Смута №15 1903

From Niva
Jump to: navigation, search

С м у т а.

Повѣсть Л. А. Авиловой.

(Продолженіе.)

Прасковья Захаровна была озабочена: ей не нравилась семейная жизнь ея дѣтей. У Броницкихъ каждый день грозилъ непріятностью, у Лупеневыхъ даже отъ стѣнъ квартиры вѣяло скукой и убійственнымъ однообразіемъ.

— Маша, надо тебѣ отдать справедливость: ты несносна! — прикрывая правду шуткой, говорила старуха дочери.

— Отчего ты все киснешь, Лена? — спрашивала она невѣстку. — Ты бы хоть пріодѣлась, съѣздила бы къ кому-нибудь, у себя бы приняла. Дѣти?.. Хватитъ время и дѣтьми заняться. Ты утратила всякую живость, всякую бодрость. Ты думаешь, я не знаю характера Петра? Знаю. Его отецъ, а мой мужъ, былъ такой же, да еще почище! Не тѣмъ будь помянутъ, покойникъ, а тяжелый онъ былъ человѣкъ. И еще твой смирный, а мой и выпить любилъ, и кутнуть, и... ну, да что тамъ вспоминать! Признайся, что тебѣ очень скучно?

— Да, скучно, —лѣниво подтвердила Лена.

— Такъ неужели ты ждешь, чтобы Петруша позаботился о томъ, чтобы тебѣ стало веселѣе? «Все это вздор-съ!» Вѣдь я знаю. А ты позаботься сама о себѣ. Не сиди клушей.

Прасковья Захаровна вообще очень легко давала совѣты, и ей казалось, что воспользоваться ими такъ же легко. За долгіе годы своего замужества она привыкла къ борьбѣ, не боялась ея и не могла понять, что эта борьба могла утомлять или даже озлобить. Все, чего она достигала путемъ борьбы, хитрости и умѣнія приноровиться, она считала чистымъ барышомъ, счастливой удачей, и ей никогда не приходило въ голову, что она отвоевываетъ только то, что у нея отняли, что принадлежить ей по праву. Не приходило ей въ голову и теперь, что Яковъ Львовичъ и Лена яснѣе сознавали свое положеніе, глубже чувствовали ту несправедливость, которая лишала ихъ свободы. Ей искренно хотѣлось, чтобы имъ жилось легче, веселѣе, потому что она сама любила легкую, веселую жизнь, но открытаго протеста съ ихъ стороны она бы не одобрила, потому что также искренно признавала требованія Петра и Маши законными и естественными. По ея понятіямъ, Петръ въ особенности не заслуживать ни малѣйшаго нареканія: онъ велъ себя безукоризненно, какъ подобаетъ всякому серьезному, дѣловому человѣку и образцовому семьянину. Онъ заботился о женѣ и дѣтяхъ, доставляя имъ все необходимое, онъ работалъ, не покладая рукъ, чтобы обезпечить и въ будущемъ свое многочисленное потомство, и кромѣ того, онъ любилъ «порядокъ», не позволялъ себѣ ничего лишняго: никакихъ удовольствій, никакихъ развлеченій и слабостей. Естественно, что онъ имѣлъ право требовать отъ жены полнаго подчиненія своей благоразумной волѣ. Протестовать противъ этой воли было бы безполезно и глупо, но «обходить» ее при нѣкоторомъ умѣніи и ловкости могло быть прiятно.

— Нѣтъ, ты не умѣешь, —говорила Прасковья Заха­ровна. — Я замѣтила, что когда ты чего-нибудь добиваешься, ты начинаешь разсуждать, спорить. Это не годится. Ты лучше прямо сдѣлай такъ, какъ тебѣ хочется, а потомъ повинись.

— Я не хочу виниться, когда нахожу, что я права.

— А это, мать моя, фанаберія. Этакъ ты только себѣ повредишь и мужа не уважишь. И выйдетъ такъ, что ни Богу свѣчка, ни чорту кочерга.

Прошло около двухъ недѣль съ тѣхъ поръ, какъ старуха Лупенева пріѣхала въ Петербургъ, и она уже ясно понимала, что ея невѣстка не только скучаетъ, но и постепенно озлобляется противъ своей жизни. Такое настроеніе Елены Георгіевны внушало матери опасенія за счастье ея сына.

