Сфинксъ 1911 №10

From Niva
Jump to: navigation, search

Niva-1911-10-elements-sphinx-header.png

Одна изъ легендъ русской исторіи.

П. Гнѣдича.

(Продолженіе).

II.

Niva-1911-10-elements-bukvica-r.png
остопчинъ очень уговариваль Костю остаться при немъ.

— Ты понимаешь, почему я тебя прошу? — говорилъ онъ. Потому что мнѣ нужно возлѣ себя имѣть умнаго, способнаго человѣка. У меня есть двое-трое,—но этого мало. Проливать кровь можетъ всякій, кто охваченъ чувствомъ долга и патріотизма. Но умѣло распоряжаться можетъ только человѣкъ съ умомъ и дарованіями. Меня облекъ государь высокой властью. Но чтобъ исполнить предначертанія мои нужны люди. Я не дипломатъ, я человѣкъ простой, прямой, любящій правду-матку. Я прошу тебя, слышишь: прошу—остаться при мнѣ.

Костѣ не хотѣлось толкаться въ свитѣ Ростопчина. Но скверная скверная, потому что эгоистичная—мысль, что онъ, оставшись при квартирѣ главнокомандующаго Москвы, дольше не разстанется съ Катей, взяла перевѣсъ. Онъ спросилъ мнѣніе жены: она вспыхнула отъ радости, но сумѣла побороть себя и только сказала:

Какъ хочешь, милый, я не смѣю совѣтовать.

И онъ поступилъ къ Ростопчину. Ему до извѣстной степени нравились его энергія, быстрота распоряженій, вѣра въ незыблемость Россіи. Но ему не нравилось въ графѣ его ломанье предъ населеніемъ Москвы: игра въ народный языкъ, какое-то залихватское паясничанье запѣвалы-солдата. Графу казалось, что его афиши, съ которыми онъ обращается къ населенію, — верхъ литературности, когда это было очень плохое диллетантство.

Въ одной афишѣ онъ совѣтовалъ народу расправляться съ тѣми, кто распространяетъ недоброжелательные слухи. Такого онъ предлагалъ „за хохолъ—да на Съѣзжую”.

— А ежели хохла у кого нѣтъ, — а плѣшь?—спросилъ у хожалаго одинъ мастеровой.

— Но, но,—поговори больше!—остановилъ его хожалый:— Я тебя и безъ хохла на Съѣзжую предоставлю.

О Кутузовѣ Ростопчинъ не могъ слышать. Онъ иначе не звалъ его, какъ „старой бабой и сплетницей”.

— Я изумляюсь, — говорилъ онъ при Константинѣ: — я изумляюсь, какъ могъ государь назначить его! Это—гнуснѣйшій эгоистъ! Вѣдь я его знаю, знаю насквозь. Это—старый лѣнтяй, который впалъ въ дѣтство отъ лѣтъ и разврата. Онъ можетъ только спать, и больше ничего... Ты знаешь, онъ спитъ по восемнадцати часовъ въ сутки. Подумай,—это главнокомандующій!

— А я слышалъ,—возразилъ Константинъ: — что онъ совсѣмъ не спитъ, а только приказываетъ говорить, что спитъ.

— Еще того лучше, —фарсёръ!—крикнулъ графъ.

Тревожное состояніе въ Москвѣ все росло. Подвозъ живности

и хозяйственныхъ продуктовъ прекратился. Жизнь стала дорожать. Въ дворнѣ Константина стали ходить какіе-то смутные слухи о какихъ-то шпіонахъ Наполеона, о томъ, что государь отрекся отъ престола и уѣхалъ въ Пермь. Костя сказалъ управляющему:

— Объясните имъ, что эти праздные толки надо бросить. Если я еще что услышу, отвѣтите мнѣ за всѣхъ—вы.

Глазки Станислава Каэтановича забѣгали. — Такое время, извините, —заговорилъ онъ. Невозможно удержать ихъ...

— Если вы не можете съ ними управиться, такъ зачѣмъ же вы взялись за вашу должность?

Лицо его перекривилось.

— Я, въ сущности, извините, —заговорилъ онъ:—болѣе обязанъ смотрѣть за домомъ, то-есть, такъ сказать, за стѣнами, чѣмъ за прислугой...

— Поднимите глаза на меня,—сказалъ Константинъ.

Хросцицкій поднялъ.

— Мнѣ сегодня одинъ изъ агентовъ графа сказалъ, чтобъ я наблюдалъ за вами, — медленно проговорилъ Константинъ.— Есть кое-что, говорящее не въ вашу пользу.

У него задрожала нижняя губа:

— Насчетъ чего-съ?

— Да насчетъ многаго. Будьте осторожны. Идите.

Станиславъ Каэтановичъ поклонился и съ видомъ оскорбленной невинности вышелъ.

Въ тотъ же вечеръ молоденькая, краснощекая, вся въ веснушкахъ, горничная Надя проскользнула въ кабитетъ Константина.

— Баринъ, простите ради Бога, — заговорила она.—Очень мнѣ надо вамъ кое-что сказать. Только чтобъ никто не слышалъ.

Онъ сказалъ, что слушаетъ ее.

Я насчетъ господина Хорцицкаго.

— Я не люблю, когда мнѣ жалуются.

— Да я и не жалуюсь. А только у вашей барыни эта Фрося...

Надя подошла въ упоръ къ барину.

— Бѣглая она, Отъ Иппокритова. Такъ теперь отъ него люди здѣсь. Ну и Хорцицкаго подкупаютъ, чтобъ выкрасть ее.

— А тебѣ что за дѣло?—строго спросилъ Константинъ.

Надя опѣшила.

— Услужить хотѣла,—отвѣтила она.

— Шпіонствомъ?.. Скажи по правдѣ: ужъ вѣрно ты на этого Хросцицкаго зубы точишь?

Надя вдругъ заплакала.

— Прохода не даетъ... — сквозь слезы еле выговорила она.

— Ну, вотъ, такъ-то лучше, на чистоту. А откуда ты знаешь все?

— Да, помилуйте,—сколько теперь пестраго народа ходитъ. Толкается всюду на дворѣ. Того наслушаешься,—бѣда!

— А зачѣмъ слушаешь?

