Сфинксъ 1911 №7

From Niva
Jump to: navigation, search

Сфинксъ.

Одна изъ легендъ русской исторіи. П. П. Гнѣдича..

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

I.

1911-07-elements-bukvica-v.png
ъ августѣ 1812 года по одной изъ южныхъ дорогъ Финляндіи двигался кортежъ, совершенно необычный для этой страны. То была группа русскихъ офицеровъ, изъ которыхъ большинство носило генеральскую форму. Въ фуражкахъ и треуголкахъ, сюртукахъ и мундирахъ, имѣвшихъ покрой фрака, они шли по гладкой, вьющейся змѣйкой, дорогѣ. Сзади вели на поводу ихъ лошадей. Всадники устали отъ долгаго сидѣнія въ сѣдлѣ и захотѣли размять ноги.

Конецъ лѣта былъ очаровательный, какъ это часто бываетъ на сѣверѣ. Прозрачный воздухъ былъ такъ чистъ и свѣжъ, что отдаленные лѣса и пригорки рисовались ясно и четко. По блѣдно-голубому небу плыли бѣлыя дутыя облака. Поля были сплошь покрыты лиловымъ ковромъ цвѣтущаго вереска. Отъ деревянныхъ сѣноваловъ, разбросанныхъ вдоль дороги, тянуло душистымъ сѣномъ, только-что двѣ недѣли назадъ туда сложеннымъ. Вчерашній дождь омылъ зелень березъ, ольхъ, елей и сосенъ, и онѣ густыми сочными пятнами зеленѣли вокругъ. Все напоминало нетронутую, дѣвственную природу: зайцы то и дѣло перебѣгали дорогу; на широкомъ лугу ясно вырисовывалась фигура приземистаго лося; въ сосновыхъ рощахъ щелкали на деревьяхъ векши и съ любопытствомъ черными глазками поглядывали на путниковъ. Сороки кое-гдѣ сидѣли на заборахъ и звонко верещали. Мелкій, но сытый скотъ пасся на пастбищахъ, —и нигдѣ не было видно ни пастуховъ ни собакъ.

Внимательный взглядъ проѣзжаго могъ бы безъ особеннаго труда отмѣтить центральную фигуру двигавшагося по дорогѣ кортежа. Это былъ стройный человѣкъ лѣтъ тридцати-пяти, бѣлокурый, съ небольшими бачками на щекахъ, одѣтый въ черный походный сюртукъ, обшитый краснымъ кантомъ. На головѣ его была высокая неуклюжая фуражка, на ногахъ — сапоги со шпорами. Онъ шелъ, оживленно разговаривая съ какимъ-то генераломъ въ иностранной формѣ. Генералъ держался почтительно и внимательно вслушивался въ слова собесѣдника, какъ бы стараясь запомнить каждое его выраженіе. Иногда генералъ задавалъ вопросы, и, несмотря на всю ихъ историческую важность, получались немедленно ясные и опредѣленные отвѣты.

— Но, ваше величество, —говорилъ онъ: —вы три года назадъ подтвердили прежнюю конституцію Финляндіи.

Спутникъ посмотрѣлъ на него своими печальными голубыми глазами.

— Да, — сказалъ онъ: — на сеймѣ въ Борго я сказалъ, что даю представителямъ финскаго народа новое доказательство моихъ намѣреній касательно блага ихъ родины. Я обѣщалъ сохранить ихъ конституцію и основные законы...

Разговоръ шелъ на французскомъ языкѣ, и говорившій именно сказалъ такъ:

— J'ai promis de maintenir leurs constitution, leurs lois fondamentales.

Генералъ одобрительно наклонилъ голову.

— Я сказалъ, — продолжалъ его собесѣдникъ: — что этотъ сеймъ долженъ составить эпоху въ политической исторіи страны, — такъ какъ моя задача—пополнить прежнія права, и не на основаніи права завоевателя, — а на основаніи того, что диктуется чувствомъ любви.

— Если бы всѣ завоеватели были подобны вамъ, ваше величество! —воскликнулъ генералъ.

— Я люблю эту страну, — прервалъ его государь. — Въ ней есть что-то спокойное, тихое, умиротворяющее. Въ жителяхъ есть какое-то стихійное убѣжденіе въ своихъ правахъ. Я подарилъ имъ Выборгскую губернію, приблизивъ такимъ образомъ ихъ границу къ самому Петербургу. Я хочу вѣрить въ будущее этой окраины.

Генералъ на минуту запнулся, какъ бы соображая, нужно ли то говорить, что онъ намѣревался сказать, —но потомъ, пересиливъ свое сомнѣніе, проговорилъ:

— Ваше величество очень популярны здѣсь, — но особыхъ симпатій къ русскимъ со стороны финляндцевъ едва ли возможно ожидать.

Государь слегка улыбнулся.

— О, я отлично знаю, — сказалъ онъ: — что имъ не за что насъ любить. Для нихъ мы—пока только солдаты-завоеватели. Со шведами ихъ связываютъ пятисотлѣтнія сношенія. Но отъ насъ будетъ зависѣть, чтобъ они привязались къ намъ, потому что, правду говоря, шведы играютъ здѣсь такую же роль, какъ бароны въ остзейскихъ провинціяхъ.

Они съ минуту шли молча. Потомъ государь, искоса взглянувъ на своего спутника, спросилъ:

— Такъ вы говорите, я здѣсь популяренъ?

— Несомнѣнно, ваше величество.

— Дарованіе Выборгской губерніи, конституціи и всѣхъ старыхъ правъ произвело благопріятное впечатлѣніе?

— Несомнѣнно. Удивительнѣе всего то, что русскіе, жившіе возлѣ Выборга, приняли это присоединеніе съ удовольствіемъ.

