Между небомъ и землей 1911 №3

From Niva
Jump to: navigation, search

Между небомъ и землей.

Очеркъ И. Кипренскаго.

I.

Мой пріятель Семенъ Петровичъ Варягинъ, двадцать лѣтъ въ качествѣ чиновника дышавшій воздухомъ Петербурга и его окрестностей, почувствовалъ неотразимое влеченіе къ землѣ и задумалъ пріобрѣсти земельную собственность.

Почему-то онъ считалъ меня человѣкомъ понимающимъ въ сельскохозяйственномъ дѣлѣ и, намѣтивъ себѣ кусокъ земли по линіи желѣзной дороги, пригласилъ прокатиться съ нимъ и, какъ онъ по-канцелярски выражался, „дать свое заключеніе“.

Единственнымъ основаніемъ для такого заблужденія было то. что когда-то я тоже однажды увлекся деревенской идилліей, купилъ подъ Москвой землю, зарылъ въ нее все, что только было сбережено у меня десятилѣтнимъ трудомъ, и—прогорѣлъ.

Тѣмъ не менѣе я не хотѣлъ разочаровывать Семена Петровича и согласился.

Часа два мы ѣхали по желѣзной дорогѣ; на какой-то мизерной станціи вышли изъ вагона. Насъ ждала трясучка, запряженная парой, и черезъ часъ, къ нашему удивленію, по не слишкомъ плохой дорогѣ; мы пріѣхали къ обѣтованной землѣ.

Клочокъ земли занималъ всего десятинъ двадцать и былъ какъ-то оторванъ отъ всего. Кругомъ—ни селенія ни дачъ. На мѣстѣ, гдѣ когда-то былъ добросовѣстно вырубленъ, должно-быть, хорошій лѣсъ, росли молодыя пятнадцатилѣтнія березки, осина, ель и сосна.

Насъ встрѣтилъ управляющій-курляндецъ, высокій мужчина съ длинной бородой, съ необыкновенно кроткими голубыми глазами. Мы медленно шли по мягкой, еще не обсохшей, почвѣ участка. Это было въ началѣ мая. Семенъ Петровичъ внимательно слушалъ объясненія управляющаго, а я собственно только присутствовалъ и дышалъ хорошимъ лѣснымъ воздухомъ.

Но вотъ мы вышли на поляну—ровное мѣсто, усѣянное старыми, уже полусгнившими, пнями и поросшее жиденькой травой. Кой-гдѣ на небольшихъ полянкахъ пни были выкорчеваны, земля распахана, и виднѣлись всходы реки и овса. А на самомъ краю поляны возвышались какія-то постройки.

Когда мы подошли поближе, то различили избу и что-то въ родѣ сарая.

— А это что же за жилье такое?—спросилъ я управляющаго.

— Это—арендаторы,—отвѣтилъ онъ.

— Какъ? — воскликнулъ Семенъ Петровичъ: — такъ, значитъ, земля въ арендѣ? Какъ же она продается?

— О, это ничего. Это только такъ, пока земля не продана, а какъ только вы купите—они сейчасъ уйдутъ.

— Что же это за люди такіе?

— Латыши!—съ какимъ-то страннымъ, пренебрежительнымъ выраженіемъ сказалъ курляндецъ.

Семенъ Петровичъ удовольствовался его объясненіемъ и продолжалъ интересоваться другими частями участка. Они съ управляющимъ повернули куда-то вглубь лѣса, а я незамѣтно отсталъ и взялъ направленіе къ избѣ.

Меня тянуло къ живымъ людямъ, и мнѣ почему-то казалось, что эти странные люди, для которыхъ у нѣмца-управляющаго не нашлось другой интонаціи, кромѣ пренебрежительной, заслуживаютъ ближайшаго изслѣдованія.

Я подошелъ къ низенькой изгороди, окружавшей маленькій дворикъ около избы. Во дворикѣ было пусто и тихо. Меня изумило, что нигдѣ нѣтъ никакихъ признаковъ, неизбѣжныхъ въ каждомъ, даже самомъ ничтожномъ, хозяйствѣ: куръ, утокъ, свиней. Даже не выскочила изъ какой-нибудь дыры и не подняла по поводу моего пришествія лай хоть плохонькая собачонка.