— Да коли уши растутъ, куда жъ ихъ дѣнешь!

Константинъ предупредилъ и жену и Фросю. Фрося никуда

не выходила днемъ и была все время при барынѣ,—а ночью спала сзади ихъ спальни, въ уборной. У рѣшетки дома дня два подъ рядъ останавливались какіе-то подозрительные люди въ картузахъ и о чемъ-то говорили съ дежурнымъ дворникомъ, который съ нѣкоторыхъ поръ безсмѣнно ходилъ у воротъ. Фрося плакала, цѣловала руки у Кати и все твердила:

— Барыня, не выдайте, голубушка, не выдайте!

Поправлялась она быстро. Въ ея черненькихъ глазахъ загорѣлся тотъ огонекъ, который нѣкогда остановилъ вниманіе Иппокритова. Рубцы и подтеки заживали. Раза два Катя слышала, какъ она поетъ.

— У тебя хорошій голосъ, Фрося,—сказала она.

— Былъ, барыня, да сплылъ, — отвѣтила она.—Что ужъ за голосъ теперь. Послушали бы лѣтъ пять назадъ!

— А любила ты когда барина?—спросила ее Катя.

— Развѣ могли мы ихъ любить? — воскликнула Фрося.—Мы только боялись ихъ.

Изъ гостей у Новоскольцевыхъ бывалъ только товарищъ его дѣтства, Болховитиновъ, который тоже состоялъ при графѣ, хотя и числился по иностранной коллегіи. Они были однихъ лѣтъ. Новоскольцевъ былъ смѣлѣе и сильнѣе, а Болховитиновъ опытнѣе, какъ служака. Память у него была огромная, умъ сатирическій. Ростопчина онъ любилъ вышучивать,—а тотъ вѣрилъ всему, что онъ говоритъ, не подозрѣвая, что онъ надъ нимъ смѣется.

Къ сожалѣнію, Ростопчина никто не держитъ въ рукахъ, разсказывалъ Болховитиновъ. При хорошемъ воздѣйствіи изъ него бы вышелъ превосходный баранъ для стрижки. Когда онъ диктуетъ мнѣ свои афиши, у меня лопаются отъ смѣха пуговицы на фракѣ. А вчера онъ мнѣ говоритъ: „Надѣюсь, что Кутузовъ

не поставитъ меня въ неловкое положеніе, отдавъ Москву французамъ, —когда я головой ручался передъ гражданами, что враги въ Москву не вступятъ”. Я ему на это сказалъ:—„Графъ, Кутузовъ настолько вѣжливъ, что никогда не рискнетъ на такой faux-pas”. А онъ серьезно подтверждаетъ:—„Я тоже думаю. Но

каково же мое положеніе! Онъ проигрываетъ сраженія, потому что возитъ за собою дѣвицъ, переодѣтыхъ казаками, а я за все долженъ отвѣчать. Я увѣренъ, что если бы онъ заранѣе предупредилъ меня, что сдастъ Москву безъ боя,—я бы распорядился, и все дѣло приняло бы другой оборотъ. А теперь народъ требуетъ, чтобъ я сталъ во главѣ ополченія и велъ его на злодѣя... ” Я ему посовѣтовалъ все-таки стать во главѣ и итти. Но онъ возразилъ:—„Mon cher, это возможно было бы только въ томъ случаѣ, если бы предварительно французы были разбиты..”

Болховитиновъ былъ веселъ, несмотря на всю серьезность положенія. Онъ развозилъ но Москвѣ приказы главнокомандующаго но разнымъ вѣдомствамъ, но дѣлалъ это съ такимъ безаботно-веселымъ видомъ, точно танцовалъ на вечерѣ. Въ департаментахъ и архивахъ шла укладка и спѣшка. Чиновники должны были увязывать дѣла для отправки ихъ куда-то на Волгу. Хмурые, нотные сторожа перетягивали бечевками пачки синихъ тетрадей и зашивали ихъ въ холстъ и рогожу. Контроля почти не было,— и нашлись люди, которые сумѣли воспользоваться обстоятельствами. Особенно отличился при этомъ Алексѣй Павловичъ Ѳеклистовъ—старый подьячій, одержимый большой семьей и потому всегда ходившій съ подвязанной грязнымъ бѣлымъ платкомъ щекой. Онъ прямо торговалъ „дѣлами”. Приходилъ къ тѣмъ, кто былъ замѣшанъ въ „дѣлѣ”, и говорилъ:

— Желаете, сударь мой, пріобрѣсти матеріалы со всѣмъ поличнымъ?

Опытный собесѣдникъ только спрашивалъ:

— За сколько?

— Двѣ тысчонки.

— А ежели восемьсотъ?

— Ни копеечки. Самому чего стоитъ.

— Выкрасть-то?

— Трепету много. Потомъ надо принять во вниманіе отчетъ передъ судомъ Всевышняго.—Сто рубликовъ скину.

— А тысячу?

— Ни-ни! За менѣе важные документы получилъ болѣе солидныя суммы.

— Да вѣдь это кровопійство!

— Скорѣе христіанскій долгъ помощи ближнему.

— Ежели все равно на смарку идетъ вся ваша канцелярская уголовщина?

Ѳеклистовъ строго водилъ пальцемъ справа налѣво.

— Никогда того не можетъ быть. Ибо Русь велика и обильна и изъ всякаго положенія выплыветъ. Вотъ оно, дѣльце-то, у меня. Затопить печку, подбросить—и нѣтъ ничего.

Дорого просишь.

— Тогда будь здоровъ.

Но несчастный не выдерживалъ и возвращалъ назадъ посѣтителя.

— Ну, сбавь что-нибудь, ради Христа! Ну, пятьдесятъ рублей, для стараго знакомства.

И дѣло вмѣстѣ съ документами горѣло, а у Ѳеклистова росъ бумажникъ и доросъ до того, что потомъ, когда жители вернулись въ спаленную Москву, онъ построилъ три дома и сталъ давать деньги подъ залоги.

III.

Болховитиновъ зналъ больше другихъ, потому что Ростопчинъ любилъ его больше другихъ и требовалъ, чтобъ онъ съ ранняго утра сидѣлъ возлѣ него. Всѣхъ важныхъ просителей принималъ Болховитиновъ. Поэтому онъ принялъ и Иппокритова, лично явившагося къ генералъ-губернатору съ просьбой выдать ему обратно скрывающуюся у Константина бѣглую дѣвку.