«Пока еще терпитъ и молчитъ, —думала она. —Но развѣ можно поручиться, что она не возьметъ, да и не выкинетъ какую-нибудь штуку? Молода... и въ головѣ всякія фантазіи... Положимъ, она настоящая клуша, да и дѣти ее связываютъ. А все же...»

Пробовала она заговорить объ этомъ вопросѣ и съ Александрой Георгіевной.

— Отчего вы никогда не позовете къ себѣ нашихъ друзей и знакомыхъ? — спросила она одинъ разъ. —Вотъ и Ленѣ не было бы такъ скучно, не сидѣла бы она цѣлыми вечерами одна-одинешенька.

— Увѣряю васъ, Прасковья Захаровна, что мнѣ некого позвать, —отвѣтила Шура. —У меня не, знакомыя, у меня кліентки. Ну, да, да! Разсказывайте! И кліенты тоже, вѣроятно? А у кого вы пропадаете чуть не каждый день?

— У моей подруги. Но привести ее сюда я не могу. Первой возмутилась бы ваша дочь, и я полагаю, что Петръ Терентьевичъ былъ бы тоже недоволенъ. Вы уже слышали про нее... Она живетъ съ Сокольцевымъ.

— Слышала и видѣла ее съ вами въ театрѣ. Сколько ей лѣтъ? Она на видъ совсѣмъ дѣвочка.

Шура засмѣялась.

— Въ тотъ разъ, въ театрѣ, вы были съ Броницкими. И до чего упорно Марья Терентьевна не замѣчала меня! Я видѣла, какъ она разглядывала Зину въ бинокль, но какъ только я повертывала голову въ ея сторону—она быстро отворачивалась.

Прасковья Захаровна не возразила и тоже засмѣя­лась.

— А если бы Лена стала бывать у вашихъ Сокольцевыхъ? —предложила старуха.

— Безъ вѣдома Петра Терентьевича? — удивленно спросила дѣвушка. А зачѣмъ ему объ этомъ докладывать? Самъ онъ, конечно, не спросить и не догадается.

— Не знаю... —нерѣшительно замѣтила Шура. —Сестра не любитъ скрывать своихъ поступковъ. Если бы она захотѣла познакомиться съ Зиной, она сдѣлала бы это открыто.

— Ахъ, ужъ эта мнѣ ваша откровенность! — разсердилась Лупенева. — Оттого теперь столько неладовъ въ семьяхъ: жены наразсуждались до такой степени, что считаютъ униженіемъ скрывать что-нибудь. Считаютъ себя правыми! Скажите на милость! Гордость одна и фанаберія—вся эта ваша модная откровенность и прямота. Отъ нея-то и идетъ семейная смута. Лучше это развѣ, если въ домѣ постоянная непріятность, чѣмъ жить въ ладу, да въ мирѣ и... я не говорю обманывать, а умѣть пользоваться, чѣмъ можно. Кто безъ грѣха? Чуть что противъ мужа, вотъ ужъ и грѣхъ. Мы эти грѣхи старались скрыть, а вы разсуждаете и доказываете свою правоту. А гдѣ двое правыхъ, тамъ ужъ миру не бывать! Старуха раздраженно махнула рукой.

— Уѣду! —закончила она. —Думала своимъ старымъ умомъ помочь... Не повѣрите вы, можетъ-быть, а я вѣдь изъ расположенія хотѣла помочь, изъ жалости, а выходитъ — жалѣть некого. Ужъ въ комъ такая гордость сидитъ, тотъ жалости не достоинъ. Съ этого дня Прасковья Захаровна стала часто поговаривать объ отъѣздѣ. Броницкіе усердно упрашивали ее остаться еще погостить. Яковъ Львовичъ постоянно нуждался въ ея заступничествѣ и все-таки пользовался сравнительной свободой, а Марья Терентьевна почему- то была убѣждена, что мужъ боится тещи и что послѣ ея отъѣзда онъ опять совсѣмъ отобьется отъ рукъ. Ей ужъ и теперь казалось подозрительнымъ, что мужъ полюбилъ ходить пѣшкомъ, каждый разъ, послѣ обѣда, дѣлалъ очень продолжительныя прогулки и затѣмъ возвращался необыкновенно веселымъ и ласковымъ.

