Сфинксъ 1911 №9

From Niva
Jump to: navigation, search
Niva-1911-9-elements-sphinx-header.png

VII.

Niva-1911-9-elements-bukvica-a.png
лександръ Павловичъ любилъ свой Каменноостровскій дворецъ и, пріѣхавъ изъ Финляндіи, опять поселился въ немъ. Это было каменное двухъэтажное зданіе, съ небольшимъ тѣнистымъ паркомъ и церковкой, украшенной конусообразнымъ куполомъ. Тутъ не было ни красоты ни широты Царскаго Села, гдѣ жила бабка царя, Екатерина; не было монументальности и версальской красоты Петергофа, который потомъ былъ избранъ лѣтней резиденціей Николая. Неприхотливый въ своихъ привычкахъ, Александръ довольствовался тѣсными помѣщеніями и, чуть не полжизни проведя въ дорогѣ, нерѣдко ночевалъ въ жалкихъ помѣщеніяхъ какого-нибудь татарина или калмыка. И здѣсь, на берегу Невки, онъ чувствовалъ себя бодро и сильно по привычкѣ къ влажному сѣверному климату.

Отдыхъ послѣ путешествія въ Або былъ сразу нарушенъ. Его уже поджидалъ нѣсколько дней Вильсонъ, присланный изъ главной квартиры съ порученіемъ, за которое не брался ни одинъ русскій. Англичанинъ по рожденію и складу мыслей, уравновѣшенный, сдержанный, онъ былъ любимъ царемъ за цѣлый рядъ услугъ, оказанныхъ еще въ минувшую войну. И на то, на что не рѣшился никто, рѣшился Вильсонъ: онъ явился передать неудовольствія высшихъ чиновъ арміи на главу высшаго министерства—графа Румянцева.

Государь принялъ его съ обычной привѣтливостью, но когда онъ началъ говорить, краска то приливала, то отливала съ лица государя,

— Государство, ваше величество, въ опасности,—говорилъ Вильсонъ.—Это извиняетъ поступокъ, внушенный самыми чистыми побужденіями любви къ отечеству и царю. Ваши военачальники не будутъ вѣрить въ распоряженія правительства, пока во главѣ министерства останется графъ Румянцевъ. Всякое распоряженіе о пріостановкѣ военныхъ дѣйствій, присланное изъ Петербурга, будетъ принято не какъ выраженіе воли вашего величества, а какъ результатъ преступнаго давленія со стороны злоумышленниковъ. Англія намѣрена продолжать войну до тѣхъ поръ, пока неприятель не будетъ изгнанъ изъ предѣловъ имперіи.

Съ одной стороны, Александръ съ удовольствіемъ слушалъ Вильсона: вѣдь то, что говорилъ онъ—составляло его завѣтную мечту: чтобъ весь народъ, все войско, какъ одинъ человѣкъ, поняли, что надо доводить борьбу до конца, и что выбора иного нѣтъ. Но, съ другой стороны, страдала власть: ей что-то предписывали, на что-то указывали, чего-то требовали, и поддержать свое достоинство—составляло задачу данной минуты. Соображая отвѣтъ, который онъ можетъ дать, Александръ ждалъ конца доклада.

— Ваше величество,—продолжалъ Вильсонъ:—какъ бы вамъ ни казались дерзкими требованія вашихъ военачальниковъ, но я смѣю завѣрить васъ, что они сумѣютъ доказать свою преданность, пожертвовавъ всѣмъ, даже жизнью, лишь бы держава ваша сохранила свой блескъ, и престолъ остался незыблемымъ.

Государь смотрѣлъ на умные, смѣлые глаза докладчика, на его тонкій, прямой, породистый носъ, на брови, приподнятая къ серединѣ, на губы, прорѣзанныя волнистой линіей, на волосы, размѣщенные по модѣ въ систематическомъ безпорядкѣ; потомъ онъ подошелъ къ окну и сталъ смотрѣть на голубыя воды Невы. Такъ онъ пробылъ съ минуту, точно желая собраться съ мыслями. Потомъ подошелъ къ Вильсону, сжалъ кисть его руки, обнялъ и сказалъ:

— Вы единственный человѣкъ, отъ котораго я могъ выслушать то, о чемъ вы говорили. Я знаю вашу преданность мнѣ и вполнѣ довѣряю лично вамъ. Но въ какое положеніе ставите вы меня, россійскаго государя, заставляя слушать ваши рѣчи? А между тѣмъ я былъ обязанъ ихъ выслушать. Передайте представителямъ арміи...