Это было какъ разъ въ то время, когда Ростопчинъ вернулся отъ Кутузова съ ужаснымъ извѣстіемъ, что Москва будетъ оставлена. Репутація главнокомандующаго была окончательно погублена благодаря „развратному сплетнику”, и Ростопчинъ утѣшался только мыслью своего подвига: какъ онъ вывезъ имущество изъ своего стараго помѣщичьяго дома, велѣлъ его поджечь, а на столбѣ укрѣпилъ надпись, гдѣ, обращаясь къ французамъ, заявлялъ, что сжигаетъ наслѣдіе дѣдовъ, чтобъ оно не досталось имъ въ руки.

Болховитиновъ нарочно подсунулъ Иппокритова Ростопчину, говоря, что у того экстренное дѣло. Но когда тотъ изложилъ свою просьбу, главнокомандующій весь побагровѣлъ:

— Москва предается сожженію и непріятелю, отечество гибнетъ, а вы, сударь мой, о дворовыхъ дѣвкахъ заботитесь,— да пропади онѣ всѣ пропадомъ!

— Ежели мнѣ отказываютъ власти въ содѣйствіи, возразилъ Иппокритовъ:—въ такомъ случаѣ позвольте, ваше сіятельство, распорядиться мнѣ по-своему. Развяжите мнѣ руки и снимите съ меня отвѣтственность за мои дѣйствія.

Но графъ его уже не слушалъ: увидѣвъ новаго курьера, онъ пошелъ къ нему навстрѣчу, взялъ письмо и началъ читать. Потомъ, прочтя, онъ обратился къ Болховитинову:

— Надо сейчасъ отвѣтить,—пройдемъ ко мнѣ.

— Такъ какъ же, графъ?—не отставалъ Иппокритовъ.

— Если вы не хотите достаться завтра на завтракъ гвардейцамъ Наполеона, — съ ѣдкой усмѣшкой сказалъ Ростопчинъ:— такъ совѣтую вамъ сейчасъ же садиться въ коляску и уѣзжать отсюда.

— Благодарю васъ за совѣтъ,—сказалъ Иппокритовъ.

Болховитиновъ, проѣзжая мимо дома Новоскольцева, велѣлъ завернуть къ нимъ. Онъ засталъ Костю, только-что вернувшагося съ окраинъ, и Катю, укладывающую вещи,

—Выѣзжайте скорѣе,—сказалъ онъ Катѣ. —Но только я васъ предупреждаю: вы не гарантированы въ томъ, что Иппокритовъ по дорогѣ силой не возьметъ отъ васъ Фросю. Будьте готовы ко всему скверному. У него человѣкъ двадцать отчаянныхъ головорѣзовъ-псарей. Они и съ вами не поцеремонятся.

Костя не могъ ѣхать съ женою, и его это безпокоило. Но Болховитиновъ и тутъ пришелъ на помощь.

Вы должны ее здѣсь оставить,—сказалъ онъ.

— Я дала слово ее не покидать,—возразила Катя.

— И я даю слово, что она будетъ цѣла и невредима, подтвердилъ Болховитиновъ. — Я живу въ домѣ генералъ-губернатора, она останется у меня въ людской, — кто жъ ее тамъ тронетъ?

— Я согласна, если согласится Фрося, —сказала Катя.

— Можно мнѣ ее повидать?—спросилъ онъ.

Фрося была въ сосѣдней комнатѣ, и онъ прошелъ къ ней. Она укладывала сундуки. Болховитиновъ притворилъ за собою дверь и остановился, смотря на ея гибкую змѣиную фигурку, склонившуюся надъ сундуками. Она повернула голову, и ея черные глаза встрѣтились съ его глазами. Они смотрѣли на него вопросительно.

— Фрося, прямо началъ онъ: хочешь итти ко мнѣ? Отъ меня тебя не выкрадетъ Иппокритовъ.

Она слегка вспыхнула, увидѣвъ молодцоватую фигуру барина.

— У меня нѣтъ ни плетей ни рогатокъ,—продолжалъ онъ. — Я тебѣ и паспортъ сейчасъ выправлю. И будешь ты свободной мѣщанкой. Хочешь?

Она встала, стряхнула съ себя лоскутки и взглянула на него не то растерянно, не то вопросительно.

Онъ взялъ ее за подбородокъ, повернулъ лицо къ свѣту, немного помолчалъ и потомъ прибавилъ:

— Заживетъ.

Черезъ четверть часа онъ увезъ ее, завернутую въ шаль. Она лежала на днѣ кузова его коляски и весело хихикала; Болховитиновъ тоже былъ веселъ и смотрѣлъ на возбужденную шумящую толпу, все еще не знающую о назначенной отдачѣ Москвы.

Когда онъ выѣзжалъ со двора Новоскольцева, дорожная старая карета загородила ему въ воротахъ выѣздъ. Форейторъ-подростокъ ругался, и кучеръ Болховитинова, обозвавъ его сволочью и гужеѣдомъ, вытянулъ его кнутомъ. За стекломъ кареты Болховитиновъ мелькомъ увидѣлъ хорошенькое лицо брюнетки и какіе-то огромные усы.

Это была Вѣруня со своимъ мужемъ. Узнавъ, что Новоскольцевы въ Москвѣ, она рѣшила прямо ѣхать къ сестрѣ. Та и обрадовалась и испугалась.

— И ты вышла замужъ?—спрашивала она.

— Ну, такъ что же? И ты вышла.

— Да вѣдь онъ два раза женатъ?

— А теперь женился въ третій.

— Васъ разведутъ.

— Когда еще разведутъ,—до того ли теперь! Его на два дня отпустили, чтобы онъ проводилъ меня къ тебѣ. Когда еще теперь я съ нимъ увижусь.

— Да ты не любишь его?

— Конечно, нѣтъ.

— А онъ тебя?

— Должно-быть, любитъ, когда женился.

— Да кто же васъ вѣнчалъ?

— Попикъ есть такой викарный. Онъ за двадцать-пять рублей все, что угодно, можетъ сдѣлать. Онъ два раза сосланъ былъ.