— Мнѣ это чрезвычайно полезно! —говорилъ онъ радостно, потряхивая плечами. —Ты знаешь, Маша, я начиналъ полнѣть. И это понятно, такъ какъ у меня вошло въ привычку спать послѣ обѣда. Ничто такъ не способствуетъ излишней полнотѣ, какъ послѣобѣденный сонъ.

— Когда мамаша уѣдетъ, я буду ходить съ тобой, — заявила Марья Терентьевна.

— Что ты! Что ты! — испугался Броницкій. — Безъ совѣта доктора? Я этого ни въ какомъ случаѣ не допущу. Наконецъ, откровенно тебѣ скажу: ходить, такъ, какъ я— удовольствія очень мало. Я каждый разъ дѣлаю невѣроятное усиліе, чтобы побѣдить свою лѣнь и не остаться съ вами дома. Но я знаю, что моціонъ мнѣ необходимъ. Этого требуетъ не только моя комплекція, но и желудокъ.

— Ахъ, Яша! Почему же ты никогда не говорилъ мнѣ, что страдаешь отъ желудка? —встревожилась Марья Терентьевна. —Съ которыхъ поръ? Давно?

— Не говорилъ, чтобы не тревожить тебя, дорогая, а теперь сказалъ, потому что тревожиться уже нечего. Мой новый режимъ оказался прямо чудодѣйственнымъ. И это очень понятно, такъ какъ у меня, по мнѣнію доктора... ’’

— Ты и у доктора былъ! —почти съ ужасомъ вскрикнула Марья Терентьевна. — Значитъ, тебѣ было плохо, если ты самъ нашелъ это нужнымъ! Ахъ, Яша, Яша! Ну, теперь разсказывай все, все... Броницкій началъ разсказывать, путаясь, запинаясь и дѣлая видъ, что припоминаетъ медицинскіе термины, а Прасковья Захаровна тоже слушала его, улыбаясь добродушно-лукавой улыбкой. «Жены не хотятъ больше лгать изъ гордости, —думала она: —а развѣ не лучше, когда въ семьѣ миръ да ладъ?» Около пяти часовъ вечера Марья Терентьевна часто заѣзжала въ правленіе, гдѣ служилъ ея мужъ, и сейчасъ же приказывала доложить ему, чтобы онъ скорѣе собирался домой. Обыкновенно Яковъ Львовичъ безпрекословно и даже радостно повиновался. Въ осенніе и весенніе дни они еще успѣвали покататься до обѣда, но съ тѣхъ поръ, какъ начало рано смеркаться, Марья Терентьевна каталась одна и негодовала на неудобства, которыя причиняла ей служба мужа.

— Развѣ тебѣ необходимо сидѣть такъ долго? — уже много разъ спрашивала она. — Я попрошу Петрушу, чтобы онъ отпускалъ тебя раньше. Яковъ Львовичъ умолялъ не обращаться съ этой просьбой къ Дупеневу, но на всякій случай предупредилъ Петра Терентьевича, что если жена будетъ просить отпускать его раньше, то чтобы онъ ни въ какомъ случаѣ не соглашался и прямо заявилъ бы ей, что его присутствіе въ правленіи необходимо...

— Вѣдь это кончится тѣмъ, что я у нея буду комнатной собачкой. Заставить бросить службу... — жаловался онъ.

— Да-съ... это тово-съ... — неопредѣленно отвѣтилъ Петръ Терентьевичъ. Ему очень надоѣли постоянныя недоразумѣнія между мужемъ и женой Броницкими, и онъ старался какъ можно рѣже встрѣчаться съ ними. Въ его собственной семьѣ было тоже не совсѣмъ благополучно: онъ давно замѣтилъ, что Лена стала очень нервной и раздражительной, и приписывалъ ея состояніе новой беременности, но предположеніе его не подтвердилось, а жена стала вести себя такъ странно, что онъ сперва недоумѣвалъ, а потомъ началъ сердиться. На всѣ его замѣчанія и выговоры Лена отвѣчала, очень спокойно.

— Мнѣ это надоѣло, —говорила она.

— Вамъ надоѣли ваши обязанности? — удивлялся Петръ Терентьевичъ.