Александръ оперся о каминъ и, слегка согнувшись, продолжалъ:

— Передайте имъ, что они въ заблужденіи относительно Румянцева: онъ никогда не совѣтовалъ мнѣ покориться Наполеону. Я уважаю его: онъ единственный человѣкъ, никогда у меня не просившій ничего,—когда всѣ остальные только и добиваются чиновъ и денегъ или хлопочутъ за своихъ родственниковъ. Я не могу по прихоти другихъ жертвовать имъ...

Острые глаза Вильсона, казалось, одобряли государя.

— Я хорошо знаю всѣхъ генераловъ, составляющихъ штабъ дѣйствующей арміи,—продолжалъ государь.—Они увѣрены, что исполняютъ свой долгъ. Я думаю то же. Едва ли тутъ есть что-нибудь лично противъ меня. Но, къ сожалѣнію, скажу, что немногіе изъ нихъ отличаются твердыми правилами: дворъ моей бабки, кромѣ французскаго языка и версальскихъ манеръ, привилъ еще французское легкомысліе и всѣ пороки съ азартной игрой во главѣ. Мало есть вокругъ меня людей, на которыхъ я могъ бы твердо опереться...

Вильсонъ зналъ, насколько правъ государь, насколько вѣтрены были эти почтенные генералы.

— Вамъ уже извѣстно, что во главѣ войскъ стоитъ Кутузовъ?— спросилъ вдругъ государь.—Онъ пріѣхалъ послѣ того, какъ вы оставили армію.

— Да, это я знаю,—сказалъ Вильсонъ.

— Его солдаты любятъ?

— О, да,—онъ понялъ ихъ духъ лучше всѣхъ другихъ генераловъ. Всегда говоритъ имъ въ тонъ ихъ настроенія и дѣлаетъ все по-своему. А Варклай-де-Толли былъ для нихъ слишкомъ нѣмецъ .

Вильсону было извѣстно, что Александръ недолюбливалъ Кутузова и назначилъ его неохотно на ответственный постъ противника Наполеона. Но все же Кутузовъ былъ лучше, чѣмъ Паленъ, котораго тоже хотѣли, но про котораго государь говорилъ: „Outre le caractere perfide et immorale de cet homme et ces crimes, il n'a pas vu l'ennemi depuis 20 ans!“

Но въ данномъ случаѣ государь былъ твердъ и не уступалъ.

— Такая сговорчивость и уступка повлекли бы за собой другія требованія, еще болѣе неприличныя и неумѣстныя,—сказалъ Александръ.—Румянцевъ не будетъ противодѣйствовать моимъ замысламъ. А я заявляю вамъ, что не заключу мира, пока хоть одинъ вооруженный французъ останется въ предѣлахъ Россіи. Такъ и передайте это имъ, господинъ посланникъ мятежниковъ!

Послѣднія слова—monsieur l'ambassadeur des rebelles—Александръ сказалъ полушутливо, но это мало уменьшило остроту упрека за смѣлость предпріятія Вильсона.

VIII.

Въ тѣнистыхъ аллеяхъ Каменноостровскаго дворца, подъ развѣсистыми липами, было прохладно и привольно. Но внутреннее состояніе царя и двухъ императрицъ—его жены и матери—было удручающее. Томительное ожиданіе курьера отъ Кутузова сгущало атмосферу, точно ожидалась буря. Походка Александра была такъ же гибка и легка, когда онъ прогуливался взадъ и впередъ по аллеямъ, взглядъ такъ же загадочно-грустенъ, когда онъ смотрѣлъ на противоположный берегъ Невки и на небо. Тамъ, гдѣ-то уже недалеко отъ Москвы, стоятъ другъ противъ друга двѣ великія арміи, и успѣхъ ихъ столкновенія долженъ рѣшить все. Выло ли это столкновеніе, нѣтъ ли, скрываютъ ли отъ него печальный результатъ, или Кутузовъ просто соображаетъ по своей вѣчной медлительности и не можетъ препроводить рапорта,—но неизвѣстность дѣлалась все томительнѣе и томительнѣе.

Императрицы тоже сохраняли внѣшнее спокойствіе. Онѣ знали, что государь рѣшилъ, въ случаѣ движенія непріятеля на Петербургъ, отправить ихъ куда-нибудь за Ладожское озеро. И онѣ тоже говорили, что и онъ, и императрица-супруга писала своей матери, маркграфинѣ Амаліи:

„Мы готовы на все, только не на переговоры... Миръ—смертный приговоръ Россіи. Къ счастью, его заключить нельзя. Если бъ даже императоръ желалъ, онъ не могъ бы осуществить своего желанія. Вотъ прекрасная героическая сторона нашего положенія! “

Настолько были увѣрены въ патріотизмѣ Россіи на Каменномъ Островѣ. Но слѣдующіе за 30 августомъ дни были самые тяжелые и для царя и для всей семьи.