Улыбка снова мелькнула на губахъ государя.

— Вѣроятно, предпочитаютъ здѣшнихъ ленсмановъ нашимъ исправникамъ, —сказалъ онъ. —Но я вообще замѣтилъ, что въ этотъ мой пріѣздъ населеніе какъ будто относится ко мнѣ радушнѣе, чѣмъ прежде. Или это мнѣ кажется?

— Популярность ваша, повторяю, здѣсь огромна... для завоевателя, —шутливо добавилъ генералъ. —Хотя никто не разсчитывалъ видѣть васъ здѣсь именно теперь, во время войны, когда войска непріятеля идутъ къ Москвѣ.

Брови государя дрогнули

— Что же, — спросилъ онъ: — быть-можетъ, найдутся такіе, что смотрятъ на мою поѣздку, какъ на partie de plaisir, какъ на желаніе отдохнуть отъ грустныхъ сообщеній курьеровъ съ поля военныхъ дѣйствій? Но вѣдь надо же мнѣ было обезпечить Балтійское море и усилить свои войска шведскими. Личное свиданіе всегда лучше самыхъ лучшихъ дипломатическихъ нотъ, которыя обладаютъ черепашьей скоростью. И я очень радъ, что видѣлся съ наслѣдникомъ шведскаго престола въ Або. Съ согласія его, я перевожу здѣшнія войска, назначенныя въ помощь Швеціи для войны съ Норвегіей, — перевожу ихъ на ту сторону залива для прикрытія Петербурга, если Наполеону вздумается двинуть армію къ сѣверу.

Государь слегка оглянулся назадъ и, сдѣлавъ жестъ лѣвой рукой, остановился. Сзади засуетились, быстро подтянули конямъ отпущенныя подпруги и подвели двухъ лошадей — рыжую и сѣрую. Государь привычнымъ жестомъ положилъ руку въ бѣлой перчаткѣ на холку, вложилъ ногу въ стремя и, легко оттолкнувшнсь, очутился въ сѣдлѣ. Генералъ сдѣлалъ это съ меньшей ловкостыо и въ два пріема перекинулъ ногу: онъ былъ тученъ и, должно-быть, въ послѣднее время мало ѣздилъ верхомъ.

— А что говорятъ здѣсь о войнѣ? —спросилъ государь, какъ бы продолжая прерванный разговоръ и пуская лошадь легкой рысью.

— Здѣсь были удивлены, — уклончиво отвѣтилъ собесѣдникъ: — что была допущена переправа наполеоновскихъ войскъ черезъ Нѣманъ, и что война вмѣсто наступательной стала оборонительной.

Александръ качнулся на сѣдлѣ, —точно этимъ движеніемъ хотѣлъ выразить недовольство и удивленіе.

— Недальновидны здѣшніе политики! —замѣтилъ онъ.

Генералъ наклонилъ голову и ждалъ дальнѣйшаго.

— Да, —продолжалъ государь: —со временъ Петра I мы не вели оборонительной войны. Всегда наши войска бились въ Турціи, Италіи, Германіи. И посмотрите, до чего непопулярны были эти войны! При малѣйшихъ неудачахъ обвиняли правительство, что война ведется противъ желанія народа, что она ни на что никому не нужна и составляетъ только развлеченіе для правителей.

Онъ рѣзко посмотрѣлъ на генерала, какъ бы выжидая одобренія. Тотъ наклонилъ голову въ знакъ согласія.

— Борьба съ Нанолеономъ—это не шутка, —продолжалъ государь. —Тутъ на карту поставлено все. Необходимо было привлечь все населеніе къ участію въ этой ужаснѣйшей изъ войнъ. Когда дерутся и гибнутъ гдѣ-то тамъ, далеко за границей государства, —всѣмъ кажется война чѣмъ-то не близкимъ, какой-то отдаленной грозой, которая проходитъ стороною. Но когда воочію житель видитъ разграбленныя деревни, потоптанныя поля и горящіе города—тогда онъ начинаетъ ясно понимать весь ужасъ того, во что вовлечена родина, и тогда открыто высказывается самъ, чтб дѣлать: оканчивать войну или продолжать ее. У меня здѣсь, въ Петербургѣ, три четверти военнаго состава за немедленный миръ. Ближайшіе мои друзья жужжатъ мнѣ объ этомъ въ уши. Никто не вѣритъ въ возможность побѣды. По мнѣ извѣстно, что тамъ—въ Москвѣ и Смоленскѣ—царствуетъ другое настроеніе...

Онъ пріостановилъ лошадь, глубоко вздохнулъ живительнымъ, прохладнымъ воздухомъ и продолжалъ:

— Война—величайшее изъ золъ, —это бичъ, посланный человѣчеству Провидѣніемъ. Я ненавижу войну каждой фиброй моего существа. Но разъ меня вовлекли въ нее — я оружія не сложу!

Онъ выпрямился въ сѣдлѣ, сжалъ колѣнями бока лошади и натянулъ поводъ. Та запрядала ушами, непривычная и къ новому всаднику и къ его своеобразной привычкѣ держать повода, и остановилась, слегка скосившись на лѣвое стремя, возлѣ котораго шпора больно прижималась къ ея боку.

— Я не сложу оружія, пока хоть одинъ французъ останется въ моихъ владѣніяхъ, — сказалъ онъ; — чего бы мнѣ это ни стоило, какихъ бы жертвъ ни нужно было принести...