— Преинтересный мужчина,—разсказывалъ про того же попа ея мужъ.—Онъ, представьте, пьетъ. Пьетъ ужасно, непробудно. Но когда мы, военные, пьемъ — у насъ есть какое-то самосознаніе того, что мы дѣлаемъ; а этотъ, представьте, безъ царя въ головѣ. Шелъ крестный ходъ на Пасхѣ. А онъ ужъ готовъ. Увидѣлъ, что мальчишки въ городки играютъ, не выдержалъ, остановился, смотрѣть началъ. А потомъ закричалъ: „Ахъ, вы, собачьи дѣти, развѣ такъ играютъ?“ схватилъ палку и вышибъ весь городокъ...

Вѣруня, узнавъ, что Катя сейчасъ выѣзжаетъ къ отцу, сказала, что и она поѣдетъ съ нею.

— А ты что папѣ скажешь?— спросила Катя.

— А мы дорогой придумаемъ. Конечно, мужа къ нему не повезу.

Катя была рада и сестрѣ и ея мужу, который тоже съ ними

могъ ѣхать все время, Съ Костей Катѣ не довелось и проститься, какъ надо. За нимъ прискакалъ гонецъ отъ Ростопчина.

Они крѣпко обнялись. Въ послѣдній моментъ Катя не выдержала и разрыдалась. Прижимаясь къ Костѣ, она только повторяла:

— Береги себя, береги себя, милый!

Костя почти насильно вырвался отъ нея, быстро сбѣжалъ съ лѣстницы и, сѣвъ въ коляску, полный волненія, только повторялъ:

— Не надо, не надо было жениться теперь!.. Въ головѣ не то...

Болховитиновъ былъ правъ. Едва дормёзъ Новоскольцевыхъ выѣхалъ за заставу и покатилъ по почтовому тракту, какъ въ надвигавшихся сумеркахъ изъ рощи показались всадники и загородили дорогу. Если бы экипажъ не былъ закрытъ, а сидѣвшіе въ немъ были болѣе внимательны, они замѣтили бы, что отъ самаго дома сзади ѣхали два конника; у заставы они перегнали экипажъ и понеслись вскачь, сбоку дороги, по еще зеленой, но примятой травѣ. Когда дормёзъ остановился, дверца растворилась, лѣстница съ шумомъ покатилась внизъ, и Иппокритовъ вѣжливо сказалъ:

— Прошу прощенія.

Но когда навстрѣчу ему показались огромные усы его собутыльника, онъ даже сдѣлалъ шагъ въ сторону.

— Что ты здѣсь дѣлаешь?—воскликнулъ онъ.

— Ты чего путаешься по дорогамъ?—спросили усы въ свою очередь.

— Ну, коли это ты, тѣмъ лучше. Высаживай ее, и дѣло съ концомъ. Я прошу у васъ извиненія, обратился онъ къ сидѣвшей съ края Катѣ:—но я далъ слово, что она будетъ моя, и она будетъ.

Тутъ произошло нѣчто неожиданное. Ротмистръ, обладавшій такой же силой мускуловъ, какъ и силой растительности, вдругъ съ размаху хватилъ кулакомъ но лицу Иппокритова. Тотъ пошатнулся и упалъ. Ротмистръ выхватилъ изъ кобуры пистолетъ и крикнулъ:

— Убью всякаго, кто сойдетъ съ сѣдла, пока мы не отъѣдемъ.

Онъ крикнулъ „пошелъ!“—и сѣлъ въ карету.

— Каковъ мерзавецъ!—говорилъ онъ.—Думать, что я могу отдать ему Вѣруню...

— Какая тамъ Вѣруня,— возразила Катя и разсказала ему, въ чемъ было дѣло.

Онъ широко открылъ въ полутьмѣ свои красивые телячьи глаза и зашевелилъ усами.

— Какъ недостойно вышло, — проговорилъ онъ.—Придется извиниться передъ нимъ. У меня вѣдь кулакъ совершенно непозволительный. Я имъ разъ лошадь убилъ. Ударилъ между ушей и на мѣстѣ. Это очень будетъ непріятно, если онъ не очнется. Хотя, кажется, ударъ пришелся по скулѣ.

Вѣруня засмѣялась.

—Каковъ у меня муженекъ?—спросила она.

— Сила завидная,—сказала Катя.—Вамъ завтра надо его навѣстить. Скажите кстати, что Фрося осталась въ Москвѣ, — а гдѣ она — я не знаю.

На станціи имъ пришлось болѣе часа ждать лошадей. Мимо провезли въ маленькой вѣнской каретѣ Иппокритова. Онъ былъ безъ чувствъ, и одинъ изъ доѣзжачихъ, бывшій фельдшеръ, спросилъ воды, обмылъ барину лицо, сдѣлалъ перевязку и сказалъ ротмистру:

— Ничего, особыхъ поврежденій нѣтъ. Очухаются.

IV.

Въ арміяхъ Кутузова и Наполеона было два замѣчательныхъ лица: съ нашей стороны графъ Милорадовичъ, а съ французской— король неаполитанскій—Мюратъ.

Въ каждой арміи всегда найдутся франты-щеголи, которые гарцуютъ на особенныхъ лошадяхъ, носятъ какую-то особенную форму, причесываются не такъ, какъ другіе, и хотятъ изъ каждаго разговора, изъ каждой фразы сдѣлать что-нибудь значительное. У нихъ всегда огромная увѣренность въ самихъ себѣ. Они считаютъ себя тонкими дипломатами, храбрецами, знатоками солдатъ и властителями минуты. Таковы были: неаполитанскій король Мюратъ и Милорадовичъ.

Конечно, Милорадовичу съ внѣшней стороны было далеко до Мюрата. Но и онъ рѣзко отличался отъ другихъ офицеровъ тѣмъ, что надѣвалъ себѣ на шею три шали: красную, синюю и оранжевую. Когда онъ скакалъ на своемъ иноходцѣ, засѣдланномъ казачьимъ сѣдломъ, съ нагайкой въ рукахъ, концы шарфовъ вились сзади по вѣтру и придавали ему сходство съ фазаномъ, Мюратъ былъ изобрѣтательнѣе. Кромѣ шарфовъ, онъ любилъ глазетовыя панталоны и шапки, отороченныя соболями. Но все же и нашъ генералъ былъ настолько замѣтенъ, что французскіе солдаты назвали его „русскимъ Мюратомъ“. Оба полководца давно замѣтили другъ друга и даже не разъ договаривались по тѣмъ или другимъ вопросамъ военныхъ дѣйствій.

