Сфинксъ 1911 №11

From Niva
Jump to: navigation, search

Niva-1911-11-elements-sphinx.png

Одна изъ легендъ русской исторіи.

П. Гнѣдича.

(Продолженіе).

V.

Niva-1911-11-elements-bukvitsa-u.png
же темнѣло, когда Новоскольцевъ возвратился къ себѣ въ домъ. Ворота были заперты, и у калитки дежурилъ Василій.

— Мы почистили и убрали комнаты, — сказалъ онъ барину заискивающе.—А управителя свезли къ его сестрѣ, здѣсь черезъ двѣ улицы, что кухмистерскую держитъ.

Въ комнатахъ было чисто. Въ столовой въ люстрѣ были вставлены свѣчи, и ихъ тотчасъ же Ефремъ зажегъ. Въ каминѣ пылалъ огонь, осколки всѣ были прибраны, и даже паркетный полъ былъ натертъ. Новоскольцевъ чувствовалъ голодъ и сразу сѣлъ за столъ.

— Водки нѣтъ,—доложилъ Ефремъ.

— И не надо,—сказалъ Константинъ.—Тутъ есть хересъ и лафитъ—больше ничего не надо.

— Три дюжины „Аи“ есть въ погребѣ,—сообщилъ Ефремъ:— хересу больше ста бутылокъ да лафиту до пятидесяти.

Старикъ-поваръ самъ принесъ мусъ, сдѣланный на сладкое, и спросилъ:

— Понравился ли обѣдъ, батюшка? Ужъ очень на спѣшку, да и нездоровье-то мое,—все меня крючитъ.

Константинъ сказалъ, что все хорошо, и прошелъ пить кофе въ библіотеку. Здѣсь тоже было свѣтло, и золотые корешки энциклопедистовъ такъ и играли на свѣчахъ. Онъ попробовалъ читать, но глаза слипались. Впечатлѣнія дня пестрымъ калейдоскопомъ вертѣлись передъ его глазами. Онъ велѣлъ постлать себѣ постель въ кабинетѣ отца и заснулъ, какъ убитый.

Онъ проснулся отъ стука въ дверь.

Это стучалъ Ефремъ.

— Вставайте, батюшка,—вопилъ онъ:—у насъ сараи горятъ.

Константинъ подошелъ къ окну. Весь дворъ былъ озаренъ

яркимъ дрожащимъ свѣтомъ. Онъ быстро одѣлся и вышелъ на дворъ.

— Не иначе, какъ это дѣло рукъ нашего управителя,—сказалъ ему Василій.—Говорилъ я, что слѣдовало его такъ укомплектовать, чтобъ онъ мѣсяцъ не вставалъ.

— Выводи лошадей, чортъ!—кричалъ кучеръ, держа подъ уздцы свою любимую вороную лошадь, коренника, на которомъ теперь возили воду.

— Да нейдетъ эта новая-то, огня боится, — донесся изъ конюшни голосъ.—Я оглоблей ее, а она все нейдетъ.

— Дурья голова, надѣнь ей хомутъ, сейчасъ выйдетъ, — кричалъ кучеръ.

И точно, черезъ полминуты Ефремъ выбѣжалъ съ испуганной лошадью.

— Тушить нельзя?—спросилъ Константинъ.

— Чѣмъ тушить-то? У насъ ни трубъ ни воды,—отвѣтили ему.

Онъ тупо смотрѣлъ, какъ пламя вырывается изъ-подъ крыши

сѣноваловъ, со свистомъ, высоко въ воздухѣ, взмывая огненными галками. Онъ думалъ, нѣтъ ли чего, что можно было спасти въ домѣ, но въ головѣ мысли путались, и онъ не могъ ихъ сосредоточить. Василій влѣзъ на крышу дома. Ему туда подали на веревкахъ нѣсколько ведеръ воды, и онъ заливалъ ими галокъ, когда тѣ падали сверху и дымились то тутъ, то тамъ.

Константинъ посмотрѣлъ на часы. Свѣтало. Выло пять часовъ. Онъ велѣлъ заложить таратайку, сказавъ, что ѣдетъ. Ему хотѣлось ѣсть и пить, потому что былъ свѣжій утренникъ. Онъ отрѣзалъ кусокъ холодной курицы и сталъ машинально жевать. Потомъ выпилъ стаканъ лафиту. Ему хотѣлось горячаго чаю, но некому было поставить самоваръ. Онъ надѣлъ шинель, сѣлъ въ телѣжку и, сказавъ дворнѣ, чтобы, если возможно, отстояли домъ, выѣхалъ со двора.

Выло совсѣмъ свѣтло. Артиллерія, громыхая, двигалась поперекъ его пути. Онъ смотрѣлъ на сонныхъ, мрачныхъ солдатъ, на пьянаго офицера. Всѣ были недовольны, что ихъ куда-то гонятъ. Константинъ переждалъ ихъ обозъ и тронулъ лошадь.

Сзади послышался стукъ копытъ. Какой-то высокій усатый французъ въ упоръ подъѣхалъ къ нему и, страшно глядя, сорвалъ съ него шляпу, крикнувъ:

— Empereur!

Нельзя сказать, чтобы драгунъ сдѣлалъ это мягко. Но мысль, что онъ сейчасъ увидитъ Наполеона, наполнила всецѣло Константина. Всѣ его чувства вдругъ поднялись и напряглись. Сердце забилось, зрѣніе стало острѣе. Задержавъ лошадь, онъ такъ и впился въ группу подъѣзжавшихъ всадниковъ.