— Я не могу въ короткихъ словахъ объяснить тебѣ то, что мнѣ надоѣло, — сказала Лена. — Мнѣ бы хотѣлось, Петя, поговорить съ тобой серьезно. Я надѣюсь, что мы поймемъ другъ друга и останемся друзьями.

— У тебя не хватило расходныхъ денегъ?

— Я не о деньгахъ... Я о себѣ... о себѣ...

— Такъ скажи просто: больна ты, что ли? Или нужно тебѣ что-нибудь?

— Нужно съ тобой переговорить! Нужно, чтобы ты меня понялъ! Мудрость не велика понять, если человѣкъ говоритъ дѣло. А если нѣтъ дѣла, то остальное все вздор-съ. На пустые разговоры у меня времени нѣтъ. Ужъ объ этомъ, если хотите, разговаривайте съ вашей сестрицей.

— Я тебя попрошу оставить мою сестру въ покоѣ. Если она живетъ у насъ, то единственно ради того, чтобы не оставить меня совсѣмъ одну, живетъ по моей личной, убѣдительной просьбѣ.

— Ну, вотъ и прекрасно-съ! Я не мѣшаю вамъ раз­суждать съ ней, о чемъ угодно, рѣшать всякіе вопросы, но требую въ своемъ домѣ порядка и покоя. Я былъ вполнѣ доволенъ вами до сихъ поръ и смѣю надѣяться, что такъ будетъ и дальше.

— Ты говоришь обо мнѣ, какъ о прислугѣ! — обиженно вскрикнула Елена Георгіевна.

— У всякаго человѣка свои обязанности, — спокойно возразилъ Лупеневъ: — слѣдовательно. онъ слуга своего дѣла. Лена расширенно взглянула на своего мужа, и на лицѣ ея отразилась глубокая, тяжелая тоска. Я не знаю... — тихо сказала она и сжала голову руками. — Можетъ-быть, это такъ... Но тогда посовѣтуй мнѣ... Петя! У меня нѣтъ болѣе близкаго человѣка, чѣмъ ты. Я люблю тебя, я люблю дѣтей, но... видишь ли... я все чаще и чаще перестаю сознавать это. Я измучена тѣмъ. что ты называешь моими обязанностями. Я прихожу въ ужасъ отъ одной мысли, что у меня могутъ быть еще дѣти. Еще... много разъ... все сначала... Съ 18-ти лѣтъ отказаться отъ личной жизни, только носить, кормить, не проспать спокойно ни одной ночи. Вмѣсто отдыха и развлеченія заниматься хозяйствомъ, — которое стало мнѣ ненавистнымъ... Но почему же такъ, Петя? За что? Развѣ это необходимо, чтобы я была несчастна? Развѣ это зависитъ не отъ насъ самихъ? Ты, можетъ-быть, не вѣришь, не понимаешь, но у меня такое чувство, будто мою жизнь, мою душу сжимаетъ какая-то грубая, безпощадная рука... будто у меня уже нѣтъ возможности дышать легко и свободно... будто то счастье, которое могло быть, могло, потому что я люблю васъ всѣхъ, — даже это счастье гибнетъ въ тискахъ... отъ моей тоски...

Этотъ разговоръ происходилъ въ то время, какъ Петръ Терентьевичъ уже лежалъ въ постели, докуривая на ночь тоненькую сигару. Лена только-что пришла изъ дѣтской и сидѣла на своей кровати лицомъ къ мужу. При послѣднихъ словахъ она слегка отвернулась и низко опустила голову, стараясь скрыть подступившія къ горлу слезы.