Это былъ день именинъ Александра. Этотъ день вообще считается праздникомъ Петербурга, потому что мощи его патрона, князя Александра Невскаго, покоятся въ великолѣпной ракѣ Невской лавры. Это была любимая церковь государя, куда онъ часто заѣзжалъ и подолгу стоялъ на колѣняхъ передъ священной гробницей. Теперь значеніе праздника было увеличено полученіемъ депеши отъ Кутузова.

Три дня прошло послѣ Бородинской битвы. Ясенъ былъ ея исходъ, но не ясно значеніе. Кутузовъ писалъ уклончиво, въ общихъ выраженіяхъ. Онъ сообщалъ, что штабъ заночевалъ съ арміей на полѣ сраженія. Слѣдовательно, армія не отступила передъ сильнѣйшимъ противникомъ. Съ каждой стороны погибло до сорока тысячъ человѣкъ. Непріятель нигдѣ не выигралъ ни шага земли.

Послѣ лаврской обѣдни, передъ молебномъ, государь приказалъ князю Горчакову прочесть народу донесеніе, только исключить тѣ строки, гдѣ Кутузовъ говоритъ:

„Ваше императорское величество изволите согласиться, что послѣ кровопролитнѣйшаго и пятнадцать часовъ продолжавшагося сраженія наша и непріятельская армія не могли не разстроиться, и за потерею, сей день сдѣланною, позиція, прежде занимаемая, естественно стала обширнѣе и войскамъ несовмѣстною, а потому, когда дѣло идетъ не о славѣ выигранныхъ только баталій, но вся цѣль будучи устремлена на истребленіе французской арміи, я взялъ намѣреніе отступить шесть верстъ, что будетъ за Можайскомъ“.

Такъ манифестъ и былъ прочитанъ и напечатанъ. Чтобы усугубить впечатлѣніе побѣды, Кутузова произвели въ генералъ-фельдмаршалы и пожаловали ему сто тысячъ рублей награды.

И опять потянулись еще болѣе мучительные дни полной неизвѣстности, пока не пріѣхалъ съ депешей швейцарецъ Мишо.

Когда приходилось доносить царю непріятныя вещи, всегда командировались иностранцы. Такъ было и на этотъ разъ. Приходилось объявить о томъ, что Москва сдана безъ боя. Преднамѣренно или нѣтъ, но выборъ Кутузова палъ на швейцарца.

Это былъ представитель стариннаго савойскаго рода графовъ Мишо де-Боретуръ. Еще въ девяностыхъ годахъ XVIII вѣка онъ въ рядахъ сардинскихъ войскъ сражался съ французами... Познакомившись съ русскими офицерами, онъ рѣшилъ перейти на службу къ русскому правительству и поступилъ въ инженерный корпусъ. Несомнѣнно энергичный и храбрый, участвовавшій въ самыхъ опасныхъ штурмахъ, онъ къ 12-му году былъ уже георгіевскій кавалеръ и полковникъ. При началѣ войны онъ руководилъ вопросами по оборонѣ Москвы, Казани и Нижняго-Новгорода отъ возможнаго нашествія французовъ. Государь былъ доволенъ его распоряженіями,—и потому Мишо являлся такъ или иначе человѣкомъ для него пріятнымъ.

Тѣмъ не менѣе нельзя сказать, чтобы Мишо являлся къ царю самъ по себѣ въ пріятномъ настроеніи. Всего полторы недѣли назадъ онъ покинулъ Петербургъ, обласканный государемъ, и всего только три дня пробылъ при Кутузовѣ. Когда вдали задымился передъ нимъ огромный городъ, блеснули золотые купола церквей и, какъ огненные мечи архангеловъ, загорѣлись крѣпостной и адмиралтейскій шпили, имъ овладѣло чувство крайней тоски. Онъ радъ былъ бы по возможности отдалить роковую минуту свиданія,—но это было невозможно. Колеса телѣжки быстро вертѣлись, пристяжныя, взмыленныя, взъерошенныя, отчаянно прыгали по бокамъ, и лихой, крупный донецъ-коренникъ мощно выкидывалъ своими длинными ногами, дѣлаясь отъ пота все чернѣе и чернѣе, превращаясь изъ гнѣдого въ вороного.