Впереди ѣхалъ Наполеонъ. Въ сюртукѣ, съ поднятымъ отъ холода воротникомъ, въ надвинутой на лобъ старой треугольной шляпѣ, онъ ѣхалъ легкой рысью. Проѣзжая, онъ повернулъ лицо къ Константину, и тому показалось, что оно опухло и было какого-то молочно-розоваго цвѣта. Безразлично и властно скользнулъ онъ взглядомъ по Новоскольцеву, но тотъ уловилъ это мгновеніе,—ему показалось, что ради одного этого стоило ѣхать въ Москву.

За заставой онъ погналъ лошадь. Она бѣжала съ перевалкой, иноходью, и на ней легко можно было въ часъ сдѣлать семнадцать верстъ. Красное солнце, точно омоченное въ крови, показалось изъ-за стволовъ облетѣвшихъ деревьевъ и стало вздыматься, золотя клубы подымавшагося надъ Москвой дыма. Теперь онъ поднимался въ восьми мѣстахъ, и Константинъ не могъ опредѣлить, который дымъ идетъ отъ его родового гнѣзда.

На станціи онъ взялъ курьерскую тройку. Его помчали во Владиміръ. Онъ закутался въ шинель и заснулъ на сѣнѣ.

На предпослѣдней станціи, когда онъ уже садился, чтобъ ѣхать, его окрикнули по имени. Это былъ Болховитиновъ.

— Ты куда? Откуда?—спросилъ онъ.

— Изъ Москвы, къ графу.

И онъ разсказалъ про свою поѣздку.

— Слушай,—сказалъ Болховитиновъ:—поѣдемъ къ графу, да не къ нашему, а къ Воронцову. Его помѣстье тутъ, въ тридцати верстахъ отъ города.

— Да я его не знаю,—сказалъ Константинъ.

— Его никто не знаетъ, а полонъ домъ гостей. Тебѣ непремѣнно нужно будетъ туда заѣхать. Пообѣдаемъ — обѣды у него превосходные, а затѣмъ поѣдемъ къ Ростопчину.

Они поѣхали вмѣстѣ. Болховитиновъ началъ ему объяснять, кто такой Воронцовъ, и почему онъ живетъ въ своемъ Андреевскомъ.

— Понимаешь,—говорилъ Болховитиновъ, потряхивая своими бѣлыми кудрями:—графъ Воронцовъ раненъ подъ Бородиномъ и ходитъ только на костыляхъ. Домъ у него огромный, со службами. Онъ его открылъ для всѣхъ раненыхъ: офицеры въ домѣ, а солдаты—во флигеляхъ. Всего у него живетъ человѣкъ триста, и всѣхъ онъ ихъ на свой счетъ лѣчитъ, поитъ, кормитъ. Обѣдать можно и у себя и вмѣстѣ съ графомъ, за общимъ столомъ.

— Постой, да вѣдь мы же не раненые,—возразилъ Константинъ.

— Это ничего не значитъ. Обѣдъ Воронцова — это сборный пунктъ всей нашей арміи. Всѣ новости изъ Москвы ты можешь узнать только тутъ. Сегодня тамъ будетъ нашъ сослуживецъ Булгаковъ,—онъ сейчасъ туда проѣхалъ,—вѣроятно, у него тоже есть новости не хуже твоихъ. Ну, словомъ, мы чудесно проведемъ день.

Въ Андреевскомъ раненый графъ радушно встрѣтилъ чиновниковъ главнокомандующаго. Ему нездоровилось болѣе, чѣмъ когда-нибудь, и онъ сказалъ, что обѣдать будетъ у себя. Но послѣ обѣда онъ вышелъ въ гостиную, и всѣ пріѣзжіе сгруппировались вокругъ камина.

Константинъ началъ разсказъ, почерпнутый имъ изъ разговора съ словоохотливымъ французскимъ офицеромъ. Онъ сообщилъ, что старая гвардія мародерствуетъ, что предписанія Наполеона о прекращеніи грабежей не исполняются, что торговли нѣтъ, всѣ магазины заперты, жители кое-гдѣ ютятся.

— Я думаю,—закончилъ онъ:—пройдетъ двѣ недѣли, и отъ Москвы останется груда пепла.

— А Кутузовъ все медлитъ и спитъ, — замѣтилъ толстый генералъ, только-что пріѣхавшій изъ Петербурга.—Государь возмущенъ, что онъ взялъ на службу какого-то лишеннаго правъ поляка и вступаетъ въ переговоры съ посланными Наполеона.

— Жаль, — заговорилъ, улыбаясь своей широкой улыбкой Воронцовъ:—что близъ государя нѣтъ ни одного человѣка, который бы объяснилъ, что это слава Богу, если Кутузовъ спитъ. Каждый день такой спячки приближаетъ армію Наполеона къ гибели. Съ каждымъ днемъ слабѣетъ онъ и усиливаемся мы. Онъ думаетъ, что прокормитъ себя съ помощью московскихъ подгородныхъ крестьянъ, забывъ, что за нашей арміей — вся житница Украйны.

— А слышали вы о бесѣдахъ Милорадовича съ Мюратомъ?— спросилъ Болховитиновъ.

— Воображаю!—захохоталъ хозяинъ.—Можно себѣ представить, какой они билиберды наговорили другъ другу.