Генералъ удивленно смотрѣлъ на царя: онъ не понималъ, какъ можно быть настолько откровеннымъ съ совершенно незнакомымъ человѣкомъ, который былъ представленъ ему только наканунѣ, и внутреннихъ качествъ котораго онъ не зналъ. Но онъ не чувствовалъ, что это былъ самый простой пріемъ распространять въ обществѣ тѣ идеи, господствованіе которыхъ царь желалъ. Ему хорошо было извѣстно, какъ всѣ его собесѣдники потомъ сотни разъ всюду повторяли его слова, записывали ихъ, считали себя счастливыми тѣмъ, что дѣлались сопричастными государственнымъ предположеніямъ величайшаго изъ властителей Европы. Они не знали одного—что то же самое много разъ, по два, по три раза въ день, говорится государемъ разнымъ собесѣдникамъ...

— Сколько ночей я провелъ безъ сна, — продолжалъ Александръ, трогая лошадь шагомъ: — сколько ночей въ тяжелыхъ, напряженныхъ размышленіяхъ о томъ, какъ бы осуществить завѣтное желаніе—навсегда уничтожить на землѣ пролитіе крови. Я мечтаю созвать всѣхъ коронованныхъ особъ для составленія Священнаго Союза, —его судъ будетъ разбирать всѣ недоразумѣнія между державами и предотвращать войны. Но все это въ будущемъ, если намъ поможетъ Господь, а пока — надо биться до послѣдняго изнеможенія, не щадя жизни.

Онъ пустилъ лошадь галопомъ, и вся кавалькада поднялась на пригорокъ, гдѣ ютился финскій поселокъ, —сѣрый, заброшенный, съ кривыми изгородями и закоптѣвшей баней. Босоногая дѣвчонка въ рубашкѣ выше колѣнъ, сѣроглазая, съ жидкими космами свѣтлыхъ волосъ, удивленно смотрѣла изъ-за камня на проѣзжавшихъ. Государь бросилъ ей серебряный цѣлковый. Онъ ударился о гранитъ и отскочилъ въ траву. Дѣвочка его не подняла и все такъ же безъ робости, но съ изумленіемъ смотрѣла на золотыя эполеты.

— Отчего у нея черный ротъ и губы? —спросилъ государь.

— Чернику ѣла, должно-быть, — сообразилъ подъѣхавшій полковникъ.

Царь кивнулъ ей головой, и всѣ поѣхали дальше. Кромѣ дѣвчонки во всемъ поселкѣ никого не было.

II.

„Пролитіе крови“ было кошмаромъ для императора Александра. Нѣжный, мягкій, отзывчивый, онъ цѣнилъ человѣческую жизнь, —и еще мягче, теплѣе относился къ людямъ, послѣ внезапной трагической кончины его отца 2 марта 1801 года. Восторгъ, охватившій населеніе но вступленіи его на престолъ, не искупилъ въ его душѣ того потрясенія, которое онъ испыталъ въ ужасную для него ночь. Съ этихъ поръ онъ сталъ смотрѣть на царскій вѣнецъ, какъ на испытаніе, доставшееся ему по волѣ рока. Вѣчно занятой дѣлами. онъ не любилъ, органически не могъ оставаться на одномъ мѣстѣ. Его все время влекла потребность къ передвиженію. Ни одинъ государь до него, даже Петръ Великій, не проѣздилъ столькихъ сотенъ тысячъ верстъ, какъ императоръ Александръ I. Петра мы видимъ то въ Архангельскѣ, то въ Саардамѣ, то въ Парижѣ, то подъ Полтавой, то въ Финляндіи, то въ Турціи. Но когда онъ велъ внутреннія преобразованія, то сидѣлъ на мѣстѣ подолгу. Александръ I исколесилъ всю Россію, заѣзжалъ даже въ Западную Сибирь, —былъ и въ Вѣнѣ, и въ Парижѣ, и въ Берлинѣ, и въ Брюсселѣ, и въ Прагѣ. Онъ самъ открывалъ парламентскія засѣданія въ Финляндіи и Польшѣ, лично объяснялся съ королями, императорами и дипломатами. И всѣ эти концы по безконечной Россіи были совершены имъ при самыхъ неблагопріятныхъ условіяхъ дорожнаго сообщенія. Тогда даже шоссе еще не было у насъ извѣстно, —а шли широкіе почтовые тракты, невозможные въ распутицу, особенно въ южной полосѣ, на Украйнѣ. Въ своей коляскѣ на высокомъ ходу, иногда въ высокой каретѣ, куда надо было взбираться по разсыпающейся въ ступеньки складной лѣстницѣ, четверкой, съ неизмѣннымъ кучеромъ Ильей, носился онъ съ головокружительной быстротой изъ города въ городъ. Точно невѣдомая сила влекла его двигаться все дальше и дальше—черезъ рѣки, рвы, ручьи, лѣса и поля. Онъ казался неутомимымъ. Воздержанный на пищу, — ѣвшій всего одинъ разъ въ день, пившій только одно красное вино, —онъ точно готовилъ себя къ долгой жизни анахорета. При каждомъ удобномъ случаѣ онъ говорилъ, какъ тяжело стоять во главѣ правленія, и какое счастье—отойти отъ престола и докончить свои дни частнымъ человѣкомъ.

Уже въ двѣнадцатомъ году у него ясно обозначился этотъ идеалъ. Ужасная война захватывала его, —и въ минуты, когда надо было показать свою силу воли, онъ ее показывалъ. Когда, въ началѣ года, Сперанскій, предвидя неизбѣжность кровавой развязки, сталъ настаивать на примиреніи съ Наполеономъ, хотя бы для этого пришлось учредить правленіе семибоярщины, а Александру отрѣчься отъ престола, —императоръ вдругъ изъ кроткаго друга своего министра выросъ въ самостоятельнаго монарха. Сперанскій думалъ, что Александръ испугается страшнаго призрака войны, перенесенной въ самыя нѣдра Россіи, но вдругъ встрѣтилъ такой отпоръ, долженъ былъ дать такое объясненіе, которое вызвало временное соображеніе: а не разстрѣлять ли Сперанскаго въ двадцать-четыре часа?