Мюрату поручилъ Наполеонъ первому вступить въ Москву. Между тѣмъ жители еще тамъ копошились, и нашъ санитарный обозъ, бывшій тогда въ самомъ жалкомъ состояніи, не успѣлъ вывезти изъ города раненыхъ, которыхъ было тысячъ десять, Милорадовичъ боялся, что Мюратъ отрѣжетъ его отъ Москвы, если будетъ такъ же быстро наступать, какъ онъ это началъ. А пока у него не было отъ Ростопчина извѣстія, что всѣхъ больныхъ вывезли, —онъ не могъ дать дорогу французамъ, а долженъ былъ ихъ удерживать во что бы то ни стало. Тогда Милорадовичу пришла блистательная мысль: написать Мюрату письмо съ просьбой не торопиться.

Это было наивно, но смѣло. Онъ написалъ записку, гдѣ предлагалъ Мюрату: или занять Москву цѣлой, безъ боя, но повременивъ нѣсколько часовъ, или принять кровопролитный бой и получить въ свои владѣнія вмѣсто города однѣ развалины.

Написавъ записку, онъ поручилъ штабъ-ротмистру Акинфіеву свезти ее неаполитанскому королю, Акинфіевъ взялъ трубача и поѣхалъ къ французскимъ аванпостамъ. Тамъ его сразу уловили въ зрительную трубу и ждали приближенія. На сигналъ трубача изъ рядовъ французовъ отдѣлился егерскій полковникъ на отлично вычищенной лошади, —точно на парадѣ въ Лоншанѣ. Онъ спросилъ, что надо русскому парламентеру. Акинфіевъ сказалъ, что ему нужно лично видѣть Мюрата. Его попросили слѣдовать. Онъ въѣхалъ въ аванпосты и, стараясь быть хладнокровнымъ, нелюбопытнымъ, а, главное, сохраняя довольный и веселый видъ,— добрался до генерала, нисколько не похожаго на Мюрата, хотя, повидимому, тоже итальянца, по крайней мѣрѣ по произношенію французскихъ словъ.

— Если вы къ королю неаполитанскому,—сказалъ онъ:— то это рѣшительно все равно: вы можете все, что нужно, передать мнѣ, а я все передамъ ему. Я — генералъ Себастіани, и это рѣшительно все равно.

Но Акинфіевъ увѣрилъ, что ото совсѣмъ не все равно, и что если ему велѣно это передать королю неаполитанскому, то почему же онъ долженъ передавать не ему, а другому лицу?

Себастіани пожалъ плечами и повторилъ:

— Увѣряю васъ, это все равно.

Тѣмъ не менѣе онъ велѣлъ провести Акинфіева къ Мюрату. Мимо пяти кавалерійскихъ полковъ и пѣхотныхъ частей, стоявшихъ развернутымъ фронтомъ, ѣхалъ ротмистръ, все глубже и глубже проникая въ нѣдра непріятельской арміи. Блестящая свита и блестящій король неаполитанскій были ярко озарены сентябрьскимъ солнцемъ. Золото такъ и горѣло на этой группѣ, точно разодѣтой для маскарада.

Мюратъ былъ уже предупрежденъ. Онъ ласково смотрѣлъ на русскаго офицера и приподнялъ шитую золотомъ, украшенную перьями шляпу въ родѣ тѣхъ, въ какихъ при Людовикѣ XV ходили кавалеры для каруселей. Когда Акинфіевъ подъѣхалъ къ нему, онъ сдѣлалъ граціозный жестъ въ воздухѣ и просилъ оставить ихъ однихъ. Свита тотчасъ же отъѣхала въ сторону. Тогда король тронулъ лошадь шага на два впередъ, положилъ свою правую руку въ бѣлоснѣжной перчаткѣ на гриву русской лошади и мягко спросилъ:

— Что вы имѣете мнѣ сказать, господинъ капитанъ?

Ротмистръ подалъ записку. Пока король читалъ, Акинфіевъ разсматривалъ его выхоленное продолговатое лицо, великолѣпно расчесанные бакенбарды и вьющіеся до плечъ волосы, мало гармонировавшіе съ шитымъ воротникомъ его щегольского мундира. Прочтя записку, онъ сказалъ:

— Напрасно думать, что французы не великодушны по отношенію раненыхъ и плѣнныхъ. Плѣнные уже не враги. Ваши солдаты, находящіеся въ Москвѣ на излѣченіи, будутъ пользоваться отъ насъ такимъ же вниманіемъ, какъ и наши раненые.

Мюратъ сказалъ это съ твердымъ убѣжденіемъ, что онъ совершенно правъ, и иначе не можетъ быть.

— Что же касается остановки движенія нашихъ авангардовъ,—безъ воли и рѣшенія императора я лично не имѣю права ихъ останавливать. Но вопросъ этотъ настолько важенъ, что я предлагаю вамъ немедленно ѣхать къ его величеству. Я дамъ вамъ провожатаго, и васъ пропустятъ тотчасъ же.

Онъ подозвалъ адъютанта и объяснилъ ему его миссію. Акинфіевъ откланялся и повернулъ лошадь. Въ сущности, онъ былъ радъ проволочкѣ и нерѣшительности Мюрата, потому что случай лично говорить съ Наполеономъ не каждому выпадалъ на долю.

Мюратъ смотрѣлъ, задумавшись, ему вслѣдъ. Вдругъ ему пришло въ голову, что русскій „капитанъ” разнесетъ по русской арміи извѣстіе, что Мюратъ ничѣмъ не можетъ распорядиться помимо Наполеона и является только слѣпымъ исполнителемъ предначертаній великаго полководца. Его ударило даже въ краску при этой мысли. Онъ обернулся къ свитѣ и крикнулъ:

— Воротить!

Акинфіева воротили.