Шлагбаумъ пропустилъ царскаго гонца, и тройка понеслась по Обуховскому проспекту. Это была широкая немощеная улица, съ безконечными заборами, двумя-тремя каменными домами и грузными монументальными верстовыми столбами изъ гранита, заканчивающимися наверху деревянными колпаками, напоминающими шляпы восточныхъ колдуновъ. Здѣсь, вдали отъ театра военныхъ дѣйствій, все шло по-старому, и, казалось, никакихъ кровавыхъ боевъ не совершалось всего въ семистахъ верстахъ отсюда къ юго-востоку. Такъ же кричали разносчики, стояли городовые съ аллебардами, вели сѣрыхъ арестантовъ, звонившихъ кандалами; дамы ходили въ обтянутыхъ платьяхъ съ шарфами; франты въ цилиндрахъ и фракахъ проѣзжали, сидя верхомъ на тряскихъ дрожкахъ. Вотъ промелькнулъ съ четырьмя башнями Обуховъ мостъ, еще небольшой кусокъ проспекта—и тройка, нѣсколько сдержавъ свой аллюръ, въѣхала на Сѣнную площадь. Несмотря на то, что былъ осенній день, и воздухъ былъ прохладенъ,—вся площадь была напоена невыносимымъ смрадомъ: пахло тухлымъ мясомъ, прогнившей зеленью, снулой рыбой, смазными сапогами, ремнями, ворванью, саломъ, сырами, капустой. Тутъ же на улицѣ гнили выброшенныя торговцами внутренности животныхъ, и голодныя собаки подлизывали кровавыя лужи. Мишо невольно заткнулъ носъ и закрылся воротникомъ своей походной шинели.

Зато на мосту черезъ Неву было благоуханно-прохладно. Синяя Нева текла спокойно, величественно-чуждая людскихъ тревогъ и страстей. Съ моря тянулъ влажный легкій вѣтеръ. Крѣпость съ своей колокольней въ вычурномъ стилѣ Louis XV, такъ не гармонировавшимъ съ идеею крѣпости, усыпальницы и тюрьмы, празднично и свѣтло рисовалась въ осеннемъ воздухѣ. Мишо снялъ треуголку, перекрестился слѣва направо католическимъ знаменіемъ и сказалъ:

— Eh bien—verrons!

Онъ въѣхалъ на Каменноостровскій проспектъ,—тоже пустынный, поросшій садами. Застучалъ мостъ на Карповкѣ,—промелькнулъ Аптекарскій Островъ.

Его нетерпѣливо ждали на Каменномъ. Собирая все свое присутствіе духа, понимая всю историческую важность минуты, Мишо старался и лицомъ и фигурой разыграть ту печальную симфонію, которая должна была такъ поразить душу государя.

И когда государь спросилъ:

— Вы вѣдь съ дурными вѣстями, полковникъ?—

Онъ подумалъ, что это было слѣдствіемъ его печальнаго внѣшняго вида. Онъ не зналъ, что государь получилъ уже кружнымъ путемъ отъ московскаго генералъ-губернатора сообщеніе о томъ, что Москва „уступлена“ Наполеону, и войска отведены на Рязанскую дорогу; государь требовалъ только разъясненія, почему и зачѣмъ было такъ сдѣлано.

— Развѣ битва была проиграна? — спросилъ онъ.—Развѣ отдали мою древнюю столицу безъ боя?

— Ваше величество, — отвѣтилъ Мишо, стараясь придать голосу серьезность техника-спеціалиста, мѣсяцъ назадъ внимательно осматривавшаго положеніе Москвы: — окрестность и столица не даютъ ни одной выгодной позиціи для сопротивленія болѣе сильному непріятелю. Фельдмаршалъ увѣренъ, что гибель арміи не спасла бы Москвы. Теперь армія сохранена и ждетъ подкрѣпленій. Соединившись съ другими войсками, мы заставимъ враговъ раскаяться въ томъ, что они зашли такъ далеко...

Когда Мишо сказалъ, что вся Москва объята пламенемъ, слезы невольно выступили на глазахъ царя.

— Grand Dieu, que des malheurs! — проговорилъ онъ.—Que des tristes nouvelles vous me donnez, colonel!..

— He огорчайтесь государь,—успокоилъ его Мишо:—армія съ каждыми днемъ увеличивается...

Когда государь спросилъ о духѣ войска, Мишо зналъ, что отстать. Ему хорошо было извѣстно настроеніе арміи по отношенію мира, поэтому онъ сказалъ, что солдаты боятся одного: чтобъ государь по своей сердечной кротости не заключилъ мира,—такъ какъ горятъ желаніемъ сразиться и этимъ доказать свою преданность.

За это Александръ потрепалъ его по плечу и еще разъ повторилъ то, что часто повторялъ многимъ, особенно въ послѣдній мѣсяцъ. Но въ томъ, что онъ сказалъ, была одна фраза, которая глубоко врѣзалась въ память Мишо, и которую онъ тщательно воспроизвелъ въ своихъ запискахъ. Говоря о грядущихъ испытаніяхъ Россіи, онъ сказалъ:

—Если Промыселъ лишилъ бы меня престола,—я все же готовъ скорѣе отпустить по поясъ бороду и, какъ послѣдній мужикъ, жить въ нѣдрахъ Сибири, питаясь однимъ картофелемъ, чѣмъ подписать унизительный актъ мира.