Очень странно... Чрезвычайно странно-съ... — начиная сердиться, громко заговорилъ Лупеневъ: слушаю и удивляюсь. До сихъ поръ я думалъ, что материнство — главное назначеніе и главное счастье женщины. Занятіе хозяйствомъ — ея главное дѣло. Я привыкъ такъ думать-съ. Когда я женился, я мечталъ имѣть семью, благоустроенный домъ. Я работалъ и работаю безъ отдыха, чтобы эта семья была вполнѣ обезпечена и въ настоящемъ, и въ будущемъ. Будь у меня еще вдвое больше дѣтей, я не роптать бы сталъ, а радоваться. На всѣхъ хватит-съ, потому что я сталъ бы работать съ удвоенной энергіей: у моей работы были бы смыслъ и цѣль. И вотъ я слышу, что вы, молодая, здоровая, обезпеченная женщина, жалуетесь на вашу жизнь, тяготитесь исполненіемъ присущаго вашему полу дѣла. Это вздор-съ! Это ненормально. Это... это идетъ въ разрѣзъ со здравымъ смысломъ. Что бы вы стали дѣлать, если бы у васъ не было дѣтей и хозяйства? Рядиться? Ѣздить по гостямъ? Читать романы?.. Да полно вамъ пустяки-то говорить! И если вамъ угодно знать: я не потерпѣлъ бы, чтобы такая женщина называлась моей женой. Конечно, я убѣжденъ, что въ васъ говоритъ молодость, минутное настроеніе. Я готовъ забыть все, что вы сейчасъ сказали... Но я умоляю васъ, чтобы подобные разговоры не возобновлялись! Вы теперь знаете мое мнѣніе. Измѣнить его я не могу.

Наступило долгое, тягостное молчаніе.

— Ложись, Лена, — совсѣмъ просто и мягко попросилъ Петръ Терентьевичъ. — Пора спать.

Молодая женщина медленно поднялась и начала раздѣваться.

— Значитъ... безполезно? — глухо спросила она. — Безполезно говорить съ тобой, стараться вызвать съ твоей стороны пониманіе, участіе?..

— Да-съ! Участія и пониманія къ сумасброднымъ фантазіямъ вы во мнѣ не найдете! —спокойно отвѣтилъ мужъ и положилъ окурокъ сигары въ пепельницу. — Но я думаю, что вы никогда не пожалѣете объ этомъ въ будущемъ.

— Когда ляжешь, потуши свѣчу, — добавилъ онъ. — Спокойной ночи, Лена. Петръ Терентьевичъ нисколько не опасался за основную прочность своей семьи, но постоянныя мелкія непріятности съ женой раздражали его, какъ раздражаютъ лѣтомъ мухи и комары. Онъ ни разу не взялъ на себя трудъ вдуматься въ самую суть ея упорнаго протеста, но очень скоро рѣшилъ, что виновата во всемъ Александра Георгіевна, и сталъ относиться къ ней еще суше и холоднѣе, чѣмъ раньше.

— Нисколько бы не пожалѣлъ, если бы эта особа выѣхала изъ моего дома; — сказалъ онъ какъ-то матери.

— Полно, дружокъ, —добродушно замѣтила старуха: — ты за ея поведеніе не отвѣтчикъ. Чего тебѣ безпокоиться? У нея своя воля, свой и отвѣтъ. Не маленькая.

— Она вноситъ въ нашу семью соблазнъ и разладъ! — вспылилъ Петръ Терентьевичъ. — Она вліяетъ на свою сестру.

— И уйдетъ, и, все-таки, будетъ вліять, —успокоила его старуха. — Я тебѣ скажу, Петруша... Видно, дружокъ, теперь такое время настало, что всѣ точно рехнулись на свободѣ. Подавай имъ свободы, хотя бы она имъ совсѣмъ не нужна была, хотя бы имъ и безъ нея прекрасно жилось... Нѣтъ, подавай свободу!... Мы съ тобой этого не понимаемъ; я не понимаю, потому что я объ этой свободѣ и слухом не слыхала, когда молода была, да такъ и прожила всю жизнь въ подчиненіи. Ты не понимаешь, потому что другіе у тебя въ подчиненіи, а ты самъ — власть. Вотъ ты и привыкъ властвовать, и кажется тебѣ, будто это самый лучшій порядокъ. А только, милый мой, если рассудить, то выходитъ такъ, что въ тебѣ только и власти, сколько въ другихъ готовности подчиняться ей. Не захотятъ подчиняться, и власти твоей не будетъ. Развѣ я не такъ говорю? А говорю я это къ тому, что надо тебѣ теперь быть очень осторожнымъ. Ужъ если не хотятъ тебѣ подчиняться, то ты свою власть оставь. Она ужъ ничего не стоитъ... Попробовалъ разъ-другой, видишь — добра нѣтъ, ну, и оставь. А пробуй ты теперь приспособиться...