— Да,—сказалъ Мюратъ:—я хочу сохранить Москву, я не могу допустить ея сожженія.

Тутъ, въ этихъ словахъ, уже ясно было, но его мнѣнію, что онъ опасается за воинскій геній Наполеона и рѣшается взятъ на себя правильный образъ дѣйствій.

— Вывозите раненыхъ, продолжалъ онъ: —а я буду настолько медленно подвигаться впередъ, насколько это будетъ нужно графу Милорадовичу.

Это ужъ была необычайная любезность короля.

Но,—прибавилъ онъ строго:—я ставлю одно непремѣнное условіе: къ концу дня мы должны быть въ Москвѣ.

Такимъ образомъ миссія Акинфіева была выполнена блестяще, и Милорадовичъ присоединилъ къ своимъ лаврамъ лавръ тонкаго дипломата. А за любезность короля графъ дня черезъ три отплатилъ ему тоже любезностью.

Верстахъ въ пяти отъ Москвы но Рязанской дорогѣ находится деревня Вязовка. Она была занята Милорадовичемъ послѣ того, какъ Москва была оставлена жителями. Сюда же придвинулись аванпосты французскихъ войскъ. Непріятели стояли въ близкомъ разстояніи другъ отъ друга и даже переговаривались. Милорадовичъ не захотѣлъ упустить случая поговорить съ неаполитанскимъ королемъ, да и тотъ имѣлъ къ нему дѣло. Они съѣхались на великолѣпныхъ коняхъ и въ великолѣпныхъ шарфахъ. Мюратъ просилъ графа очистить безъ боя деревню, которую все равно французы съ ихъ превосходными силами займутъ, и, кромѣ пролитія крови, никакого смысла въ этомъ боѣ не будетъ. Милорадовичъ съ этимъ согласился и сказалъ, что къ завтрашнему дню ни одного русскаго солдата не будетъ въ Вязовкѣ.

Ермоловъ въ своихъ запискахъ говоритъ по поводу свиданій этихъ двухъ „ярмарочныхъ” полководцевъ, что Милорадовичъ доказалъ, что французамъ не всегда принадлежитъ первенство въ хвастовствѣ. Но, какъ это часто, если не всегда, бываетъ, потомству оставлено было представленіе о ихъ бесѣдахъ совершенно въ другомъ свѣтѣ благодаря шутливости и веселости, быть-можетъ, неумѣстной, другихъ дѣятелей войны и больше всего Ростопчина.

Произошло это такъ:

Когда Москва была оставлена, Ростопчинъ, взбѣшенный, полубольной, проклинающій Кутузова, отправился во Владиміръ, забравъ съ собою всѣхъ своихъ служащихъ. Туда же попали и Болховитиновъ и Новоскольцевъ, Графъ живо интересовался Москвою и ловилъ жадно всякій слухъ, доходившій оттуда. Константинъ, томившійся отъ трехдневнаго бездѣйствія, сказалъ ему:

— Позвольте мнѣ, графъ, съѣздить въ Москву.

Графъ выпучилъ на него глаза.

— Ты, братецъ, съ ума спятилъ?—спросилъ онъ.

— Отчего же? Я говорю по-французски не хуже Наполеона, платье у меня заграничнаго образца. А можетъ-быть, я переодѣнусь. Я думаю, что скорѣе меня разстрѣляютъ русскіе, чѣмъ французы.

Ростопчинъ обрадовался этой мысли:

— Поѣзжай, родной, поѣзжай. Возьми моихъ лошадей. Если хочешь, и верховую прихвати... Только возвращайся скорѣй.

Константина влекло въ Москву безотчетное чувство. И желаніе испытать опасность, и взглянуть, что дѣлается въ томъ домѣ, гдѣ онъ родился, и какое-то безотчетное чувство молодости, энергіи, силъ, которыхъ некуда дѣвать. Онъ не чувствовалъ опасности и не хотѣлъ ее чувствовать. Онъ весело смотрѣлъ на мчавшіяся ему навстрѣчу версты, на безконечные обозы, тянувшіеся отъ Москвы съ нагруженными на нихъ вещами... Онъ смотрѣлъ на ученье молодыхъ ополченцевъ, что усиленно производилось по краямъ дороги, и чѣмъ ближе подъѣзжалъ къ Москвѣ, тѣмъ чувствовалъ себя спокойнѣе и радостнѣе. На послѣдней станціи ему вдругъ пришло въ голову взять почтовую тройку и прямо пріѣхать къ себѣ домой. Но его везти отказались. Тогда онъ купилъ телѣжку и сытую рыжую лошадку. Телѣжка была щегольская, рессорная, на которой ѣздилъ самъ содержатель почтоваго тракта. И сбруя была съ наборомъ. Онъ сказалъ, что, можетъ-быть, черезъ день вернетъ ее обратно и тогда заплатитъ сто рублей за проѣздъ, а остальные двѣсти хозяинъ вернетъ. На этомъ порѣшили. Константинъ взялся за вожжи и крупной рысью тронулся къ Москвѣ.

Надъ городомъ, въ утренней сырой завѣсѣ испареній, дымились три пожара. Отъ одного дымъ былъ совсѣмъ бурый, съ красными отсвѣтами снизу: должно-быть, горѣли сѣно и солома. Другой былъ густой, черный,—точно горѣла аптека. Третій—блѣдный, голубоватый съ бѣлыми клубами пара—указывалъ на то, что пожаръ тушили и заливали. У самой заставы на дорогѣ онъ увидѣлъ павшую лошадь. Она была живая, подымала голову и скалила зубы, но на нее никто не обращалъ вниманія, а всѣ только обходили ее. Навстрѣчу Константину попался разъѣздъ изъ французскихъ егерей. Онъ остановилъ лошадь.

— Господа!—весело крикнулъ онъ.—Могу я проѣхать безпрепятственно въ городъ?

Къ нему подъѣхалъ молоденькій офицеръ, загорѣлый отъ похода, въ закопченомъ мундирѣ.

— А съ какой цѣлью вы ѣдете туда?—спросилъ онъ.

— Я московскій житель.

— Отчего же вы не живете въ своемъ домѣ?

— Я уѣзжалъ по дѣламъ службы.