Онъ именно такъ и сказалъ:

— ...J’irai manger des pommes de terre avec le dernier de mes paysans, au fond de la Siberie...

Этотъ странный образъ—длиннобородаго, питающагося овощами въ глухой Сибири монарха — поразилъ швейцарца, и, передавая историку Михайловскому-Данилевскому свой разговоръ съ царемъ, онъ какъ бы подчеркнули фразу, прошедшую мало замѣтно для другихъ.

Сказавъ это, государь такъ взволновался, что сталъ быстро ходить большими шагами взадъ и впередъ по кабинету. Лицо его было красно. Потомъ, нѣсколько успокоившись, онъ подошелъ къ Мишо, сжалъ ему руку и сказалъ:

— Napoleon, ou moi; ou lui, ou moi!

Извѣстіе, мужественно перенесенное государемъ, однако произвело обратное дѣйствіе на жителей столицы. Ходившіе, какъ всегда, въ театръ, посѣщавшіе балы, рауты и собранія петербуржцы, получивъ сообщеніе о взятіи Москвы, вознегодовали.

— Чего добраго, такъ и Петербургъ возьмутъ,—говорили они.

Патріотизмъ выражался только при неистовыхъ монологахъ

актеровъ въ напыщенныхъ драмахъ Озерова. Тутъ неистовство зрителей доходило до апогея. Театръ плакалъ, рыдалъ, стѣны тряслись отъ рукоплесканій. Но стоило этимъ почтеннымъ чиновникамъ, лавочникамъ, инженерамъ, писателямъ выйти изъ театра, какъ патріотизмъ сваливался съ нихъ, какъ ненужная шкура,— и снова начинали негодовать:

— Москва сдана безъ боя! Да это измѣна!

Недальновидность общества раздѣляли и высшіе чины. Царю

въ одинъ голосъ говорили:

— Долѣе ждать нечего, миръ необходимъ.

Но Александръ упорно качалъ головой:

— Ни за что!

Его пугали, что весь городъ настроенъ противъ него. Что если онъ будетъ попрежнему выѣзжать верхомъ, то нельзя поручиться за его безопасность. Былъ случай небывалый: однажды, проходя въ Казанскій соборъ изъ коляски съ императрицами среди стоявшей по обѣ стороны густой толпы народа, онъ шелъ среди мертваго молчанія: ни одинъ голосъ не привѣтствовалъ его.

Имѣя нравственную поддержку отъ императрицъ, Александръ мало въ комъ встрѣчалъ сочувствіе изъ ближайшихъ своихъ друзей. Даже Аракчеевъ, которому онъ довѣрялъ и котораго любилъ больше другихъ, совѣтовалъ ему немедленный миръ.

— Ты меня огорчаешь, Алексѣй Андреевичъ,—говорилъ государь.—Какъ ты не хочешь понять, что миръ невозможенъ? Государство въ опасности.

— Я скажу вамъ откровенно, государь, что ваша личная безопасность мнѣ гораздо важнѣе безопасности государства,—отвѣчалъ ему фаворитъ.—Я это открыто сказалъ и Шишкову и Балашеву еще въ Вильнѣ.

Эта тонкая лесть человѣка, который девизомъ на своемъ гербѣ избралъ фразу „безъ лести преданъ“, не тронула Александра. — Я благодарю тебя за чувства ко мнѣ, но самъ выше всего ставлю свои обязанности къ государству.

— Но вѣдь Наполеонъ самъ предлагаетъ миръ!—убѣждалъ Аракчеевъ.

— Все это фанфаронады!—отвѣтилъ ему государь.—Я понимаю Кутузова теперь больше, чѣмъ вначалѣ, хотя и не люблю его.

— Старый развратный вахлакъ, — морщась, сказалъ Аракчеевъ.—Ѣздитъ изъ лагеря въ лагерь и возитъ за собой любовницу.

— Говорятъ, Румянцевъ возитъ четырехъ,—засмѣялся государь.

— Кутузовъ — фальшивая лисица, — продолжалъ Аракчеевъ.—Онъ никогда не смотритъ прямо своимъ единственнымъ глазомъ въ лицо собесѣдника и всегда улыбается въ свой воротникъ. А какой онъ полководецъ!

