныя, ноги. Онъ еще разъ мелькомъ оглянулся на доктора и недовѣрчиво покачалъ головой:

— Не можетъ быть, чтобы крещеные, совсѣмъ не такіе поступки ихъ, я по себѣ теперича знаю... Такъ живъ, значитъ?

Нѣмецъ умеръ въ то же утро, какъ его дотащилъ Семеновъ. Но докторъ не хотѣлъ передъ ампутаціей волновать больного и опять повторилъ:

— Живъ, не безпокойся!.. Нечего разговаривать—ложись, ложись!..

— О-о-о, Царица Небесная!—забормоталъ Семеновъ, вытягиваясь на холодномъ, покрытомъ бѣлой клеенкой, столѣ.- Помяни, Господи, царя Давыда и всю кротость его!..

Послѣдней мыслью его, когда на лицѣ уже лежала маска и сладкій, тошный запахъ хлороформа ядовитой струей проникалъ въ самую глубину груди, была мысль о польской дѣвушкѣ, раздѣлившей съ нимъ весь ужасъ прошлой ночи. Онъ хотѣлъ спросить о ней доктора, но звенящая тьма вдругъ подхватила его, и онъ сталъ падать, падать, падать... Потомъ все смѣшалось, и было небытіе.

А когда съ тяжелой головой, съ странной, неизвѣданной прежде слабостью во всемъ тѣлѣ, съ тошнотой, мучительно толкавшей безсильное тѣло, онъ очнулся, — все пережитое, выстраданное, вымученное въ невѣдомой вспышкѣ жизненнаго инстинкта показалось ему далекимъ, чуждымъ, полузабытымъ сномъ..

Niva-1915-10-cover.png

Содержание №10 1915г.: CОДЕРЖАНИЕ ТЕКСТЪ: Дневникъ военныхъ дѣйствій. К. Шумскаго.—Изъ польскихъ пѣсенъ. Стихотвореніе Г. Вяткина.—Запасный рядовой Семеновъ. Разсказъ В. Муйжеля. (Окончаніе). — Военныя миніатюры. М. Сафонова. — На западномъ фронтѣ. Очерки нашего корреспондента Л. Дюмонъ-Вильдана, — Заявленіе.—Объявленія.—Отклики войны.

РИСУНКИ: Казаки надъ Вислой. — Въ Восточной Пруссіи (3 рис.). — Къ пребыванію въ Петроградѣ французскаго генерала По. — На кавказскомъ фронтѣ. Раздача одежды пластунамъ. — На родину. — Управляющій министерствомъ торговли и промышленности князь В. Н. Шаховской.— На кавказскомъ фронтѣ (7 рис.).— На австрійскомъ фронтѣ (7 рис.).— Наши санитарные автомобили во дворѣ крѣпости.— Мостъ черезъ р. Ниду, сожженный германцами.— Трофей нашихъ автомобилистовъ, взятый съ боя у германцевъ.—Домъ ксендза въ мѣстечкѣ Быхава, поврежденный бомбардировкой. - Наши войска въ городѣ Шидловцѣ. — Зданіе магистрата въ городѣ Шидловцѣ, поврежденное бомбардировкой.—Поврежденная бомбардировкой желѣзнодорожная станція Влощовъ. — Въ городѣ Опатовѣ (2 рис.).—Прохожденіе нашихъ войскъ черезъ городъ Кѣльцы. — Разрушенный нѣмцами лѣсопильный заводъ на рѣкѣ Пилицѣ.— Автомобильная рота у бензиновыхь цистернъ въ Радомѣ.—У города Ново-Александріи. — Близъ Поличны, въ Радомской губерніи. — Ново-Александрія. Разрушенное селеніе. — Между Радомомъ и Ивангородомъ. — Радомъ (2 рис.). — Германская пушка для стрѣльбы по аэропланамъ.— На сѣверѣ Франціи (2 рис.).—Плѣнъ или смерть. Атака казаковъ на германскую батарею.—На западномъ фронтѣ. Война въ воздухѣ (2 рис.).—На западномъ фронтѣ. По фот. „Matin“ въ Парижѣ (5 рис.).

Къ этому № прилагается: 1) „Ежемѣс. литературныя и популярно-научныя приложенія“ за мартъ 1915 г. 2) „НОВѢЙШІЯ МОДЫ“ за мартъ 1915 г. съ 61 рис., отдѣльный листъ съ 25 черт. выкр. въ натур. величину и 31 рис. выпилки по дереву.