— Вамъ никто не препятствуетъ вернуться въ вашъ домъ, но весьма возможно, что онъ занятъ французскими солдатами, и было бы неудобно, если бъ вы ихъ стѣснили.

— О, я ихъ стѣснять не буду, такъ какъ не собираюсь ночевать. Я хотѣлъ только посмотрѣть, все ли цѣло.

— О, на этотъ счетъ вы тоже можете быть увѣрены, что едва ли, если у васъ есть хорошія вещи, то онѣ сохранились въ цѣлости. Мы—завоеватели, и Москва была подарена императоромъ намъ. Теперь, когда пожары кончаются,—все приходитъ въ норму, и каждый имѣетъ право вернуться въ свое жилище.

Былъ вторникъ — день, назначенный для торга въ Охотномъ ряду. Рядъ повозокъ съ живностью тянулся по улицамъ,—но ихъ было сравнительно немного. Константинъ ѣхалъ спокойно сзади какого-то мужика въ сѣромъ тулупѣ, который везъ картофель, и видѣлъ, что французы совсѣмъ не обращаютъ на него вниманія.

Ворота его дома были открыты, сторожа не было. Онъ подъѣхалъ къ крыльцу, закинулъ вожжи за тумбу и вошелъ въ подъѣздъ. Швейцара не было. На полу валялись смятыя бумаги и обрывки веревокъ. Старый котъ, которому было уже лѣтъ восемнадцать, сидѣлъ на окнѣ, грѣясь на осеннемъ, только-что выглянувшемъ солнцѣ, и недовольно помахивалъ хвостомъ. Константинъ заглянулъ въ швейцарскую—тамъ никого. Онъ поднялся по ступенямъ. На площадкѣ стоялъ, прислонившись къ углу, трехногій золотой стулъ, обитый штофомъ, какъ раненый ветеранъ. Константинъ пошелъ дальше. Въ пріемной штора была оборвана и наполовину спустилась. Въ столовой слышались шумъ и дребезжанье. Онъ отворилъ дверь и увидѣлъ странную картину.

На высокой лѣстницѣ безъ кафтана сидѣлъ Станиславъ Каэтановичъ и разбирался на верхней полкѣ буфета. Онъ отбиралъ мелкія серебряныя вещи, попавшія туда вмѣстѣ съ фарфоромъ. Тамъ стояло много старыхъ китайскихъ и севрскихъ чашекъ, назначенныхъ для кофе. Когда ему чашка мѣшала, онъ сбрасывалъ ее съ полки. Она падала на полъ, кокалась, и осколки съ хрустѣньемъ разлетались но сторонамъ. Константину показалось, что управитель былъ пьянъ. Онъ затворилъ тихо, безъ скрипа, дверь и изъ пріемной пошелъ обходомъ въ залу и гостиную. Тамъ было все въ порядкѣ, только статуя Гебы была снята съ пьедестала, и голова ея валялась сзади въ углу. Проходя рядъ комнатъ, онъ дошелъ до спальни матери.

Тутъ картина была другого характера. Постель была вся всклочена, одѣяло на полу. Грязныя подушки смяты и залиты кофеемъ. На ночномъ столикѣ стоялъ неубранный кофейный приборъ, на стулѣ былъ брошенъ бархатный халатъ его отца, и тутъ же висѣли панталоны управителя. Ванна въ сосѣдней комнатѣ была полна мыльной воды,—очевидно, управитель любилъ чистоту.

Константинъ шелъ все дальше. Спустился внизъ, вышелъ заднимъ крыльцомъ на дворъ. Его душила страшная, безотчетная злоба. Навстрѣчу ему кинулась дворовая собака на трехъ ногахъ, съ переломанной четвертой. На ея лай выглянулъ изъ конюшни мужикъ и вдругъ даже присѣлъ отъ страха.

— Батюшка-баринъ! Когда пожаловали?—завопилъ онъ.

— Отчего собака на трехъ ногахъ? — спросилъ въ отвѣтъ Константинъ.

— Да Станиславъ Каэтановичъ намедни палкой ее перешибли... Она лаяла на нихъ...

Константинъ зналъ конюха Василья за трезваго, хорошаго парня.

— Сколько васъ осталось здѣсь народа?—спросилъ онъ.

— Да всего насъ четверо, батюшка. Поваръ Герасимъ—онъ дюже боленъ—лежитъ, двинуться не можетъ, Порфирій кучеръ, да лакей Ефремъ. У него жена рожаетъ, такъ тронуться имъ нельзя было.

— А Станиславъ что?

Василій махнулъ рукой:

— Батюшка, что дѣлается! Каждый день продаетъ добро подводами... Ужъ мы собирались васъ оповѣстить,—да гдѣ-то найти васъ—неизвѣстно было...

— Много растащено?

— Да, почитай, все, что можно. Серебро взамѣнъ того, чтобъ вамъ отвезти, скупщику въ Сергіевскій посадъ свезено.

— Позови-ка всѣхъ вашихъ.

Материнская кровь вдругъ сказалась въ немъ. Боярскій, старый помѣщикъ-азіатъ, на одно мгновеніе въ немъ вспыхнулъ. Онъ велѣлъ отвезти лошадь въ конюшню, а людямъ итти въ столовую.

Теперь онъ засталъ управителя, уже слѣзшимъ съ лѣстницы. Онъ разсматривалъ китайскую вазу, какъ бы въ раздумьѣ: бить ее или отсылать на продажу? Онъ стоялъ спиной къ дверямъ и на звукъ шаговъ не оглянулся. Только когда Константинъ положилъ руку ему на плечо—онъ повернулъ голову и, увидѣвъ барина, такъ и замеръ съ открытымъ ртомъ.

— Это что такое? — спросилъ онъ, показывая рукой вокругъ себя.

— Это... это...—залепеталъ управитель.

— Зачѣмъ ты бьешь посуду?

— Это не я...

— А кто въ спальнѣ спитъ? Кто ванну беретъ?

— Въ спальнѣ?.. Ванну?—перепросилъ онъ.

Въ дверяхъ показалась собранная дворня.

— Какъ же вы, скоты, допустили, чтобъ онъ такъ безчинствовалъ?—крикнулъ Костя.

Тѣ молчали, переминаясь съ ноги на ногу.