Я взглянулъ на сарай, который стоялъ внѣ двора. Дверь была затворена, но тамъ все же было какое-то движеніе, какъ будто лошадь махала хвостомъ и топала ногой.

Передъ сараемъ лежала куча перепрѣлой соломы, что также указывало на присутствіе жизни.

Я обошелъ изгородь и вошелъ во дворъ—калитки никакой не было. Было просто незагороженное пространство.

Очевидно, изъ избы меня увидѣли въ окно, и черезъ минуту вышелъ мужчина въ высокихъ сапогахъ, въ затасканномъ толстомъ пиджакѣ. На лицѣ его и на головѣ росли какіе-то необыкновенно прямые жесткіе волосы.

— Здравствуйте, баринъ,—сказалъ онъ съ нѣсколько страннымъ, похожимъ на англійскій, акцентомъ.

Я поздоровался.

— Вы арендаторъ?—спросилъ я.

— Арендуемъ, —отвѣтилъ онъ. —А что? Покупаете?

— Нѣтъ, не я. Это мой знакомый. Онъ пошелъ съ управляющимъ осматривать участокъ.

— Ну такъ еще не купилъ? Можетъ-быть, и не купитъ? —промолвилъ арендаторъ, и мнѣ показалось, что въ голосѣ его слышалась какъ будто надежда.

— Не знаю. Кажется, ему нравится.

— А, нравится... Такъ, значитъ, купитъ... Садитесь,—промолвилъ онъ, указывая на стоявшую подъ деревомъ скамейку.

Я сѣлъ, онъ сдѣлалъ то же самое.

— Вы арендуете весь участокъ?—спросилъ я.

— Нѣтъ, зачѣмъ? Только это... намъ земля нужна, а лѣсъ не нуженъ, только на топливо беремъ...

— Но какъ же, скажите, пожалуйста, участокъ продается, когда онъ арендованъ? Вѣдь это ваши рожь и овесъ?

— Наши. Такъ что же,—продадутъ—и уйдемъ... Такое условіе...

— А изба?

— И избу бросимъ.

— Развѣ она не ваша?

— Нашего ничего нѣтъ. Нашего ничего не бываетъ. Мы —латыши, у насъ ничего нѣтъ.

Я рѣшительно заинтересовался этимъ человѣкомъ, который такъ просто и убѣжденно объявлялъ, что у него ничего нѣтъ и не бываетъ.

— Да какъ же такъ? Не можетъ же быть, чтобъ у человѣка ничего не было. Вѣдь живете же вы какъ-нибудь.

— Ничего нѣтъ!—Окончательно установилъ мой собесѣдникъ. А живемъ, разумѣется, живемъ. Какъ же не жить? Когда человѣкъ родился, такъ долженъ жить. Мы арендовали тутъ землю. Когда мы пришли, тутъ ничего не было. Одни пни. Мы нарубили лѣса, построили избу и сарай, вырыли колодецъ, вонъ видите—тамъ? Это колодецъ. А вонъ сарайчикъ стоитъ, это—баня. Выворотили пни, распахали землю, стали сѣять. Теперь это—земля. Ну, а надо уходить, такъ уйдемъ.

— Почему же уходить? Если вы столько приложили труда, то вы имѣете право пользоваться плодами. — Нѣтъ, не имѣемъ права,—у насъ условіе. Мы должны уважать условіе.

— Что жъ это за варварское условіе?

— Такое условіе, что аренда на пятнадцать лѣтъ, а если землю продадутъ, такъ уходить. Мы жили семь лѣтъ...

— А трудъ?

— Трудъ ничего не стоитъ. Изба—лѣсъ хозяйскій, а больше ничего... Будемъ искать другое.

— А въ другомъ мѣстѣ то же самое?