Это было еще 17 марта, за три мѣсяца до войны. Императоръ съ сокрушеніемъ сказалъ одному изъ своихъ приближенныхъ:

— Сперанскаго придется отдалить отъ столицы. Онъ самъ ускорилъ свое паденіе.

И на вопросъ собесѣдника, что именно осмѣлился сказать Сперанскій въ разговорѣ съ Александромъ, —государь съ горечью и сердечной болью сказалъ:

— На мой вопросъ о томъ, участвовать ли мнѣ лично въ предстоящей войнѣ, то-есть, принять ли главное командованіе, — онъ имѣлъ дерзость нарисовать передо мной всѣ воинскія доблести и таланты Наполеона и предложилъ собрать Думу, которой и предоставить веденіе войны. Но развѣ имѣю я право самовольно отказаться отъ врученной мнѣ власти?

Но рѣшеніе разстрѣлять Сперанскаго — кстати сказать, за все время царствованія Александра не было совершено ни одной смертной казни — скоро смѣнилось въ душѣ государя тихой грустью. Онъ цѣнилъ умъ и способности своего государственнаго секретаря — и назначилъ ему прощальное свиданіе. Два часа пробылъ онъ въ кабинетѣ царя и вышелъ оттуда въ великомъ смущеніи. А вслѣдъ ему взволнованный Александръ говорилъ:

— Еще разъ прощайте, Михаилъ Михайловичъ!

Что было на этой аудіенціи—никто не знаетъ. Когда близкіе спрашивали объ этомъ Сперанскаго, онъ говорилъ:

— Вѣдаетъ это единый судья между нами—Богъ.

Въ другое время Александръ назначилъ бы слѣдствіе для провѣрки всѣхъ свѣдѣній, чтб ему были доставлены объ измѣнѣ Сперанскаго. Но наканунѣ войны объ этомъ нечего было и думать. Императоръ игралъ слишкомъ большую игру: —„Je Joue gros jeu“, —какъ говорилъ онъ, чтобы останавливаться на „измѣнѣ“ человѣка, который измѣнилъ болѣе ему, какъ другу, чѣмъ государству.

Сперанскій несомнѣнно зналъ изъ частыхъ бесѣдъ съ государемъ, какъ тяготитъ его власть, и зналъ, что онъ ждетъ только случая, когда возможно будетъ отойти отъ нея... Но онъ своимъ сухимъ, систематическимъ, семинарскимъ умомъ не понялъ одного: что именно въ минуту опасности государь не уйдетъ. Это и погубило государственнаго секретаря.

Теперь, когда, сидя на рыжей лошади, Александръ говорилъ, что три четверти близкихъ къ нему людей противъ войны, —ему припомнился проектъ сосланнаго Сперанскаго.

„Хороша была бы Россія, если бъ теперь, перепугавшись движенія съ Смоленску, она заключила съ Наполеономъ миръ! “ — подумалъ онъ

— А вы не думаете, ваше величество, — вдругъ заговорилъ генералъ, какъ бы идя въ тонъ его мыслямъ: — что Наполеонъ можетъ двинуться къ Петербургу?

Александръ посмотрѣлъ на него

— А вы какъ думаете? — спросилъ онъ.

— Геній Наполеона изобрѣтателенъ, — уклончиво отвѣтилъ тотъ.

— А скажите, —спросилъ послѣ небольшого молчанія императоръ: — какъ по-вашему: занятіе столицы является ли концомъ кампаніи?

— Такъ принято думать.

— Всѣ дѣла и драгоцѣнности могутъ быть вывезены изъ столицы, —сказалъ Александръ. —Вы знаете, чего мнѣ особенно жаль? Фальконетовскаго памятника Петру. Я такъ люблю его. Я готовъ былъ бы отправить эту статую въ Петрозаводскъ, —только бы она не досталась въ руки непріятеля.

— А какія извѣстія приходятъ отъ главнокомандующаго? — спросилъ генералъ.

— Я давно не получалъ никакихъ, — вѣроятно, серьезнаго ничего нѣтъ, —отвѣтилъ императоръ. —Во всякомъ случаѣ ясно одно: чѣмъ дальше будетъ подвигаться Наполеонъ внутрь Россіи, тѣмъ менѣе онъ можетъ разсчатывать на заключеніе мира. Едва ли это входило въ его стратегическіе планы.

— Я думаю, пребываніе ваше при арміи подняло бы духъ войска, —сказалъ генералъ.

Александръ прямо посмотрѣлъ ему въ лицо.

— Для того, чтобы быть главнокомандующимъ надъ арміей, — сказалъ онъ: — нужно имѣть таланты полководца, — а у меня ихъ нѣтъ, къ несчастью. Я не имѣю намѣренія скрывать это и говорю открыто. Это вина не моя. Если бы меня послали въ армію Суворова и Румянцева, и я тамъ на мѣстѣ получилъ бы должное воспитаніе, —быть-можетъ, судьба Россіи сложилась бы иначе. Но я росъ подъ сѣнью двора... A l'ombre d'une cour, — повторилъ онъ, опустивъ голову.

— Но народъ васъ любитъ, ему нѣтъ дѣла до талантовъ Наполеона, —сказалъ его собесѣдникъ.

Государь поднялъ голову.