— Помилуйте-съ! Что вы такое говорите, мамаша? Какъ это я приспособляться буду? — возмутился Петръ Терентьевичъ. — Я, слава Богу, глава въ домѣ. Если потакать фантазіямъ, да допускать всякіе безпорядки, то что же это будетъ-съ? Старуха немного испугалась гнѣвнаго окрика сына, но сейчасъ же улыбнулась своей добродушно-лукавой улыбкой.

— Ты, Петруша, весь въ отца пошелъ, — сказала она: — да времена теперь другія... Она хотѣла-было распространиться о томъ, что женщины уже не хотятъ лгать, чтобы как-нибудь скрасить свою жизнь, что благодаря ихъ гордости началась семейная смута, но кстати вспомнила, что въ этомъ случаѣ ея разсужденія неумѣстны.

Евгеній Павловичъ Урковскій ждалъ Александру Георгіевну въ просторномъ вестибюлѣ дома-особняка своей тетушки. Онъ зналъ, что она должна сойти черезъ двѣ- три минуты, такъ какъ присутствовалъ самъ при примѣркѣ кузиной заказанныхъ шляпъ и распростился съ дамами въ ту минуту, когда вся процедура была уже кончена. Чтобы не возбудить подозрѣній и оттянуть время, Евгеній Павловичъ вспомнилъ, что ему необходимо размѣнять деньги, и послалъ швейцара въ лавочку, а самъ остановился передъ зеркаломъ, освѣщеннымъ электричествомъ, и внимательно оглядывалъ свою фигуру въ мѣховомъ пальто и цилиндрѣ.

«Не сбрить ли мнѣ опять бороду? — думалъ онъ, осторожно расправляя усы, которые онъ носилъ съ приподнятыми кверху заостренными кончиками. — Не придаетъ ли она мнѣ слишкомъ солидный видъ? Впрочемъ, она очень красива сама по себѣ и, кажется, нѣсколько умѣряетъ величину моего носа. Съ носомъ надо мириться. Противъ него я безсиленъ».

— А-а! — радостно и удивленно протянулъ онъ и быстро повернулся, заслышавъ легкіе шаги Чернецовой. — Я радъ, что имѣю случай еще разъ высказать вамъ свой восторгъ передъ вашимъ художественнымъ вкусомъ. Вы дѣлаете чудеса, — продолжалъ онъ, переходя на французскій языкъ. — Кузину мою по совѣсти нельзя назвать хорошенькой, но въ вашихъ шляпахъ на нее пріятно смотрѣть. Вы художница! Нѣтъ, я не такъ выразился: вы волшебница!

— Но почему вы еще здѣсь? — спросила дѣвушка. — И отчего нѣтъ швейцара?

— Это ваша кофточка, не правда ли? — суетился Евгеній Павловичъ. —Я буду исполнять должность швейцара, такъ какъ онъ ушелъ по моему порученію. Но вотъ и онъ!

— Вы доставите мнѣ удовольствіе? Позволите проводить васъ? —спросилъ онъ, когда они вмѣстѣ вышли на улицу. — Изъ-за этого несноснаго ревнивца Сокольцева я очень рѣдко имѣю возможность бесѣдовать съ вами. Что вы говорите, Евгеній Павловичъ!—разсердилась Шура. Вотъ я не думала, что вы способны... Я очень люблю Зину! Мы съ ней искренніе друзья.

— И я этому вѣрю, вѣрю! — горячо перебилъ ее Урковскій. — Зину Арсеньевну нельзя не любить. Она напоминаетъ мнѣ одно изъ тѣхъ нѣжныхъ, оранжерейныхъ растеній... Прикасаться къ нимъ нельзя: они едва выдерживаютъ колебаніе воздуха, когда къ нимъ приближаешься. Одно существованіе ихъ умиляетъ. И, быть-можетъ, только благодаря имъ въ жизни еще сохранились изящныя мысли, тонкія, поэтическія ощущенія, неясное стремленіе къ безплотному, одухотворенному...

— Васъ не утомляетъ быть такимъ восторженнымъ? — спросила дѣвушка.

— Нѣтъ. Меня это не утомляетъ. Я думаю, что птицы, которыя парятъ въ облакахъ, менѣе утомляются, чѣмъ... чѣмъ городовые, которые стоятъ на посту. Простите за странное сравненіе, но я какъ разъ вижу... тотъ образъ, который я искалъ въ противоположность моей парящей птицы. Я думаю, что чѣмъ больше восторженности, тѣмъ выше цѣна жизни, потому что жизнь безъ подъема духа, безъ поэзіи не стоитъ ничего.