— То же самое. Построимъ избу, распашемъ землю, а если продадутъ—пойдемъ дальше. Мы латыши. Мы всѣ такъ...

— Но вотъ я вижу, у васъ есть лошадь.

— И корова есть. Ихъ придется продать. Куда же вести? Можетъ-быть, за триста верстъ... У насъ ничего нѣтъ, баринъ!—еще разъ съ глубокой и какой-то непоколебимой убѣжденностью сказалъ латышъ.

— Зачѣмъ же вы соглашаетесь брать землю на такихъ невыгодныхъ условіяхъ?—спросилъ я.

— А на другихъ не даютъ. Хочешь—бери, хочешь—нѣтъ. Ну и берешь. Семь лѣтъ, баринъ, это еще хорошо. Другой и черезъ три и черезъ два уходитъ. Только построилъ избу, да выкорчевалъ пни, да землю взрылъ, а землю купили—уходи.

— И ничего не платятъ?

— Нѣтъ, тогда платятъ, да что они платятъ? Грошики... У насъ ничего нѣтъ, баринъ, мы изъ Курляндіи. Тамъ у насъ бароны,— прежде были крѣпостные у бароновъ. Мы всѣ латыши были крѣпостные. А когда бароны узналъ, что крѣпостныхъ крестьянъ освобождать будутъ, такъ сейчасъ и догадались и говорятъ латышамъ:—„идите себѣ, мы васъ освобождаемъ“. А латыши обрадовались. Начали плясать. Свобода, свобода! Дураки... А бароны— умные люди. Потомъ русскій крестьянинъ получилъ свободу и землю, а латышъ только свободу.

Отворилась низенькая дверь, и вышелъ парень лѣтъ двадцати, рослый, съ широкимъ, усѣяннымъ рябинами, лицомъ. Увидѣвъ меня, онъ приподнялъ фуражку и сказалъ:

— Здравствуйте, баринъ.

Это—Карлъ, мой братъ, — объяснилъ мнѣ собесѣдникъ,—А меня зовутъ Іоганнъ. Мы вмѣстѣ работаемъ.

А вслѣдъ за Карломъ начали выходить по-одиночкѣ: старуха съ беззубымъ ртомъ и наивными, какъ у ребенка, глазами; потомъ женщина лѣтъ тридцати - пяти съ ребенкомъ на рукахъ и окруженная четырьмя ребятами разныхъ возрастовъ, державшимися за ея юбку; молодая дѣвушка вела за руку дѣвочку лѣтъ семи. Іоганнъ каждую представлялъ мнѣ.

Это—моя мать,—сказалъ онъ про старуху. — А это—моя баба, жена, значитъ. Это вотъ—ея сестра, а это—все мои дѣти.

Я взглянулъ на это многочисленное племя и подумалъ о томъ, что положеніе между небомъ и землей, очевидно, нисколько не мѣшаетъ этимъ людямъ усиленно размножаться. Вѣдь вся эта мелюзга—будущіе наслѣдники того „ничего“, на которомъ съ такой убѣжденностью настаивалъ Іоганнъ.

Бабы заговорили, обращаясь къ Іоганну, но на такомъ странномъ языкѣ, что я не понялъ ни одного слова. Онѣ говорили по-латышски. Іоганнъ сдѣлалъ отрицательный жестъ и сказалъ по-русски, обращаясь ко мнѣ:

— Онѣ думаютъ, что это вы, баринъ, покупаете. Нѣтъ, это другой. Они ничего не покупаютъ... Мы съ бариномъ теперь знакомы,—прибавилъ онъ и улыбнулся.

— Вотъ мы теперь живемъ всѣ вмѣстѣ, а Карлъ скоро отъ насъ уйдетъ.

— Куда? спросилъ я.

— Онъ возьметъ себѣ жену.

— Зачѣмъ?—невольно вырвалось у меня.

Какъ зачѣмъ? Карлъ уже мужчина, ему двадцать-два года. Человѣкъ не можетъ быть безъ жены. Что же онъ будетъ дѣлать одинъ? Кто жъ ему обѣдъ сваритъ?