— А вѣдь будь другой человѣкъ на мѣстѣ Милорадовича, а не шутъ гороховый, можно было бы многое сказать, что было бы передано Наполеону и умалило бы французское фанфаронство,—проговорилъ Булгаковъ.

— Да подпустите туда вашего патрона Ростопчина, — сказалъ Воронцовъ: — воображаю, что бы онъ тоже поговорилъ, и все съ поѳосомъ, въ повышенномъ тонѣ, прямо изъ трагедіи Озерова. Ахъ, бѣдный, бѣдный Ростопчинъ, какъ мнѣ его жаль! Онъ совершенно потерялъ сонъ и аппетитъ.

— За первое я не поручусь, — сказалъ Булгаковъ: — такъ какъ не имѣю счастья спать съ нимъ въ одной комнатѣ, но, что касается аппетита, могу увѣрить, онъ прекрасенъ.

— А что бы въ самомъ дѣлѣ, какую „правду-матку" онъ бы наговорилъ неаполитанскому королю, если бъ ему довелось съ нимъ встрѣтиться?—спросилъ Воронцовъ.

— Онъ бы сказалъ,—смѣясь, проговорилъ Булгаковъ:—„Sir, я знаю, вы пріѣхали просить у меня пощады и довести переговоры до конца;—но мы противъ переговоровъ, — поздно. Мы хотимъ сражаться! “

Всѣ опять засмѣялись.

— А если бы,—замѣтилъ Болховитиновъ:—ему Мюратъ сказалъ, что онъ и не слыхалъ, чтобы война могла вестись противъ всякихъ правилъ, — Ростопчинъ ему бы отвѣтилъ:—„Кажется, въ Испаніи, Sir, вамъ нанесли пораженіе противъ всякихъ правилъ?"

— А что бы на это отвѣтилъ король? — весело спросилъ графъ.

— Онъ бы поблѣднѣлъ и затрясся.—отвѣтилъ Булгаковъ.

— А еще,—подхватилъ Болховитиновъ:—Милорадовичъ сказалъ бы:—„Не встрѣчалъ ли я васъ, Sir, въ Италіи на Чортовомъ мосту, когда мы одерживали подъ знаменами Суворова побѣды надъ вами?"

— Ну, а ужъ тутъ.—подхватилъ Булгаковъ:—король упалъ бы въ обморокъ, и Милорадовичъ великодушно потеръ бы ему виски спиртомъ и далъ понюхать англійской соли.

— Или предложилъ ямайскаго рома.

— А знаете,—сказалъ, успокоясь отъ смѣха, графъ:—все же это было бы лучше буффонады Милорадовича. Было уже темно, когда Булгаковъ, Новоскольцевъ и Болховитиновъ, сѣвъ въ четырехмѣстную карету, отправились во Владиміръ, до котораго было ѣзды часа два. Всѣ были хорошо настроены. Несмотря на весь кажущійся ужасъ положенія, все-таки уже чувствовался выходъ, и сквозь дымъ, заволакивавшій Москву, чувствовалась заря побѣды. Могли быть унылы такіе люди, какъ Ростопчинъ, которымъ казалось, что съ удаленіемъ ихъ отъ активной дѣятельности — все рушится и летитъ въ пропасть. Люди же, дѣйствовавшіе по инерціи, въ силу муравьиной необходимости дѣйствовать, — ясно видѣли, что Кутузовъ правъ, и что чаша вѣсовъ все болѣе и болѣе перетягивается на нашу сторону.

Ростопчинъ уже спалъ, когда они пріѣхали, вопреки заявленія Воронцова о безсонницѣ. Молодые люди разошлись по своимъ комнатамъ, рѣшивъ отложить свои новости до завтра.

Ростопчинъ очень былъ радъ, что три его чиновника всѣ съѣхались за разъ, и что онъ наконецъ узнаетъ еще „правду“. Онъ очень любилъ, чтобы черезъ него шли всѣ новости въ Петербургъ, и имѣлъ многочисленныхъ корреспондентовъ. Во всѣхъ этихъ корреспонденціяхъ имѣлось въ виду главное: выставить себя въ самомъ лучшемъ свѣтѣ—спасителемъ отечества. Онъ имѣлъ сношенія даже съ Тургеневымъ, издававшимъ „Сынъ Отечества“, и посылалъ ему самыя точныя свѣдѣнія о себѣ для печати.


За завтракомъ началась оживленная бесѣда. Ростопчинъ пришелъ въ восторгъ отъ того, что Наполеонъ сжегъ его домъ. Великій завоеватель не только его знаетъ и считается съ нимъ, но даже называетъ сумасшедшимъ. Но ему, видимо, не нравилось, что Наполеонъ сидитъ въ мышеловкѣ, и очень трудно ему податься куда бы то ни было. Онъ къ концу завтрака нахмурился и сталъ говорить отрывочными фразами. Въ это время Булгаковъ вынулъ изъ кармана тетрадку и, вскользь кинувъ взглядъ на своихъ сослуживцевъ, сказалъ:

— А вотъ, графъ, я записалъ на память потомству замѣчательную бесѣду, которую вели между собою неаполитанскій король и генералъ Милорадовичъ на передовыхъ постахъ. Это очень важный историческій документъ.

Глаза графа загорѣлись:

— А, прочти, прочти. Перейдемъ въ гостиную.

Они перешли. Булгаковъ старался болѣе не встрѣчаться взглядами съ Константиномъ и Болховитиновымъ. Онъ сохранялъ серьезность и сѣлъ такъ, что лицо его было видно графу. Графъ усѣлся поудобнѣе, запасся табакеркой и приготовился слушать.