— Ну, что жъ. Вѣдь сказалъ онъ мнѣ, что задача его кампаніи не побѣдить, а обмануть Наполеона,—возразилъ государь.— Быть-можетъ, онъ и обманетъ. И ты и графъ Ростопчинъ имъ недовольны. Онъ обѣщалъ Ростопчину, что Москва не будетъ уступлена,—а самъ въ тотъ же часъ велѣлъ отступать. Ростопчинъ повѣрилъ ему и сѣлъ между двухъ стульевъ. Онъ говоритъ, что скомпрометированъ въ глазахъ московскаго дворянства благодаря тому, что обѣщалъ одно, а долженъ былъ дѣлать другое. А вѣдь, въ сущности, оба они—и Ростопчинъ и Кутузовъ—единомыслящіе политики. Ты знаешь, за что я наградили Ростопчина и высокими званіемъ и неограниченными полномочіями въ Москвѣ? За то, что онъ первый еще до начала войны объяснилъ мнѣ, чѣмъ должна быть эта война.

—Ростопчинъ?—съ изумленіемъ спросилъ Аракчеевъ.

— Да, Ростопчинъ. Когда вы всѣ перепугались Наполеона, онъ одинъ написалъ мнѣ, что Россія непобѣдима, потому что у нея есть два могущественныхъ спутника: пространство и климатъ. Если русскій императоръ грозенъ въ Москвѣ,—то въ Казани онъ для врага уже страшенъ, а въ Сибири — непобѣдимъ.

Аракчеевъ только значительно сжалъ губы, но ничего не отвѣтилъ.

— И я рѣшился,—закончилъ государь:—я рѣшился такъ ли, иначе ли, но побѣдить. Пусть Сибирь останется моей резиденціей, но побѣда будетъ на моей сторонѣ, и корсиканецъ не будетъ мнѣ предписывать законовъ.

Онъ прошелся по кабинету, потомъ подошелъ къ Аракчееву и положилъ обѣ руки на его плечо.

— Ты знаешь. какъ я люблю тебя, Алексѣй Андреевичъ,— сказалъ онъ.—Я многаго отъ тебя ожидаю въ будущемъ. Ты мнѣ поможешь осуществить завѣтную мечту: создать міровой союзъ мира и освободить крестьянъ отъ крѣпостничества. И тѣмъ тяжелѣе мнѣ думать, что именно теперь, когда мнѣ такъ нужна поддержка отъ окружающихъ, ты не однѣхъ мыслей со мной.

Аракчеевъ поцѣловалъ царя въ плечико.

— Я, государь, всю жизнь говорю то, что думаю,—сказалъ онъ:—Ваша воля быть мною довольными или недовольными, — но я всегда соглашался только самъ съ собою и слушался вашихъ приказаній.

IX.

Александръ Павловичъ нашелъ неожиданно для себя поддержку съ той стороны, съ которой онъ менѣе всего ожидалъ.

Онъ былъ недалекаго мнѣнія вообще о воспитаніи и образованiи окружающихъ его царедворцевъ. XVIII вѣкъ наложилъ неизгладимую печать распущенности и легкомыслія на всѣхъ этихъ блестящихъ молодыхъ и пожилыхъ людей. Они привыкли къ роскоши, кутежами, картами, не жалѣли времени,—и сквозь ихъ наносную почву европеизма чувствовалась вѣковая азіатчина ихъ предковъ. Александръ хорошо зналъ, что Наполеонъ силенъ своимъ спартанскими образомъ жизни. Умѣренный, непьющій, встававшій въ два часа ночи, чтобъ разбирать государственный бумаги: всегда въ потертомъ сюртукѣ и маленькой потертой шляпѣ,—онъ даже портного самъ провѣрялъ, не довѣряя своимъ секретарями. Вотъ почему, ища себѣ поддержки, Александръ не стѣснялся останавливаться на такихъ лицахъ далеко не аристократическаго происхожденія, какими были Сперанскій и Аракчеевъ,—одинъ поповичъ, другой—сынъ мелкопомѣстнаго дворянина,—человѣкъ, весь вѣкъ прожившій при Дворѣ и не научившійся говорить и писать по-французски. Онъ вѣрилъ въ ихъ свѣжій практическій умъ и простую смѣтку. Тѣмъ болѣе онъ удивился неожиданному разговору съ однимъ изъ друзей своего дѣтства, княземъ Голицынымъ.

Голицына—своего тезку—государь считалъ самымъ пустымъ и недалекими человѣкомъ. Онъ хорошо помнилъ его и ребенкомъ и юношей, зналъ хорошо всѣ тѣ исторіи, о которыхъ говорили по поводу его похожденій, но зналъ также и то, что въ послѣднее время онъ почему-то перемѣнился, отстранился отъ легкомысленная общества и принялся за чтеніе въ уединеніи своего кабинета.