— Что жъ изъ этого? — спроcилъ онъ. — Я готовъ вѣрить въ эту любовь. И если во мнѣ нѣтъ способностей водить войска въ огонь битвы, то у меня хватитъ мужества и силы воли, чтобы не погрѣшить противъ народа при настоящемъ страшномъ кризисѣ. Если народъ сумѣетъ не струсить нашествія двунадесяти языковъ—только не испугаться—мы побѣдимъ. Надо, не останавливаясь, жертвовать всѣмъ и не падать духомъ, —тогда побѣда, я увѣренъ, будетъ на нашей сторонѣ.

И онъ поднялъ глаза къ свѣтлому финскому небу. Эти голубые, добрые, близорукіе глаза были одного цвѣта съ небеснымъ сводомъ. Въ нихъ была вѣра. Но, кромѣ вѣры, была внутренняя сила, быть-можетъ, граничившая съ упрямствомъ

— Впрочемъ, все въ рукахъ Господа, —закончилъ онъ и, поправивъ фуражку, опять пустилъ коня галопомъ.

Неприхотливый въ своихъ привычкахъ, какъ всегда, государь и сегодня довольствовался простымъ разогрѣтымъ обѣдомъ въ какомъ-то убогомъ сарайчикѣ, который убрали срубленными березками. Какъ всегда, онъ угощалъ свою свиту и кушаньями и виномъ. Подъ наружнымъ спокойствіемъ его таилась тревога, смутное опасеніе за исходъ начатой кампаніи. Курьеръ все не ѣхалъ, —и эта нерѣшительность и неизвѣстность тяготили его.

Послѣ обѣда онъ оперся на руку генерала Новоскольцева, почтеннаго, хотя еще нестараго человѣка, и, тихо прогуливаясь, повелъ его къ сосѣдней сосновой рощѣ.

— Я слышалъ, ты говорилъ за обѣдомъ, —началъ государь: — о томъ, что тебя безпокоитъ сынъ. Въ чемъ дѣло? Вѣдь онъ въ дѣйствующей арміи?

— Да, ваше величество.

— Его зовутъ Константинъ? Вѣдь онъ мой крестникъ, хотя я его никогда не видѣлъ. Почему ты его мнѣ никогда не показалъ?

На лицѣ генерала выразилось смущеніе:

— Увольте, ваше величество. Лгать я не привыкъ, а правду мнѣ говорить неудобно.

— Почему?

— Есть правда, о которой лучше умолчать.

— А если я прикажу тебѣ?

— Тогда, конечно, я принужденъ буду сказать.

— Я приказываю.

— Слушаю. Константинъ пугаетъ меня своимъ упорствомъ, своимъ упрямымъ характеромъ. Это—человѣкъ, который ни передъ чѣмъ не остановится. То-есть, въ хорошемъ смыслѣ я хочу сказать, —ни на что дурное онъ не способенъ. Но онъ слишкомъ горячъ и необузданъ.

— Въ чемъ же дѣло?

— Виноватъ во всемъ, быть-можетъ, я... Онъ былъ двѣнадцатилѣтнимъ мальчикомъ, когда я взялъ ему въ гувернеры одного француза, покинувшаго во время революціи Парижъ. Онъ на родинѣ былъ учителемъ въ какомъ-то коллежѣ, и я думалъ, что, кромѣ знаній по части литературы, онъ ничего ему не привьетъ.

— А онъ сдѣлалъ изъ него революціонера? —сказалъ, смѣясь, императоръ.

— Почти. Онъ внушилъ ему сознаніе, что Россія — страна рабства и произвола исправниковъ, что жить въ ней невыносимо, что, пока не будетъ уничтожено крѣпостничество, Россія не можетъ войти въ составъ великихъ державъ.

— Что же, — онъ совершенно правъ, — проговорилъ Александръ.

Новоскольцевъ этого не ожидалъ и отъ удивленія даже замедлилъ шаги.

— Онъ васъ обожаетъ, ваше величество, —прибавилъ онъ: —и именно за то, что вы освободили крестьянъ отъ зависимости въ Остзейскомъ краѣ.

— Да, я началъ оттуда, —подтвердилъ государь. —Вотъ кончимъ войну — выработаемъ правила и для Россіи. Мнѣ пріятно слышать такія мнѣнія отъ помѣщиковъ, отъ людей, которые могутъ многое потерпѣть отъ этой реформы. Я готовъ велѣть зачислить твоего Константина въ комиссію по разработкѣ крестьянскаго вопроса.

— Онъ будетъ чрезмѣрно счастливъ, —замѣтилъ генералъ.

— Скажи, а ты какого взгляда на освобожденіе? — спросилъ Александръ.

Генералъ не ожидалъ этого вопроса и не былъ къ нему готовъ.

— На все воля вашего величества. —уклончиво отвѣтилъ онъ.

Государь вспыхнулъ.

— Ну, съ такими, какъ ты, далеко не уѣдешь, —проговорилъ онъ, морщась. —Что можетъ быть омерзительнѣе рабства?

— Но какъ это сдѣлать, ваше величество? Нельзя же возбудить противъ себя все дворянство!

— Да, это вопросъ серьезный, — подтвердилъ государь. — Тутъ надо семь разъ примѣрить, прежде чѣмъ отрѣзать. Ну, вотъ, соберемъ комиссію, поговоримъ, обсудимъ. —Ты при первомъ же удобномъ случаѣ познакомишь меня съ твоимъ Костей. Мнѣ о немъ уже говорили, что онъ, несмотря на молодость, имѣетъ живой умъ. Это лучше, чѣмъ все время говорить: „Какъ угодно вашему величеству“.

И, вынувъ руку изъ-подъ локтя Новоскольцева, онъ повернулся съ какимъ-то вопросомъ къ слѣдовавшему за нимъ адъютанту.

III.

Костю, смѣясь, прозвалъ отецъ „бичомъ Божьимъ“.