— Кто отбилъ голову статуѣ?—продолжалъ онъ допросъ.

— Да мы и не входили сюда,—сказалъ кучеръ,—Вотъ одинъ Ефремъ.

Ефремъ кинулся въ ноги...

— Батюшка, иродъ этотъ заставилъ меня...

Константинъ брезгливо отстранился отъ него и вдругъ, неожиданно самъ для себя, показавъ на Станислава, крикнулъ:

— Выдрать. Здѣсь же, на черепкахъ.

Онъ повернулся и пошелъ. Онъ обошелъ нижній этажъ, прошелъ въ кухню, въ людскую. Въ одной изъ комнатъ онъ нашелъ жену Ефрема съ пищавшимъ ребенкомъ; онъ бросилъ ей пять рублей и сказалъ:

— А и скотина твой мужъ.

— Скотина, батюшка, такая скотина, что другой и не найти такой,—подтвердила она.

Онъ опять вошелъ въ домъ; сверху доносились неясные звуки, шумъ, говоръ, стоны, удары. Быстро пройдя наверхъ, онъ отворилъ дверь въ столовую.

— Будетъ!—крикнулъ онъ.—Выбросьте его на улицу, какъ есть,—и не пускать въ двери.

Старый поваръ сползъ съ печи и пришелъ къ нему:

— Батюшка, обѣдъ изготовить?

— А можно?—спросилъ онъ.

— Отчего жъ нельзя! Ежели бы банкетъ какой. А такъ можно кое-что приготовить. Разсольникъ можно, яишенку, курочекъ, цыплята есть... Зелень достать можно.

— Хорошо... Я приду,—сказалъ онъ.—Такъ въ три часа, не раньше.

Онъ вышелъ изъ воротъ и пошелъ по знакомымъ улицамъ. Пахло дымомъ, жаренымъ масломъ и какой-то тухлятиной. Онъ шелъ къ Кремлю, надѣясь что-нибудь увидѣть и услышать. Его никто не трогалъ, прохожихъ было мало,—хотя на дворахъ играли дѣти и возились собаки. На фонарномъ столбѣ была наклеена афиша. Костя подошелъ и прочелъ, что французская труппа должна была дать спектакль.

Французскій офицеръ тоже остановился у афиши.

— Это было еще вчера! — воскликнулъ онъ. — Вы тамъ не были, monsieur?

— Не былъ,—отвѣтилъ Константинъ.

— Я тоже не былъ. Мы умно съ вами сдѣлали, что не были, потому что кто былъ, тотъ ушелъ обратно.

— А почему?

— У актеровъ украли всѣ костюмы.

— Кто же укралъ?

Французъ пожалъ плечами.

— А la guerre comme a la guerre!—сказалъ онъ.

Константинъ радъ былъ поговорить съ французомъ:

— Но ваши солдаты грабятъ?

— Ихъ нельзя удержать. Они пришли слишкомъ издалека, чтобы требовать отъ лихъ сдержанности. Но я не могу не сказать, что вообще армія ведетъ себя лучше старой гвардіи, которая мародерствуетъ такъ, что ее не могутъ удержать офицеры.

Они пошли дальше вмѣстѣ. Офицеръ былъ отпущенъ на нѣсколько часовъ начальствомъ и хотѣлъ посмотрѣть Москву. Константинъ шелъ съ нимъ и называлъ улицы, церкви и площади. Французъ всѣмъ интересовался и все говорилъ:

— Какое варварство, Богъ мой, какое варварство!

Когда они вышли на Красную площадь, офицеръ показалъ на Василья Блаженнаго и сказалъ:

— Нашъ императоръ приказалъ взорвать это чудовище.

Константинъ отшатнулся отъ спутника.

— Какъ взорвать?—воскликнулъ онъ:—да это одинъ изъ величайшихъ памятниковъ нашего зодчества!

— Это—куча поганыхъ грибовъ,—замѣтилъ офицеръ:—какъ мѣтко его назвалъ императоръ. И его необходимо взорвать. Впрочемъ, говорятъ, что передъ выступленіемъ изъ Москвы будетъ взорванъ Кремль. Вы слышали, что всѣ дома этого сумасшедшаго Ростопчина сожжены? Вѣдь онъ одинъ виновникъ того, что Москва сдана безъ боя.

— Почему же онъ виновенъ? — поинтересовался Константинъ.

— Да это всѣмъ извѣстно,—отвѣтилъ французъ.


(Продолженіе слѣдуетъ).

Niva-1911-10-cover.png

Содержание №10 1911г.: ТЕКСТЪ. Сфинксъ. Одна изъ легендъ русской исторіи. П. П. Гнѣдича.—Стихотвореніе Сергѣя Касаткина. — Наташа. Этюдъ Виктора Гофмана.—Цезарина. Разсказъ С. Марсьенъ.—Н. H. Дубовской.—„Пѣвецъ загадочныхъ натуръ“.—Новыя звѣзды. Очеркъ Н. С. Павловскаго.— 19 февраля въ Государственной Думѣ (Вопросы внутренней жизни).—Е. Н. Чириковъ —Пятидесятилѣтіе Императорскаго С.-Петербургскаго Общества Поощренія Рысистаго Коннозаводства.—Годовщина скорби.—Къ рисункамъ.—Заявленіе.—Объявленія.

РИСУНКИ. Зима.—Ранняя весна.—Иматра.—Выборъ приданаго.—Идиллія (Полувѣрцы Псковской г.). — Притихло. — Н. Дубовской.—Фридрихъ Шпильгагенъ.— Памяти Императора Александра II (1881—1911) (8 рисунковъ).—Новыя звѣзды (5 рисунковъ).—Годовщина скорби (2 рисунка).—Е. Н. Чириковъ.—Къ 50-лѣтію Императорскаго Спб. Общества Поощренія Рысистаго Коннозаводства.

Къ этому № прилагается: 1) „Ежемѣс. литерат. и популярно-научныя приложенія“ за Мартъ 1911 г., 2) „ПАРИЖСКІЯ МОДЫ“ за Мартъ 1911 г. съ 39 рис. и отдѣльн. лист. съ 27 черт. выкр. въ натур. величину и 29 рис. для выпилки по дереву.

г. XLII. Выданъ: 5 марта 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.