Онъ началъ читать. Діалогъ былъ написанъ въ драматической формѣ. Онъ начинался съ того, что Мюратъ жаловался на обстрѣливанье казаками французскихъ фуражировъ.

„— Я очень радъ,—отвѣчалъ Милорадовичъ:—что казаки въ точности исполняютъ данныя имъ приказанія.

„— Но крестьяне накидываются на нашихъ фуражировъ и убиваютъ ихъ!—продолжалъ Мюратъ.

„— Это—достойные патріоты!—отвѣтилъ генералъ.

„— Тогда я буду высылать фуражировъ подъ сильными прикрытіями,—сказалъ король.

„ — Тѣмъ лучше, ваше величество, офицеры рвутся въ бой и хотятъ захватить ваши знамена и пушки...

Тутъ Булгаковъ взглянулъ на Ростопчина. Лицо графа выражало крайнее изумленіе, даже ротъ раскрылся, и понюшка замерла между пальцами.

Онъ продолжалъ читать. Неаполитанскій король гнѣвно замѣтилъ, что нѣтъ ничего легче, какъ побѣждать на словахъ. Но что на дѣлѣ французы уже заняли рядъ провинцій и зашли далеко въ глубь Россіи.

„— Карлъ XII заходилъ еще дальше,—отвѣтилъ Милорадовичъ:—онъ дошелъ до Полтавы.

„— Но мы все же взяли Москву!—сказалъ Мюратъ.

„— Вы ошибаетесь, Sir, Москву мы оставили“.

Булгаковъ опять взглянулъ на графа. На лицѣ его была такая оторопь, что сзади Болховитиновъ еле удерживался отъ хохота.

„Милорадовичъ,—продолжалъ онъ:—отвѣтилъ на это:

„— Да, мы уже начинаемъ извлекать пользу изъ этой жертвы. Уже вашъ императоръ посылалъ къ нашему командующему генерала для переговоровъ о мирѣ. У васъ солдаты ѣдятъ половинную порцію. Я знаю, король неаполитанскій пріѣхалъ къ Милорадовичу просить пощады...“

— Что, что?—крикнулъ графъ.

Король неаполитанскій, — спокойно повторилъ Булгаковъ:—пріѣхалъ къ Милорадовичу просить пощады его фуражирамъ и завести родъ переговоровъ, чтобы успокоить своихъ солдатъ.

„Далѣе король сталъ сердиться и говорить, что хотѣлъ только указать на незаконный образъ дѣйствій русскихъ войскъ. Но Милорадовичъ нашелъ, что истребованіе французскаго фуража вполнѣ законно съ нашей стороны.

„— Вы въ заблужденіи! — воскликнулъ Мюратъ: — Москва снабжена всѣмъ въ изобиліи. Къ намъ идутъ подкрѣпленія.

„— И къ намъ идутъ,—отвѣтилъ Милорадовичъ:—и нашимъ ближе до цѣли, чѣмъ вашимъ.

„— Наконецъ,—сказалъ Мюратъ: вы стрѣляли по парламентерамъ.

„— Мы хотимъ сражаться, а не вступать въ переговоры.

„— Какъ?—воскликнулъ Мюратъ:—Значитъ, и я здѣсь, говоря съ вами, не нахожусь въ безопасности?

„— Въ другой разъ это было бы рискованно со стороны вашего величества, — замѣтилъ Милорадовичъ: — но на этотъ разъ я лично буду имѣть честь проводить васъ до вашихъ форпостовъ. Эй, лошадей!

„Король неаполитанскій, пораженный этимъ, замѣтилъ, что онъ не слыхивалъ о такомъ способѣ вести войну. Но русскій генералъ напомнилъ ему Испанію. Король былъ пораженъ еще болѣе. Но съ учтивостью, желая перемѣнить и поддержать разговоръ, спросилъ своего собесѣдника, въ какой кампаніи онъ участвовалъ впервые.

„— Я командовалъ авангардомъ Суворова въ Италіи!“ отвѣтилъ Милорадовичъ.

Булгаковъ кончилъ. Ростопчинъ все смотрѣлъ то на него, то на его сослуживцевъ. На лицѣ его то проступала улыбка, то оно дѣлалось серьезнымъ. Всѣ молчали. Вдругъ графъ поднялъ палецъ и, погрозивъ Булгакову, сказалъ:

— Ну, сознавайся!

Булгаковъ тоже улыбнулся и, сунувъ тетрадку въ карманъ, сказалъ:

— Виноватъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, давай сюда рукопись,—закричалъ графъ: — давай сюда, я знаю, что съ ней надо дѣлать. Она у меня въ Петербургъ поѣдетъ и перейдетъ на страницы исторіи.

Ростопчинъ не ошибся. Когда Тургеневъ напечаталъ этотъ діалогъ въ „Сынѣ“, его перевели въ англійскія газеты, а историки нашли, что Милорадовичъ и Мюратъ уподобляются здѣсь героямъ Иліады, сражаясь во время перемирія на словахъ. Только много лѣтъ спустя Булгаковъ печатно сознался въ своей шуткѣ.