Я взглянулъ на Карла. Онъ одобрительно отнесся къ словамъ старшаго брата и улыбался. Онъ тоже, какъ и Іоганнъ, недурно говорилъ по-русски. Женщины еле-еле выговаривали русскія слова, а старуха знала ихъ не больше десятка.

— Вотъ, сказалъ мнѣ въ заключеніе Іоганнъ.—Пріѣзжайте на свадьбу Карла гулять...

И онъ почему-то разсмѣялся.

— А невѣста есть?—спросилъ я.

— Невѣста? А развѣ когда-нибудь не бываетъ невѣстъ? Ихъ есть много... Насъ, латышей, тутъ много въ этой сторонѣ. Она такая же,—у нея тоже ничего нѣтъ.

Изъ лѣска показались Семенъ Петровичъ и управляющій. Они приближались къ намъ.

— Ну что? — спросилъ я Семена Петровича. — Нравится тебѣ земля?

— Мнѣ очень нравится, — отвѣтилъ онъ: — если сойдемся въ цѣнѣ, я куплю.

— Ну, значитъ, уходить, — сказалъ Іоганнъ и, должно-быть, то же самое перевелъ бабамъ по-латышски, потому что онѣ загалдѣли и замахали не только руками, но и ребятишками, которыхъ держали на рукахъ.

Подали таратайку. Мы пошли къ ней, чтобы сѣсть и ѣхать на мызу, гдѣ жилъ управляющій, и гдѣ должно было произойти окончательное рѣшеніе вопроса о покупкѣ.

— Какъ странно,—сказалъ, ни къ кому не обращаясь, Семенъ Петровичъ: — стоитъ изба и хозяйство, а ни одной собаки нѣтъ.

А что ей дѣлать?—промолвилъ Іоганнъ.

— Какъ что дѣлать? Стеречь!

— А ей стеречь нечего. У насъ ничего нѣтъ. Только кормить ее надо, а дѣла ей нѣтъ никакого.

— Странные люди, — сказалъ я, когда мы втроемъ тряслись на таратайкѣ.—У нихъ нѣтъ ничего своего. Вся ихъ жизнь основана на случайностяхъ, притомъ не ихъ, а кого-то другого... Вотъ ты, Семенъ Петровичъ, никогда съ ними не встрѣчался, а теперь случайно желаешь купить землю, которая составляетъ для нихъ вопросъ существованія...

— Какъ такъ?

Если ты не купишь земли, они будутъ жить въ избѣ, которую построили для себя, и пахать землю, которую расчистили своими руками тоже для себя; а купишь—они должны итти и искать другую землю и строить другую избу...

— Неужели это вѣрно? — спросилъ Семенъ Петровичъ управляющаго.

— Да,—отвѣтилъ курляндскій нѣмецъ.—Вѣдь они—латыши.

И опять въ голосѣ его послышался оттѣнокъ пренебреженія.

II.

Семенъ Петровичъ купилъ землю. По условію, въ такомъ случаѣ владѣлецъ уплачивалъ латышамъ стоимость ихъ работы и зерна, которое они посѣяли. Это выходили жалкіе гроши. Въ избѣ же имъ предоставлялось жить до весны.

Но Семенъ Петровичъ, желая быть великодушнымъ, предоставилъ имъ убрать въ ихъ пользу все посѣянное ими. Тамъ были, кромѣ овса и ржи, еще картофель и огородныя овощи. Іоганнъ былъ очень доволенъ и хвалилъ Семена Петровича.

— Конечно,—говорилъ онъ:—все же надо уходить, но это уже не вина барина. А баринъ добрый. Онъ могъ отнять у насъ и рожь, и овесъ, и картофель. Теперь у насъ будетъ все это.

Самъ Семенъ Петровичъ намѣревался строить себѣ домъ и вообще приступить къ обзаведенію не раньше весны. Но мы съ нимъ собрались въ концѣ мая еще разъ осмотрѣть землю, при чемъ у него теперь уже была другая точка зрѣнія: собственника. Мы выбрали свободный воскресный день.