Однажды онъ засталъ Александра въ крайне угнетенномъ состояніи. Это былъ день, когда онъ получилъ сообщеніе, что Москва пуста и подожжена со всѣхъ концовъ. Царю казалось, что съ погибелью Москвы оторвалось что-то драгоцѣнное, великое, что составляло половину его жизни. Двѣсти лѣтъ враги не подходили къ Кремлю. Карлъ XII обѣщалъ повѣсить свои шпоры на колокольнѣ Ивана Великаго,—но вмѣсто этого едва ускакали отъ Петра въ Бендеры. А теперь—тѣ французы,—блестящіе, голубые, съ которыми онъ такъ братался въ Тильзитѣ,—они идутъ веселой полупьяной толпою по узкими улицамъ стараго святого города. Они срываютъ замки съ церквей, обдираютъ ризы иконъ, снимаютъ паникадилы и тутъ же на солеяхъ устраиваютъ конюшни для лошадей, а сами располагаются на ночлеги. Тамъ, въ Успенскомъ соборѣ, гдѣ въ коронахъ и мантіяхъ вѣнчались русскіе цари, тамъ, гдѣ въ Архангельскомъ соборѣ лежатъ тѣла погибшихъ царей и святителей церкви,—тамъ теперь слышится команда французскаго караула, у открытыхъ церковныхъ вратъ стоятъ два человѣка, а въ алтарѣ, на епископскихъ креслахъ, разложивъ на освобожденномъ престолѣ географическія карты, сидитъ какой-нибудь маршалъ и принимаетъ доклады.

Кто поручится, что не сгоритъ и древній Кремль, что не взорвутъ Василія Блаженная? Москва горитъ! Старая деревянная Москва, съ ея сорока-сороками церквей, съ милліардами денегъ, золота, серебра, мѣховъ и матерій въ подвалахъ. Горитъ Москва, лишенная пожарной команды, затопленная лавой огромной арміи, усталой отъ похода и желающей наконецъ отдохнуть, поѣсть и попить въ священной, далекой, таинственной Московской столицѣ.

И Александру такъ ясно представился этотъ короткій брюхастый человѣчекъ, твердо и отчетливо отстукивающій свои шаги, неутомимо и скверно сидѣвшій на лошади, сообразительный, мстительный, лукавый, надменный. Онъ теперь въ старыхъ залахъ дворца ходитъ съ радостными чувствомъ законченная похода. Онъ смотритъ на голубую даль Замоскворѣчья, озаренную осенними солнцемъ, и чувство удовлетворена, чувство непобѣдимаго полководца заставляетъ его улыбаться и говорить:

— Что, Александръ, теперь вы меня знаете?

И рядомъ воображеніе государя рисуетъ другую, толстую, даже грузную фигуру неряшливаго старика, который, завернувшись въ свою шинель и покрывши ноги ковромъ, дремлешь гдѣ-нибудь въ избушкѣ и, изрѣдка просыпаясь, бормочешь:

— Ничего я такъ не хочу, какъ обмануть его.

И еще картина рисуется передъ Александромъ.—Другой городъ, огромный, старый, съ такой же рѣкой, что и въ Москвѣ, городъ французскихъ Королей Солнца, городъ святыхъ Женевьевъ и Людовиковъ, городъ Ришелье и Медичи,—лежишь предъ нимъ на своихъ холмахъ, также озаренный тѣмъ же солнцемъ. И русскія пушки, наведенныя съ высокая холма, сіяютъ своими медными тѣлами при утреннихъ лучахъ.

Новое, незнакомое прежде чувство мести поднимается въ душѣ царя: онъ хочешь мстить за разрушеніе разрушеніемъ.

Но это все фантазіи будущаго. Пока—ужасная, мрачная дѣйствительность. И нѣтъ ниоткуда ни проблеска утѣшенія.

Въ это время вошелъ какъ разъ Голицынъ. Александру надо было говорить съ кѣмъ-нибудь,—все равно съ кѣмъ. Онъ взялъ его за руку, посадилъ возлѣ себя и сказалъ:

— Если бъ ты зналъ, какъ скорбишь моя душа. И нѣтъ утѣшенія .

Голицынъ помедлили, какъ-будто не рѣшался сказать сразу, но потомъ рѣшился:

— Есть, государь.

— Что же? — Есть одна книга. Она меня спасла. Быть-можетъ, спасетъ и васъ.

— Какая книга?

— Старая. Но вамъ она, какъ и мнѣ, мало знакома.

— Назови.

— Библія.

Государь всталъ и, по своему обыкновенію, началъ ходить по комнатѣ. Больше они къ этому вопросу не возвращались.

Но въ тотъ же день, когда Голицынъ уѣхалъ, онъ прошелъ въ покои императрицы и спросилъ у нея:

— Дайте мнѣ Библію.