— Онъ въ наказаніе посланъ нашему роду, —говорилъ онъ. — Кончится тѣмъ, что изъ-за него насъ всѣхъ сдадутъ въ солдаты.

Мать Кости была красивая осанистая женщина. Самовластная, зараженная сентиментализмомъ и романтизмомъ, она била по щекамъ горничныхъ и одѣвала ихъ въ посконные сарафаны. Костя приходилъ въ бѣшенство, когда при немъ мать собственноручно распоряжалась съ прислугой.

— Maman! Я этого не потерплю! —говорилъ пятнадцатилѣтній мальчикъ.

Когда онъ сказалъ это въ первый разъ, она не поняла.

— Чего не потерпишь? —переспросила она.

— Того, чтобы вы били прислугу.

— Мой другъ, —не распоряжаться же мнѣ черезъ дворецкаго, чтобъ ихъ поучили въ конюшнѣ.

— Бить не надо вообще. Надо дѣйствовать убѣжденіемъ.

— Видишь ли, мой мальчикъ, —сказала спокойно мать: — убѣжденіемъ можно дѣйствовать на разумное существо, а не на скота.

— Почему же вы думаете, что они скоты?..

— Это несомнѣнно, мой другъ: —посмотри на ихъ лица, развѣ нѣтъ въ нихъ тупости и наглости? Если ихъ не бить, они сядутъ тебѣ на шею.

— Но развѣ вамъ не отвратительно? Развѣ не чувствуете, что каждый ударъ, нанося дѣвушкѣ, вы невольно наносите и себѣ.

— Ты, cher Костя, совершенно сумасшедшій, — я попрошу поговорить съ тобой отца. Лично я не могу, несмотря на все спокойствіе моего характера, разговаривать съ тобой. Другой отецъ, конечно, высѣкъ бы тебя за это.

Самъ Новоскольцевъ былъ человѣкъ чрезвычайно мягкій. Правда, онъ дралъ на конюшняхъ дворовыхъ десятками, забривалъ имъ лбы, сдавалъ въ солдаты, но жестокости при этомъ не проявлялъ. Онъ этимъ хвастался:

— На смерть никого у меня не засѣкали. Если кто изъ дворовыхъ вѣшался—это самовольно, безъ всякаго съ моей стороны давленія. У меня ни рогатокъ нѣтъ ни цѣпей.

Онъ намекалъ на своего сосѣда по имѣнью, Ипнокритова, у котораго всегда полсотни человѣкъ сидѣло въ подвалѣ на цѣпи, съ рогаткой на шеѣ. Рогатка эта была въ полпуда и не снималась по году. Она проѣдала тѣло до костей, такъ какъ была, желѣзная. Не только лечь, но даже прислониться къ стѣнѣ было невозможно, и человѣкъ засыпалъ сидя.

— Отчего никто не убьетъ Иппокритова? —спросилъ разъ за обѣдомъ мальчикъ.

И такъ какъ за столомъ сидѣлъ губернаторъ, то воцарилось гробовое молчаніе.

— Что онъ говоритъ? —спросилъ губернаторъ.

— Я говорю... —началъ мальчикъ и повторилъ вопросъ.

— Молодой человѣкъ, —кто же можетъ убивать помѣщиковъ?

— А тѣ же крѣпостные.

Губернаторъ хотѣлъ все обратитъ въ шутку:

— Да это призваніе къ бунту! —воскликнулъ онъ, хохоча.

— Какой же это бунтъ? Я бы самъ собственноручно его съ удовольствіемъ прикололъ!.. —не унимался мальчикъ.

Его выслали изъ-за стола.

— Кѣмъ вы его готовите быть? — спросилъ губернаторъ. — Емелькой Пугачевымъ, что ли?

— Онъ слышитъ, что дѣлается у Иппокритова, и не можетъ удержаться отъ возмущенія, —сказалъ отецъ.

— Сдерживайте его. Нельзя же такъ распускать дѣтей.

Отецъ просилъ Костю быть сдержаннѣе при губернаторѣ. Но Костя сказалъ:

— Однимъ они миромъ мазаны вмѣстѣ съ Иппокритовымъ!

Наконецъ Новоскольцевъ понялъ, что весь источникъ зла въ гувернерѣ-французѣ. Онъ его въ одинъ прекрасный день посадилъ на тройку и съ двумя гусарами препроводилъ въ Москву, гдѣ его высадили у первой гостиницы, дали сто рублей и сказали, что если онъ вернется въ Новоскольцево, то его затравятъ псами. Костя грустилъ, ревѣлъ на сѣновалѣ, хотѣлъ даже рѣшиться на самоубійство, но кончилъ тѣмъ, что принялся читать энциклопедистовъ, которыхъ для библіотеки выписалъ, по совѣту француза, его отецъ, самъ никогда не читавшій никакихъ книгъ.

Когда наступило время поступать въ полкъ, Костя наотрѣзъ отказался.

— Я не хочу быть военнымъ, —сказалъ онъ.

И мать и отецъ были убиты горемъ.

— Голубчикъ, чѣмъ же ты хочешь быть? —спрашивала мать.

— Ученымъ, —отвѣчалъ Костя.

— Кто жъ тебѣ мѣшаетъ быть ученымъ офицеромъ? — негодовалъ отецъ.

— Выправка и парадъ отнимутъ все время.

— Да вѣдь нельзя же не служить—ты дворянинъ, —приставала мать.

Но Костя какъ-то сумѣлъ дотянуть до двадцати лѣтъ, не служа. Онъ былъ причисленъ къ дядѣ въ архивы, въ Москвѣ, но больше читалъ свои книги и старался вращаться въ кружкахъ эмигрантовъ, которыхъ въ то время въ Москвѣ было великое множество.