Въ тотъ же день Константинъ получилъ два письма, Одно— отъ жены, другое — отъ отца. Жена писала ему, что скучаетъ. Что сестра живетъ съ нею въ домѣ отца, но отецъ не пускаетъ Вѣры на глаза. Мужъ Вѣры стоитъ въ лагерѣ подъ Тарутинымъ, и чѣмъ у нихъ все это кончится, она не знаетъ и боится думать. Иппокритовъ выздоровѣлъ и ходитъ съ перевязаннымъ лицомъ. У Василья Петровича закупили всѣхъ лучшихъ съ завода лошадей и заплатили за нихъ по триста рублей. Гораздо интереснѣе было письмо отца.

„Я говорилъ о тебѣ съ государемъ, — писалъ онъ. — Онъ очень перемѣнился, мало говоритъ и все читаетъ Библію. Въ его душѣ совершается какой-то переворотъ. Еще въ Финляндіи онъ сказалъ мнѣ, что одобряетъ твой образъ дѣйствій. Сегодня, говоря со мной, онъ сказалъ: — „Передай сыну, что онъ будетъ у меня виднымъ дѣятелемъ по освобожденію крестьянъ. Если онъ отпуститъ на волю свои души, я его только благословлю на этотъ подвигъ и укажу на него другимъ, какъ на примѣръ. Но я хочу, чтобъ онъ теперь, когда мы послѣдуемъ за французской арміей за границу,—былъ тамъ“. Вопреки мнѣнію всѣхъ, государь говоритъ, что онъ прогонитъ армію Наполеона за Парижъ и отплатитъ за оскверненіе московскихъ храмовъ только тогда, когда на той площади, гдѣ были казнены Людовикъ и Марія-Антуанетта, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ была гильотина,—поставитъ помостъ и тамъ отслужитъ благодарственный молебенъ за спасеніе Россіи и всей Европы. „А потомъ,—сказалъ государь:—мы вернемся въ отечество и освободимъ рабовъ“.

„То, что я тебѣ пишу,—заканчивалъ отецъ письмо: — между нами. Заклинаю тебя Богомъ, не говорить никому ни слова. Но скажу тебѣ одно: съ государемъ дѣлается что-то странное. Уже три раза онъ говорилъ мнѣ: „А когда устрою я все, на престолъ взойдетъ новый императоръ, а я буду въ сторонѣ частнымъ лицомъ наблюдать за общимъ ходомъ міровыхъ событій и чувствовать, что и моя доля трудовъ положена въ этой сокровищницѣ мира“.

Когда Константинъ кончилъ письмо, лицо его было мокро отъ слезъ. Въ тотъ же день онъ отвѣтилъ отцу:

„Я согласенъ исполнить волю государя и прикомандируюсь къ одному изъ полковъ. Завтра я буду просить отставки у графа“.

Онъ такъ и сдѣлалъ.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

I.

То, о чемъ когда-то смутно мечталъ Александръ, — совершилось. Русскія пушки были наведены на Парижъ и ждали только знака, чтобъ бомбардировать столицу, которая во всякомъ случаѣ была старѣе Москвы; Александръ смотрѣлъ съ высотъ на разстилавшуюся передъ нимъ долину Сены, на этотъ огромный городъ съ башнями Нотръ-Дамъ, куполомъ Инвалидовъ, колокольней св. Жака и Пантеономъ. При свѣтѣ утренней зари онъ казался прекраснымъ и женственнымъ. Къ нему такъ подходило названіе Лютеціи — это была красавица Европы. Вдали еле проступали синіе холмы, едва опушившіеся зеленью. Александръ смотрѣлъ на Парижъ съ такимъ же чувствомъ, какъ полтора года до того смотрѣлъ на Москву Наполеонъ. Онъ хотѣлъ привлечь милостями сердца населенія и мечъ войны замѣнить вѣткой оливы.

И вотъ насталъ этотъ вожделѣнный день, весенній, благоуханный, съ ароматомъ фіалокъ, съ первыми листьями въ рощахъ. Солнце брызнуло золотомъ и освѣтило ленту союзныхъ войскъ, блестящимъ потокомъ двигающуюся къ заставѣ предмѣстья Сенъ-Дени. Представители города, которыхъ тамъ ждалъ Наполеонъ и не дождался, здѣсь, въ Парижѣ, явились особой депутаціей, и Александръ сказалъ ей:

— Для меня во всей Франціи есть одинъ только врагъ. Онъ недостойно обманулъ меня, употребилъ во зло мое довѣріе, онъ нарушилъ всѣ данныя имъ клятвы, онъ внесъ въ мою страну самую возмутительную и беззаконную войну. Никакого мира съ нимъ я заключить не могу, но, повторяю, другихъ враговъ во Франціи у меня нѣтъ. И Франція и французы достойны уваженія, и я хочу только одного: имѣть возможность сдѣлать для нихъ добро. Французы, противъ которыхъ я бьюсь два года, мужественны и храбры. Я всегда готовъ оказать имъ все то, чего требуютъ законы справедливости. Передайте, господа, парижанамъ, что вступаю въ ихъ стѣны не врагомъ, и что отъ нихъ самихъ зависитъ, чтобы я сталъ ихъ другомъ. И въ третій разъ повторяю: скажите имъ, что у меня только одинъ врагъ— Наполеонъ.

Въ мягкомъ, меланхолическомъ Александрѣ послѣ двѣнадцатаго года впервые развилось чувство мести. Онъ поклялся отомстить Бонапарту и отомстилъ. Послѣ погибели французовъ при переправѣ черезъ Березину, когда жалкіе, голодные остатки арміи торопливо бѣжали на западъ, ему говорили: „Война кончена, вы можете заключить почетный миръ и заняться внутреннимъ переустройствомъ страны“. На это онъ отвѣтилъ:

— Или онъ, или я. Я посланъ Богомъ, чтобъ освободить Европу отъ злодѣя, и я освобожу.