Послѣ желѣзной дороги мы ѣхали все на той же трясучкѣ и пріѣхали прямо къ избѣ. Какъ и въ прошлый разъ, здѣсь не было никакихъ признаковъ жизни.

Но бросалось въ глаза, что дворикъ былъ какъ-то необыкновенно тщательно выметенъ, и на изгороди въ нѣсколькихъ мѣстахъ были прицѣплены свѣжія вѣтки березы и хвойника.

— Что это у нихъ: Троица, что ли, латышская?—промолвилъ Семенъ Петровичъ и обратился ко мнѣ.—Послушай, ты, кажется, знакомъ съ ними? Выхлопочи мнѣ, пожалуйста, стаканъ воды,— страшно пить хочется.

Я отправился въ избу. Въ темныхъ сѣнцахъ было тихо. Изъ дому не слышалось никакого говора. Изъ этого я долженъ былъ заключить, что тамъ никого нѣтъ. Ужъ дѣти навѣрно шумѣли бы.

Я прислушался, и мнѣ показалось, что тамъ все-таки есть какое-то движеніе; я отворилъ дверь.

Посрединѣ большой комнаты, съ невѣроятно закопченой русской печью, стояла старуха, мать Іоганна. Въ рукахъ у нея была метла, и она старательно подметала дощатый полъ комнаты. Тутъ тоже всюду замѣчалась изысканная чистота, и по угламъ тоже были пристроены свѣжія вѣтки.

—Здравствуй, старуха,—сказалъ я.

Старуха прекратила занятіе.

— Э-э, баринъ, баринъ!.. —воскликнула она.

— А гдѣ же Іоганнъ?

— Іоганнъ нѣтъ!—отвѣтила она.

— Вижу, что нѣтъ, и никого нѣтъ. А Карлъ?

— Карлъ женитъ!

— А! Значитъ, я попалъ на свадьбу?

Старуха радостно закачала головой, очевидно, понявъ меня.

— Ну что же, это очень весело. А нельзя ли, старуха, стаканъ воды?

— Вода? Есть вода.

— Вотъ отлично. Такъ ты принеси туда во дворъ.

— Туда, туда!—опять поняла старуха, и я вышелъ.

Черезъ минуту она вынесла намъ цѣлое ведро съ водой и стаканъ. Увидѣвъ Семена Петровича, она тоже ласково закивала ему головой. Теперь ужъ она смотрѣла на него дружелюбно, такъ какъ онъ подарилъ имъ пашню. И, очевидно, въ награду за это она произвела его даже въ бароны.

— А, баронъ, баронъ!—произнесла она, подавая ему стаканъ съ водой.

Ну, свадебный поѣздъ, очевидно, явится еще не скоро,— сказалъ Семенъ Петровичъ. — Къ тому же я не приглашенъ на свадьбу. Пойдемъ пошляемся по моей собственности!

Я согласился, и мы пошли въ лѣсъ. Около часу бродили мы по владѣніямъ моего пріятеля. Семенъ Петровичъ былъ большой фантазеръ и на каждомъ шагу останавливался и обозначалъ мѣсто для какого-нибудь будущаго сооруженія. Вотъ тутъ онъ вырубитъ рощу и построитъ домъ, здѣсь выроетъ прудъ, тутъ у него будутъ парники и даже оранжерея, дальше цѣлый ягодный садъ!

Любо было слушать его и смотрѣть на его горящіе искреннимъ увлеченіемъ глаза. Я-то, какъ человѣкъ, уже прогорѣвшій на подобнаго рода затѣяхъ, хорошо зналъ, что изъ всего этого выйдетъ.

Но заблужденіе пріятно, и каждый имѣетъ право на это удовольствіе. Поэтому я не мѣшалъ ему заблуждаться.

Вдругъ мы услышали отдаленный звонъ бубенцовъ и какое-то гиканье.

— Это, должно-быть, свадебный поѣздъ,—сказалъ Семенъ Петровичъ.—Ты, кажется, приглашенъ на свадьбу, такъ иди!