— Все это прекрасно и, можетъ-быть, вѣрно, но... Я, напримѣръ, не могу представить себѣ васъ въ обыденной, домашней жизни. Согласитесь, что въ ней мало поэзіи. Приходится, значитъ, спускаться изъ облаковъ на землю. Какую физіономію принимаете вы тогда? Евгеній Павловичъ засмѣялся.

— Я еще не спускался, — весело замѣтилъ онъ: — мои крылья сильны, потому что мой духъ вѣчно юнъ. Знаете ли вы секретъ вѣчной юности, Александра Георгіевна? Это увлеченіе. И, преимущественно, увлеченіе женщиной. Бытъ постоянно влюбленнымъ!

— И вы постоянно влюблены?

— Вообразите, да. И это восхитительно. Сколько чудныхъ женщинъ я встрѣчалъ въ своей жизни! У каждой своя личная особенность, какъ у каждаго цвѣтка свой особый ароматъ. Среди нихъ жизнь интересна и значительна.

— И вы любили всѣхъ и никого въ особенности? — смѣясь, спросила дѣвушка.

— Видите ли, — серьезно отвѣтилъ Урковскій, и въ голосѣ его послышалась нотка печали: —я ждалъ, я надѣялся, что кто-нибудь изъ нихъ, въ свою очередь, полюбитъ меня. За ту женщину, которая полюбила бы меня, я отдалъ бы жизнь. Но, должно-быть, во мнѣ есть что-то... что-то неопредѣлимое... Всѣ онѣ были ко мнѣ очень милы, очень добры и ласковы, но болѣе сильное, болѣе нѣжное чувство онѣ отдавали другимъ. Я всегда былъ только другомъ, наперсникомъ. Никто не избирать меня своимъ героемъ. Въ дружескомъ чувствѣ женщины много трогательнаго, и я не отрицаю: я испыталъ много счастливыхъ минутъ. Но когда на моей груди плакали сладкими, жгучими слезами любви къ другому, я... я готовъ былъ возмутиться. Становилось горько и обидно. Бѣдный другъ! —мягко сказала Шура. Они подходили къ квартирѣ Сокольцева,

— Позже я начиналъ разсуждать, что все къ лучшему, —продолжалъ Евгеній Павловичъ. —До сихъ поръ я еще ни разу не сожалѣлъ сильно и серьезно о томъ, что мое чувство не было раздѣлено такъ, какъ я мечталъ. Скажите, Александра Георгіевна, развѣ для меня уже нѣтъ надежды? Развѣ я произвожу такое отталкивающее впечатлѣніе? Быть-можетъ, тѣ... прежнія... не вѣрили въ силу моего чувства? Быть-можетъ, тогда оно, дѣйствительно, не было достаточно сильно? О, если причина только въ этомъ!... Но отвѣтьте мнѣ, Александра Георгіевна: вы не находите меня отталкивающимъ?

Шура остановилась у подъѣзда, и протянула Урковскому руку. При свѣтѣ фонаря она увидала некрасивое лицо своего спутника, съ неестественно торчащими кончиками усовъ, съ бородой, которая, казалось, была взята на прокатъ. Отъ всей фигуры его вѣяло вычурностью, дѣланностью, и только глаза глядѣли съ выраженіемъ неподдѣлъной простоты, душевной ясности и мягкости. Нѣтъ, вы не отталкивающій, вы милый, —ласково сказала она. Онъ крѣпко сжалъ ея руку и задержалъ ее въ своей.

— Вотъ вы говорите такъ же, какъ говорили тѣ, — съ огорченіемъ проговорилъ онъ и только теперь замѣтилъ, гдѣ они стояли.

— Ахъ, вы сюда? — еще болѣе печально прибавилъ онъ.

— Я къ Зинѣ. Быть-можетъ, и вы зайдете?

Одно мгновеніе онъ колебался.

— Нѣтъ, —рѣшилъ онъ и выпустилъ ея руку. — Викторъ недоволенъ, когда я прихожу. Вотъ «Викторъ... — возбужденно и увѣренно началъ онъ, но не докончилъ своей фразы и только махнулъ рукой. Шура застала Зину Арсеньевну больной и разстроенное

— Мы поссорились, едва сдерживая слезы, заявила она. —Отчего ты такъ давно не была, Шура? Онъ всегда сердитый, когда ты долго не бываешь.