И онъ медленно, шагъ за шагомъ, двигался съ союзниками впередъ. Наполеоновскія войска блистательно бились и подъ Лейпцигомъ и подъ Дрезденомъ. Сколько разъ союзники начинали говорить о мирѣ, но Александръ твердилъ неумолимо:

— Или онъ, или я.

Въ самую послѣднюю минуту, когда уже слѣдовало садиться на коней и вступать въ Парижъ, отъ Наполеона пріѣхалъ Коленкуръ съ предложеніемъ перемирія.

— Я хочу спокойствія Европы, — отвѣтилъ Александръ:—и потому доведу дѣло до конца, не входя ни въ какіе переговоры.

Тогда Коленкуръ не безъ язвительности замѣтилъ:

— Итакъ, союзные монархи занимаются сверженіемъ престоловъ? Вѣдь это идеалъ революціонеровъ! Вѣдь Наполеонъ, какъ императоръ, признанъ ими же.

— Мы хотимъ прочнаго мира, — отвѣтилъ Александръ: — а человѣкъ, опустошившій Европу отъ Москвы до Кадикса, не можетъ понимать, что такое миръ.

Былъ восьмой часъ утра, когда государь сѣлъ на сѣрую лошадь и тронулъ ее. За нимъ двинулась вся свита. Красный чепракъ и красныя кобуры царскаго сѣдла горѣли золотомъ. Къ нему присоединился прусскій король. Впереди шла гвардейская прусская кавалерія и наша легкая. Въ свитѣ государей было до тысячи генераловъ. Далѣе шли гренадеры, кирасиры, артиллерія.

Государь смотрѣлъ счастливо и спокойно вокругъ. Подозвавъ Ермолова, онъ сказалъ:

— Ну, что теперь, Алексѣй Петровичъ, скажутъ въ Петербургѣ? Вѣдь было время, когда у насъ, возвеличивая Наполеона, считали меня за простака?..

— Не знаю, что скажутъ въ Петербургѣ, — отвѣтилъ Ермоловъ: — но знаю, что ни одинъ монархъ не рѣшился бы сказать своему подданному то, что я сейчасъ удостоился слышать отъ вашего величества.

Съ балконовъ висѣли бѣлыя скатерти; окна, крыши—все было полно зрителями. Блестящій кортежъ вошелъ въ большія старинныя ворота и повернулъ направо, внизъ, но круглой линіи широкихъ бульваровъ съ высокими домами изъ темнаго камня. Здѣсь энтузіазмъ народа былъ несомнѣненъ. Вокругъ Александра толпились, хватались за его стремена, обнимали колѣни. Всюду раздавались крики:

— Vive Alexandre! Vivent les russes!

Чѣмъ далѣе подвигались войска къ Елисейскимъ полямъ, тѣмъ больше чувствовался энтузіазмъ. Но тутъ уже въ толпѣ явились подосланныя бурбонами фигуры съ бѣлыми кокардами на шляпахъ. Онѣ кричали:

— А bas le tyran! Vivent les Bourbons!

Но народъ менѣе ловилъ эти крики, чѣмъ Александръ. Про тирана Наполеона онъ, пожалуй, готовъ былъ забыть, но къ Бурбонамъ особой любви все же не чувствовалъ.

— Однако партія роялистовъ сильна, — сказалъ Александръ королю прусскому, услышавъ эти крики.

Какъ ему пришлось потомъ каяться въ этомъ, когда онъ узналъ лично, что такое Людовикъ XVIII!

На площади начался смотръ. Свита остановилась, и войска церемоніальномъ маршемъ пошли мимо. Очаровательныя парижанки взбирались на сѣдла къ офицерамъ, чтобы получше видѣть Александра, и государь съ улыбкой смотрѣлъ на это. Что бы сказалъ его отецъ, видя такое отступленіе отъ дисциплины!

Въ самый разгаръ смотра къ государю пробрался какой-то человѣкъ съ ружьемъ въ рукахъ и нацѣлился въ него. Ружье выбилъ у него изъ рукъ Михайловскій (будущій историкъ) и схватилъ его за шиворотъ.

— Оставь его, оставь его!—сказалъ государь.

Михайловскій отпустилъ воротникъ неизвѣстнаго, и тотъ

скрылся въ толпѣ.

Александръ зналъ, что на него готовится покушеніе. Онъ зналъ, что положено взорвать Елисейскій дворецъ, и поэтому остановился въ домѣ Талейрана. И это не было отдыхомъ послѣ многотруднаго пути. Едва войдя и переодѣвшись, Александръ уже отправился открывать собраніе, которое должно было рѣшить, какое правительство будетъ во Франціи.

Государь открылъ собраніе сдержанной, осторожной рѣчью. Онъ сказалъ, что для союзниковъ безразлично, кто явится представителемъ власти во Франціи: будетъ ли это регентство императрицы Маріи-Луизы, царствованіе шведскаго Бернадота, или возстановленіе династіи Бурбоновъ—лишь бы это правительство было охотно воспринято народомъ.

Это Александру было безразлично. Важно было, чтобъ только не царствовалъ Наполеонъ.

Вопросъ о Наполеонѣ прошелъ единогласно. Одинъ изъ членовъ собранія даже такъ характеризовалъ Бонапарта: „Это уже трупъ, онъ только еще не началъ гнить“.