— Я подожду,—сказалъ я.

Мы только приблизились на сотню шаговъ по направленію къ дому и остановились въ пунктѣ, откуда была видна дорога. По дорогѣ ползли двѣ телѣги, каждая была запряжена одной лошадью. А въ самыхъ телѣгахъ сидѣло множество народа, человѣкъ по семи, если не больше. Лошади плелись шагомъ, вытянувъ впередъ морды. На дугахъ красовались еловыя вѣтки.

Мужчины издавали какое-то странное гиканье, а бабы, кажется, пѣли, но мелодію разобрать не было никакой возможности.

Обѣ телѣги повернули къ избѣ и остановились около дворика. Всѣ съ шумомъ, съ какими-то странными кликами, начали слѣзать, при чемъ взрослыхъ оказалось человѣкъ шесть, а при нихъ было великое множество дѣтей; потомъ все это скрылось въ избѣ.

Считая, что больше смотрѣть не на что, мы опять углубились въ лѣсъ, и довольно долго со стороны избы ничто не привлекало наше вниманіе.

Прошло полчаса, и снова раздались гиканье и топотъ и уже явственно—пѣсня. Мы пошли къ избѣ.

Вся свадебная публика высыпала во дворъ. Тамъ происходило какое-то странное движеніе. Когда мы подошли поближе, то убѣдились, что это настоящіе танцы, и не какіе-нибудь дикіе, а самая обыкновенная полька, а потомъ кадриль.

Танцовали Карлъ и еще какой-то, мнѣ неизвѣстный, парень, должно-быть, со стороны невѣсты. Съ Карломъ была высокая дѣвушка съ русыми волосами, въ яркомъ ситцевомъ платьѣ, очевидно, его молодая жена. А съ парнемъ танцовала сестра Іоганновой жены.

Женщины хлопали въ ладоши и выкрикивали какую-то несуразную мелодію, а самъ Іоганнъ, этотъ солидный хозяинъ и отецъ семейства, къ моему удивленію, плясалъ гдѣ-то въ сторонѣ, самостоятельно, выдѣлывая ногами какія-то невозможныя движенія, что-то выкрикивая и хлопая въ ладоши. По всему этому можно было заключить, что онъ не трезвъ.

Мы подошли совсѣмъ близко. Увидѣвъ насъ, Іоганнъ сейчасъ же прекратилъ свою пляску и, какъ ни въ чемъ не бывало, совершенно ровными и трезвыми шагами направился къ намъ.

— Здравствуйте, здравствуйте... Вотъ у насъ и свадьба... Карлъ женился. Вотъ какъ весело!.. Зайдите въ домъ. Закусите у насъ... Пожалуйста! А то мы обидимся.

Мы не хотѣли обижать Іоганна и пошли въ избу. Въ то время, когда мы проходили по двору, пѣніе и хлопанье въ ладоши прекратились, и танцы пріостановились, очевидно, изъ уваженія къ намъ.

Въ избу вслѣдъ за Іоганномъ вошелъ солидный пожилой латышъ и представился намъ, какъ отецъ невѣсты.

На дощатомъ столѣ, накрытомъ бѣлой скатертью, были разставлены тарелки, вилки, ножи, все очень дешевое, но въ высшей степени культурное. Въ тарелкахъ лежали хлѣбъ, масло, творогъ, вареное мясо и какіе-то крупные плоскіе пироги изъ темнаго ржаного тѣста. Тутъ же стоялъ кувшинъ съ молокомъ.

Мы сѣли за столъ и чего-то отвѣдали.

— Странно, — въ видѣ шутки сказалъ я, обратившись къ Іоганну:—свадьба—и нѣтъ водки... Когда жъ вы успѣли ее всю выпить?

— Нѣтъ, — сказалъ Іоганнъ: — у насъ водки нѣтъ. Мы ее не пьемъ... Это русскіе пьютъ водку, а латыши нѣтъ... Бываютъ и между нашими... Даже пьяницы ёсть. А мы не пьемъ...