Дѣвушка слегка поблѣднѣла...

— Глупости ты говоришь, Зина. Никакого отношенія... И, наконецъ, изъ-за чего приходить въ отчаяніе? Не первый разъ вы ссоритесь; мирились прежде, помиритесь и теперь.

— Поговори съ нимъ, голубчикъ. Не могу я сама ему сказать, а ты представь себѣ мое положеніе: онъ меня знать не хочетъ, а я живу въ его квартирѣ...

Она не выдержала и расплакалась.

— Онъ знаетъ, что мнѣ некуда уйти отъ него. Ну, совсѣмъ, совсѣмъ некуда! Но я все-таки лучше уйду... Буду искать какое-нибудь мѣсто... А жить такъ, чувствовать, что я ненавистна ему, и, все-таки, жить... Подумай, развѣ это возможно? Вѣдь я ему не жена, не жена...

Шура слушала, и лицо ея постепенно блѣднѣло, а глаза темнѣли и разгорались отъ внезапно охватившаго ее чувства гнѣва и негодованія.

— И опять изъ-за пустяковъ? —глухо спросила она,

— Ей-Богу даже не знаю, изъ-за чего! Я сдѣлала какое-то самое пустое замѣчаніе, онъ вспылилъ, а потомъ такъ какъ-то и пошло... Не могу же я просить прощенія... какъ прислуга, которой пригрозили отказать отъ мѣста? Есть же у меня самолюбіе! Но что я буду дѣлать? Что? Ахъ, Шура, если бы онъ хотя немного любилъ меня, онъ не ставилъ бы меня въ такое положеніе!

— Послушай, —сказала Александра Георгіевна: — ты должна принять во вниманіе, что ты страшно впечатлительна и страшно склонна все преувеличивать. Вотъ ты говоришь: «Уйду! Некуда идти, а уйду...» А развѣ мужья съ женами не ссорятся? Ссорятся и продолжаютъ жить вмѣстѣ.

— Ахъ, это дѣло другое!

— Да, я понимаю: съ твоей точки зрѣнія — другое, а, въ сущности, одно и то же. Представь себѣ, что ты была бы вѣнчана, ты сочла бы себя въ правѣ не уходить, ты не была бы такъ подозрительна и щепетильна... А онъ, можетъ-быть, не понимаетъ этого и ведетъ себя, какъ всѣ... какъ всѣ мужья... Жены терпятъ, терпи и ты.

— О, нѣтъ, нѣтъ! Ни онъ, ни я, мы не можемъ, мы не должны забывать, что мы не вѣнчаны, и мы всегда должны принимать это въ соображеніе. Если жена терпитъ — это заслуга, если я буду терпѣть — это униженіе, это — отсутствіе всякой гордости, всякаго самолюбія. Шура нетерпѣливо пожала плечами.

— Въ такомъ случаѣ, я не знаю, что тебѣ остается дѣлать! Искать мѣста... Какого мѣста?

— Все равно... Все равно, какое... — съ отчаяніемъ проговорила Зина и разрыдалась. — Лучше бы всего... куда-нибудь... въ компаньонки. Но меня... развѣ кто... возьметъ? Умереть надо. Рѣшимости не хватить...

— Глупости! —сухо остановила ее Шура, Наступило продолжительное молчаніе, и вдругъ въ тишинѣ рѣзко прозвучалъ звонокъ.

Зина вздрогнула, широко раскрыла заплаканные глаза и нервно сжала руки.

— Это онъ! — испуганно прошептала она. — Шура, родная... я уйду! Переговори съ нимъ... Скажи все, что хочешь. Одинъ конецъ... Я больше не могу!

— Зачѣмъ же уходить? Нѣтъ, ты останься... — быстро возразила Шура и схватила подругу за руку: —останься, Зина. Надо, чтобы ты была здѣсь. Съ какой стати я возьму на себя такую роль?.. Если онъ захочетъ говорить при мнѣ, —дѣло другое...

Но молодая женщина вырвалась и убѣжала.

— Бога ради!... —поспѣшно шепнула она.

(Продолженіе будетъ. )