Иногда отецъ старался заинтересовать его, разсказывай о геніи Наполеона.

— У него геній истребительства, — отвѣчалъ молодой человѣкъ. —Онъ столько разорилъ городовъ, селеній и семействъ, что ни одинъ разбойникъ съ нимъ въ этомъ не сравнится.

— Что изъ него выйдетъ? —недоумѣвалъ отецъ.

Мать попробовала его свозить къ одному архимандриту, славившемуся даромъ убѣдительнаго краснорѣчія, но и это не помогло.

— Большого ума вашъ сынъ, сударыня, —говорилъ архимандритъ послѣ бесѣды. —Но въ данномъ случаѣ я подѣлать съ нимъ ничего не могу. Онъ настолько аѳеистъ, такъ въ семъ отношеніи дурно воспитанъ, что токмо продолжительное монастырское покаяніе можетъ поставить его на путь истинный.

Характеръ Кости много сдѣлалъ непріятностей его отцу. Милліонеръ Иппокритовъ, жившій по сосѣдству, не могъ слышать его имени, — потому что Костя, встрѣтивъ его на охотѣ, подъѣхалъ къ нему въ упоръ и крикнулъ:

— Если вы не покончите вашихъ безобразій съ крестьянами, клянусь честью, я собственноручно обрублю вамъ ваши толстыя уши.

Иппокритовъ былъ такъ пораженъ, что даже ничего не смогъ ему отвѣтить. А Костя, махнувъ подъ его носомъ нагайкой, не торопясь уѣхалъ домой. Губернаторъ лично съ нимъ объяснялся.

— Когда я даю слово, то его держу! —говорилъ Костенька. — И вамъ повторяю: вотъ этой рукой отрѣжу ему уши.

— Но вы знаете, чтб съ вами будетъ? —спросилъ губернаторъ.

— Ничего не будетъ. Государь далъ остзейцамъ свободу и намъ дастъ. А мой поступокъ будетъ наука для крѣпостниковъ. Я охотно за его уши просижу годъ въ крѣпости.

Его стали звать карбонаріемъ, — но боялись не менѣе, чѣмъ Иппокритова. Знали, что отецъ его близокъ къ государю—и въ крайнемъ случаѣ будетъ ему оплотомъ. Да и самъ онъ, какъ ни какъ, государевъ крестникъ.

Но въ концѣ 1811 года съ нимъ произошла нѣкоторая перемѣна.

Въ тридцати верстахъ отъ нихъ жилъ помѣщикъ Проселковъ, — человѣкъ вдовый, состоятельный, съ двумя дочерьми. Къ нимъ Костя повадился ѣздить чуть не ежедневно.

Проселковъ былъ въ отставкѣ. Нравъ имѣлъ несообщительный и гордый, ни съ кѣмъ изъ помѣщиковъ близокъ не былъ, но къ Костѣ благоволилъ, потому что видѣлъ въ немъ родственныя черты характера.

— Съ этимъ неопасно! —говорилъ онъ.

Какую опасность онъ подразумѣвалъ—Богъ его вѣдаетъ. Но когда лихіе кони четверней или вороной верховой жеребецъ останавливались у его окна, и въ пріемной появлялась сухая, ловкая, красивая фигура молодого человѣка, морщины на лбу хозяина разглаживались, онъ, шлепая туфлями, выходилъ изъ кабинета и кричалъ на ходу:

— Филька, трубки!

Что ѣздитъ онъ въ домъ ради барышень — не было ни для кого сомнѣнія, кромѣ самого Проселкова, который никогда ничего не видѣлъ изъ того, что дѣлалось вокругъ. Его сестра, сосѣдняя помѣщица Аглая Петровна, говорила ему:

— Вѣдь онъ не сегодня-завтра Вѣрунечкѣ сдѣлаетъ предложеніе.

— Что ты врешь! —возражалъ братъ.

Конечно, Васенька, —ты, по обыкновенію, только ничего не хочешь замѣчать. Вѣдь не для тебя же онъ ѣздитъ.

А почему не для меня? Что я глупѣе дочерей?

Для Аглаи Петровны было ясно, почему Костя хочетъ выбрать Вѣруню, а не Катюсю. Во-первыхъ, Вѣруня была старшей, и при этомъ гораздо красивѣе сестры. Это была стройная брюнетка, съ матовой кожей, чудесными зубами и вѣчно улыбающимися, черными, какъ владимірскія вишни, глазами, задорно смотрѣвшими изъ-подъ густыхъ рѣсницъ. Ей было девятнадцать лѣтъ, а Катюсѣ — семнадцать. Катюся была небольшого роста, худенькая, похожая на сестру, но глаза у нея были больше, и лицо всегда серьезно. Она рѣдко улыбалась, такъ что еще няньки прозвали ее „Несмѣяной-царевной“: разговаривала она мало, больше слушала и сидѣла поодаль. Вѣруня вышивала туфли, сонетки, пано, коврики, подушки. Катюся рисовала медовыми красками портреты и миніатюры и разныя аллегорическія виньетки въ альбомъ своимъ подругамъ, —гдѣ были силуэты, факелы, лиры, сердца и вся та дребедень, которая пришла къ намъ отъ вѣка Людовика XV.

Василій Петровичъ совершенно не стѣснялъ дочерей. Гувернантка, взятая имъ послѣ смерти жены какъ ихъ воспитательница, года три назадъ совершенно оглохла и хотя вставляла себѣ въ ухо длиннѣйшую трубу, но все-таки ничего не слышала. А такъ какъ единственнымъ ея наслажденіемъ было чтеніе, то она, сидя въ своихъ креслахъ, предоставляла своимъ питомицамъ дѣлать, чтб угодно. Аглая Петровна приходила отъ этого въ негодованіе.