— А между тѣмъ, когда вы плясали, Іоганнъ, я подумалъ, что вы нетрезвы. Вы такія штуки выдѣлывали ногами.

— Нѣтъ, это я такъ... Нарочно... Это оттого, что мнѣ весело. Карлъ женился, ну вотъ и весело!

— Что же, теперь Карлъ уже не будетъ жить съ вами?

— Нѣтъ, какъ можно! Теперь Карлъ человѣкъ. Онъ пойдетъ искать себѣ аренду, будетъ строить себѣ домъ... Какъ же вмѣстѣ? Вѣдь у насъ бабы. А развѣ бабы могутъ вмѣстѣ жить? Онѣ завтра же откусятъ другъ другу носы.

Да гдѣ же вы ихъ вѣнчали, Іоганнъ?

— А тутъ есть недалеко, верстъ двадцать, нѣмецкое поселеніе. Тамъ пасторъ. Онъ и вѣнчалъ. Мы лютеране. У насъ пасторъ вѣнчаетъ. Ну, пойдемте танцовать. Вы не умѣете? Такъ я буду танцовать, а вы будете смотрѣть. Вотъ я опять сдѣлаюсь пьянымъ... Ха-ха-ха... Это оттого, что мнѣ весело... Карлъ женился!..

И минутъ черезъ пять мы съ Семеномъ Петровичемъ сидѣли на скамейкѣ во дворѣ и смотрѣли, какъ почтенный Іоганнъ подъ собственную пѣсню какой-то невѣроятной мелодіи, пьяный отъ молока и отъ сознанія, что ему весело, потому что Карлъ женился, выдѣлывалъ ногами совершенно несообразныя и никакой геометріей не предусмотрѣнныя фигуры.

Когда же я смотрѣлъ на Карла, который, съ сознаніемъ великой важности момента, танцовалъ польку и кадриль съ серьезнымъ и степеннымъ видомъ, но при этомъ дамой его была исключительно его молодая жена,—то мнѣ живо рисовалось, что лѣтъ черезъ семь и у него, какъ у Іоганна, будетъ куча дѣтей, и онъ такъ же, какъ Іоганнъ, будетъ перетаскивать ихъ вмѣстѣ съ жалкимъ скарбомъ на новую нераспаханную землю и строить новую избу, послѣ того, какъ его выгонятъ изъ прежней, и что онъ, какъ и Іоганнъ и ихъ дѣти и какъ всѣ латыши, съ полнымъ правомъ и съ соотвѣтствіемъ истинѣ будетъ убѣжденно говорить:

— У насъ нѣтъ ничего.

Niva-1911-3-cover.png

Содержание №3 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко. (Продолженіе). — Въ тихомъ уголкѣ. Стихотвореніе Петра Быкова. — Между небомъ и землей. Очеркъ И. Кипренскаго.—Родэнъ и Толстой. Очеркъ Л. М. Камышникова.—Млечный путь. Очеркъ Н. С. Павловскаго.—Насѣкомыя-разрушители. Очеркъ М. Орлова.—Эмиръ бухарскій.—А. М. Скабичевскій.—Къ рисункамъ.—Вздорожаніе продуктовъ (Вопросы внутренной жизни).—Черные дни Португаліи (Политическое обозрѣніе).—Объявленiя.

РИСУНКИ. Сумерки. — Осенняя выставка картинъ „Товарищества Художниковъ“ въ С.-Петербургѣ (12 рисунковъ). — Зарожденіе Марсельезы. Руже де Лиль сочиняетъ французскій національный гимнъ. — Млечный путь (3 рисунка). — „Насѣкомыя-разрушители“ (9 рисунковъ). Эмиръ бухарскій Сеидъ-Абдулъ-Уль-Ахадъ-ханъ. — Вступившій на престолъ эмиръ бухарскій его высочество Сеидъ-Миръ-Алимъ.—Критикъ А. М. Скабичевскій.—П. Н. Волковъ.

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій А. Ѳ. Писемскаго“ кн. 19.

г. XLII. Выданъ: 15 января 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.