Былъ поставленъ вопросъ:—кто же можетъ замѣнить низверженнаго императора?

Единогласно рѣшили возстановленіе династіи Бурбоновъ. Александръ сказалъ, что не союзникамъ возводить на престолъ эту династію, пусть кто-нибудь возьметъ на себя принципъ этого дѣла. Талейранъ взялся—и провелъ.

Сенатъ учредилъ временное правительство и лишилъ Наполеона престола. Александръ заявилъ, что онъ настаиваетъ на сильныхъ и либеральныхъ учрежденіяхъ, которыя были бы достойны истиннаго прогресса. Главное, онъ хотѣлъ обезпечить свободу Франціи.

Все наше офицерство, вся молодая гвардія пришла въ восторгъ отъ словъ государя. „Онъ настаиваетъ на конституціи Франціи! Когда мы вернемся въ Россію, — онъ тѣмъ паче введетъ ее у насъ!“

Коленкуръ снова появился посломъ низверженнаго императора. Но его миссія не имѣла успѣха.

— Я не питаю никакой злобы противъ Наполеона,—сказалъ Александръ. — Онъ несчастенъ. И съ настоящей минуты я прощаю ему все то зло, что онъ сдѣлалъ для Россіи. Но Европа нуждается въ покоѣ. А пока онъ тутъ — покоя не будетъ. Это рѣшеніе неизмѣнно. Пусть онъ требуетъ лично для себя, чего угодно: мы дадимъ ему любую резиденцію. Если онъ хочетъ принять мою руку—я ему ее протягиваю,—пусть онъ ѣдетъ въ Россію, его ожидаетъ превосходный пріемъ. Я даю въ этомъ отношеніи примѣръ для всей остальной Европы. Убѣдите его, что это необходимо. Мы его устроимъ такъ, какъ онъ того заслуживаетъ, какъ человѣкъ столь же великій, сколько и несчастный.

25 марта Наполеонъ подписалъ свое отреченіе.

„Вслѣдствіе заявленія союзныхъ державъ (значилось въ этомъ документѣ), что императоръ Наполеонъ является единственнымъ препятствіемъ для возстановленія европейскаго мира, императоръ Наполеонъ, вѣрный своей присягѣ, объявляетъ, что онъ отказывается за себя и за своихъ наслѣдниковъ отъ престоловъ Франціи и Италіи,—ибо нѣтъ такихъ личныхъ жертвъ, не исключая даже жизни, которыми онъ не поступился бы ради блага Франціи“.

Итакъ, клятва Александра была исполнена—„злодѣй“ низложенъ. И все же среди шума Парижа, среди восторговъ толпы, упоенія побѣдой, его душа жаждала уединенія. Онъ хотѣлъ молиться, говѣть. Противъ дома Талейрана, черезъ улицу, устроили православную церковь. Проѣздъ по улицѣ закрыли, и государь могъ проходить утромъ и вечеромъ отъ себя на службу безъ особаго затрудненія. Съ отреченіемъ Наполеона, отъ него отпалъ страхъ снова вести войска въ бой и снова проливать кровь. Онъ могъ сосредоточиться и покаяться.

Ему хотѣлось, чтобъ то же сдѣлали и войска, очистившись отъ пролитія крови. Онъ запретилъ офицерамъ посѣщать театры и объявилъ всеобщее говѣнье.

Въ день Пасхи, которая пришлась 29 марта, исполнилась въявь другая мечта Александра: онъ поставилъ амвонъ на мѣстѣ казни Людовика ХVI, и хоръ пѣвчихъ всѣхъ полковъ огласилъ небывалыми напѣвами площадь передъ Тюильери. Государь писалъ Голицыну:

„ ...И я думалъ: по неисповѣдимой волѣ Провидѣнія изъ холодной сѣверной отчизны привелъ я сюда мое православное русское воинство для того, чтобы среди иноплеменниковъ, столь нагло еще недавно наступавшихъ на Россію, въ ихъ великой столицѣ, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ пала царственная жертва народнаго бунта, принести общую очистительную, торжественную молитву Вседержителю. Сыны сѣвера совершили тризну по королѣ французовъ! Русскій царь вмѣстѣ съ подданными молился и какъ бы освящалъ окровавленное мѣсто пораженной царской жертвы".

Французы, какъ католики, были поражены впечатлѣніемъ службы и пошли цѣловать крестъ наравнѣ съ православными.

Одновременно совершилось три событія: Наполеонъ выѣхалъ на Эльбу, императрица Марія-Луиза уѣхала въ Вѣну, а третій претендентъ на престолъ Франціи, Людовикъ XVIII, пріѣхалъ изъ Дувра въ Кале. Вотъ тутъ-то и явилось на сцену одно изъ самыхъ горькихъ разочарованій Александра.

Бурбонская династія была ему безразлична. Но онъ видѣлъ въ ней священный отпрыскъ стараго королевскаго древа, онъ полагалъ, что при помощи короля улягутся всѣ политическія страсти страны, и конституціонное правленіе внесетъ миръ и порядокъ. Онъ зналъ, что новый король всецѣло ему обязанъ трономъ, что, не настой онъ на томъ, чтобы Наполеонъ былъ удаленъ отъ власти, онъ правилъ бы до сихъ поръ Франціей. Ему и въ голову не приходило, съ какимъ человѣкомъ ему придется имѣть дѣло.