Чѣмъ можетъ кончиться такое манкированіе нравственностью дѣвицъ? —спрашивала она брата.

— Замужъ выйдутъ, — буркалъ онъ.

— За кого?

А это ужъ ихъ дѣло.

Когда въ теплый апрѣльскій день Костя послалъ въ кабинетъ Василія Петровича лакея съ вопросомъ, можетъ ли онъ войти, старикъ вдругъ забезпокоился, —велѣлъ дать сапоги и мундиръ. Костя его засталъ съ трубкой въ рукахъ, сидящимъ въ креслахъ и смотрящимъ сурово въ уголъ.

— Вы куда ѣдете? —спросилъ Костя.

— Да... — растерянно сказалъ старикъ. — Тутъ надо неподалеку.

— Я помѣшалъ?

— Нѣтъ. Но прошу сразу. Тороплюсь.

— Въ такомъ случаѣ не отложить ли?

— Говорите сразу! —крикнулъ старикъ и даже кулакомъ пристукнулъ.

— Я къ вамъ отъ Катерины Васильевны.

— Отъ кого? —переспросилъ Проселковъ.

Отъ вашей дочери Катерины Васильевны.

Глаза старика поднялись на молодого человѣка, брови дрогнули.

— Ну?

— Видите ли... Я очень счастливъ былъ бы, если бъ она была моей женой.

— А она?

— Она хотѣла бы знать ваше мнѣніе на этотъ счетъ.

Проселковъ зажалъ въ зубахъ янтарь трубки.

— Скажите вы ей... —началъ онъ, —потомъ затянулся и пустилъ огромный клубъ синяго душистаго дыма. —Вы скажите ей отъ меня, что...

Онъ затянутся еще разъ, —потомъ круто повернулся къ Костѣ, выронилъ трубку и сказалъ:

— Поди сюда.

Тотъ, не понимая, нагнулся къ нему.

— Дай ухо.

Онъ подставилъ ухо.

— Молодецъ! Молодецъ! Молодецъ! —сказалъ старикъ. —Это я понимаю. Я всегда говорилъ... А эта старая дура...

Костя ничего не понималъ, и ему даже показалось, что старикъ рехнулся.

— Что же сказать Катеринѣ Васильевнѣ? —спросилъ онъ.

Старикъ прижалъ къ его щекѣ свои щетинистые усы, пропахшіе табакомъ, всхлипнулъ и крѣпко поцѣловалъ.

— Скажи ей, что ты молодецъ.

Костя понялъ, хотѣлъ обнять старика, но тотъ его оттолкнулъ и посадилъ на стулъ.

— Я боялся, понимаешь, я боялся, — что ты ту... какъ ее... Ну, старшую, Вѣруньку... Вѣдь это шала-бала! Такъ что-то: вертунчикъ, юла, маркизка съ камина. — А у Катьки, у нея въ мозгахъ залежи... и въ сердчишкѣ тоже... розсыпи золотыя... Она думаетъ. —я не знаю, я не вижу, —бѣгаетъ по деревнямъ, съ ребятишками больными возится, дѣла у меня на постройки выпрашиваетъ, на волю выпускаетъ... Это такая дѣвчонка... И все тихо, изъ-за угла, чтобъ никто не зналъ. Ты душу ей только сохрани, — душу. Чтобъ такъ же тепла была... Славная дѣвчонка, славная... Я никому не говорю, что она такая... Но вотъ тебѣ, —тебѣ я долженъ. Разъ ты хочешь жениться... Что ужъ тутъ скрывать, нечего... Я и ей никогда не показывалъ, что люблю ее... Зачѣмъ ей? Пусть думаетъ, что хочетъ... Филька, прими мундиръ, — никуда не ѣду.

— Такъ это вы для меня надѣвали? —засмѣялся Костя.

— Пошелъ ты къ чорту со своими догадками! —крикнулъ старикъ. —Ну, кончено дѣло, —чего жъ тебѣ еще?

(Продолженіе слѣдуетъ).

Niva-1911-7-cover.png

Содержание №7 1911г.: ТЕКСТЪ. Сфинксъ. Одна изъ легендъ русской исторіи. П. П. Гнѣдича. —На „послушаніи“. Разсказъ Г. Т. Сѣверцева-Полилова (Окончаніе). — „Это было давно... “ Стихотвореніе Чернаго Бора. —Равенство. Разсказъ К. Мурра. —Съѣздъ дѣятелей льняного дѣла въ Москвѣ. — Чума на Дальнемъ Востокѣ. — Вооруженіе тройственнаго союза (Политическое обозрѣніе). — На пути къ всеобщему обученію (Вопросы внутренней жизни. ) — К. А. Варламовъ.Н. Е. Жуковскій.Къ рисункамъ. —Заявленіе. —Объявленія.

РИСУНКИ. Спящій Пьерро.—Пѣснь скомороховъ.—Балъ-маскарадъ.—На блины.—1-й Всероссійскій съѣздъ дѣятелей по льняному дѣлу въ Москвѣ 3—6 января 1911 г. (1 группа и 2 рисунка). —Чума въ Манчжуріи (3 рисунка).—Сравнительная таблица военнаго судостроенія въ Англіи, Франціи и Германіи съ 1900 по 1920 гг. —К. А. Варламовъ, заслуженный артистъ Императорскихъ театровъ.—Проф. Н. Е. Жуковскій.

Къ этому N° прилагается „Полнаго собранія сочиненій А. Ѳ. Писемскаго" кн. 21.

г. XLII. Выданъ: 12 февраля 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.