Ожирѣвшій не по годамъ, туповатый Людовикъ былъ встрѣченъ на французской почвѣ генералъ-адъютантомъ, который передалъ ему письмо Александра. Въ немъ императоръ совѣтовалъ быть поборникомъ либеральныхъ идей и, возвысивъ армію, даровать странѣ свободныя учрежденія. Людовикъ прочелъ письмо, сказалъ нѣсколько общихъ туманныхъ фразъ, въ сущности, не давъ никакого отвѣта. Тогда Александръ рѣшился самъ выѣхать къ нему въ Компіенъ. Людовикъ принялъ его весьма офиціально, предложилъ ему стулъ, самъ сѣлъ въ кресло, сонно выслушалъ все, что изложилъ ему императоръ, и опять ничего не отвѣтилъ путнаго. Онъ сказалъ, что надо положиться на Промыселъ, и что онъ долженъ стоять на стражѣ законности, разъ ему дали власть въ руки.

Александръ никогда не забывалъ обидъ. Рыцарь по натурѣ, онъ требовалъ рыцарства и отъ другихъ. Людовикъ XVIII сразу потерялъ въ его глазахъ, что, конечно, ухудшило положеніе французскаго короля.

— Онъ меня принялъ такъ, — разсказывалъ императоръ:— точно меня окатили ушатомъ холодной воды. Онъ боленъ и дряхлъ, долженъ сидѣть въ креслахъ. Но онъ могъ догадаться велѣть принести другое кресло. Онъ принялъ меня такъ, словно возвращалъ мнѣ утраченный престолъ, а не я ему. Онъ разыгралъ роль Людовика XIV въ эпоху его наибольшаго могущества. Мы, сѣверные варвары, вѣжливѣе французовъ.

Нетактичность Людовика еще рѣзче сказалась на обѣдѣ, который онъ далъ Александру и королю прусскому. Онъ первый сѣлъ на почетное мѣсто, а когда Александру подали блюдо первому, онъ сердито воскликнулъ:

— А moi s'il vous plait!

Людовику не нравилось, что государь нѣсколько разъ бывалъ у женъ Наполеона — королевы Гортензіи и императрицы Жозефины. Среди общества, собиравшагося у нихъ, онъ, не стѣсняясь, говорилъ о Бурбонахъ:

— Эти господа не сумѣютъ прочно утвердиться.

Вскорѣ на парижскомъ горизонтѣ появилась m-me Сталь. Популярность ея среди либеральныхъ политическихъ кружковъ была огромная. Съ Александромъ она была уже знакома: два года назадъ она посѣтила Петербургъ и была очарована императоромъ. И теперь, открывъ весенній сезонъ блестящимъ раутомъ, она созвала весь цвѣтъ Парижа. Александръ принялъ ея приглашеніе и тоже пріѣхалъ. Тутъ онъ широко развернулъ свои политическіе идеалы.

— Меня французы не поняли и не поддержали, — говорилъ онъ. — Я хочу широкихъ либеральныхъ реформъ, между тѣмъ ваша печать раболѣпствуетъ, — а Бурбоновъ прежніе уроки не исправили, потому что они по своей природѣ неисправимы.

Его съ благоговѣніемъ слушали, особенно русскіе. Константинъ Новоскольцевъ писалъ своей женѣ въ Россію:

„Наконецъ звѣзда свободы загорѣлась надъ нашей бѣдной страной. Государь на вечерѣ у m-me Сталь сказалъ:

„— На будущемъ конгрессѣ я подниму вопросъ объ уничтоженіи рабства. А чтобы за мною, главою страны, гдѣ процвѣтаетъ рабство, признали право требовать его уничтоженія, я съ Божьей помощью уничтожу его у себя во время моего царенія!

„Да, онъ такъ и сказалъ:

„— Avec l'aide de Dieu, le servage sera aboli sous mon gouvernement même!“

(Продолженіе слѣдуетъ).

Niva-1911-11-cover.png

Содержание №11 1911г.: ТЕКСТЪ. Сфинксъ. Одна изъ легендъ русской исторіи. П. П. Гнѣдича.—Изъ новыхъ стихотвореній Д. Ратгауза.—Часы съ будильникомъ. Разсказъ изъ духовнаго быта. И. Н. Потапенко. — Радій и научныя послѣдствія его открытія. Очеркъ Ж. Данича. — Бюджетныя пренія въ Гос. Думѣ (Вопросы внутренней жизни).—Пожаръ въ кинематографѣ на ст. Бологое.—Къ рисункамъ.—„Ужасы“.—Заявленіе.—Объявленія.

РИСУНКИ. Этюдъ.—Выставка картинъ московскихъ любителей-коллекціонеровъ (14 рисунковъ),—Король Фридрихъ предъ умершей св. Елисаветой.—Лабораторія Маріи Кюри въ Парижѣ (1 портретъ и 4 рисунка). — „19 февраля 1861 г.“. Крестьяне-члены Г. Думы во главѣ съ предсѣдателемъ А, И. Гучковымъ и товарищами предсѣдателя кн. В. М. Волконскимъ и М. Я. Капустинымъ, и предсѣдатель Совѣта министровъ П. А. Столыпинъ на открытіи памятнику Царю-Освободителю.—Пожаръ кинематографа на ст. Бологое (2 рисунка).—Ѳ. П. Чумаковъ.

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій Л. А. Мея“ кн. 2.

г. XLII. Выданъ: 12 марта 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.