Императрица не удивилась и подала ему. Онъ взялъ томикъ, прошелъ къ себѣ и, пододвинувъ четырехсвѣчникъ съ восковыми свѣчами, сталъ читать. Въ окно застучалъ дождикъ. Вошелъ камердинеръ и подложилъ дровъ въ потухающій каминъ. Рука государя протянулась къ карандашу, чтб всегда лежалъ на своемъ мѣстѣ, и отчеркнула поразившее его мѣсто. Огонь разгорѣлся и игралъ на политурѣ столовъ и креселъ, засверкалъ краснымъ бликомъ на высокомъ лбу государя. Камердинеръ опять вошелъ. Онъ поставилъ между царемъ и каминомъ экранъ и заслонилъ его отъ свѣта. Потомъ вошелъ еще позднѣе и поставилъ передъ государемъ чашку съ чаемъ и двумя поджаренными гренками. Часы ударили десять. Вѣтеръ усилился, дождь зазвенѣлъ сильнѣе въ стекла. Темнота за окнами сгустилась. Каминъ догорѣлъ. Свѣчи убавились болѣе, чѣмъ наполовину. А онъ все читалъ и читалъ.

Пробило полночь. Онъ всталъ, подошелъ къ окну и раздернулъ занавѣску. За темными силуэтами деревьевъ по ту сторону рѣки въ ночной мглѣ рисовалось отдаленное зарево. Государь вздрогнули.

— Что это? — спросилъ онъ камердинера, вошедшая на шумъ отодвинутая кресла.

Тотъ заглянулъ въ окно.

— Гдѣ-нибудь горитъ, ваше величество!—сказалъ онъ.

— А гдѣ?

— Далеко. Въ Юккахъ или Токсовѣ,—можетъ-быть, за Парголовомъ.

И онъ прошелъ въ спальню все приготовить государю къ ночи. А Александръ все стоялъ у окна и смотрѣлъ на разгоравшееся зарево.

Сегодня въ его душѣ произошелъ поворотъ. Новое чувство какой-то дѣтской вѣры охватило его. Пожаръ Москвы вдругъ освѣтилъ его душу, и онъ увидѣлъ ее въ новомъ свѣтѣ.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

I.

Въ старомъ московскомъ домѣ Новоскольцевыхъ было все въ порядкѣ. Домъ былъ построенъ лѣтъ шестьдесятъ назадъ и хоть былъ двухъэтажный, съ рѣшеткой и обширнымъ дворомъ, но уже и въ 12-мъ году не могъ считаться видной постройкой: въ началѣ новаго вѣка Москва стала замѣтно обстраиваться. Онъ казался слишкомъ приземистыми, вытянутыми въ длину, а орнаменты въ стилѣ Людовика XV мало соответствовали всей остальной улицѣ. Впрочемъ, Москва искони вѣковъ была мѣсивомъ всевозможныхъ стилей. Если Петербургъ можно было упрекнуть въ казенной прямолинейности, то Москва представляла собою самую варварскую столицу міра. То она представляла собой кусокъ Венеціи или Флоренціи, когда постройку возводили итальянскій зодчій; то сверкали луковицы индійскихъ пагодъ, смѣло законченный крестами; то мелькали главы въ видѣ дынь, ананасовъ и раковинъ; то шпиль чистой готики возносился надъ башней и завершался двуглавымъ орломъ; то легкій французскій стиль Версаля попадали на грязную площадь и въ видѣ ажурныхъ воротъ съ балетнымъ ангеломъ наверху изумляли жителей. Торги въ Китай-городѣ былъ чисто-азіатскій, пестрый, сіяющій всѣми красками востока. Тутъ были на прохожихъ и проѣзжихъ татарскія шапки и халаты на мѣху; попадалась старая парча на праздничныхъ платьяхъ купчихъ—еще остатокъ далекой Византіи; иногда отзывало Китаемъ отъ этихъ гладкихъ женскихъ причесокъ, набѣленныхъ и нарумяненныхъ лицъ. Въ лошадяхъ и кучерахъ было что-то ассирійское. Гривы и хвосты лошадей были въ локонахъ, вся сбруя усѣяна металлическими бляхами,—точь въ точь, какъ на ниневійскихъ барельефахъ. И кучеръ напоминалъ Ассирію,— особенно зимою, въ четырехугольной шапкѣ, съ пестрымъ восточнымъ поясомъ и огромными кудрями завитыхъ волосъ.

Молодые Новоскольцевы поселились внизу, гдѣ прежде помѣщались дѣтская и классная комнаты Константина. Верхи онъ не хотѣлъ трогать безъ матери, зная ея любовь къ порядку и требовательность къ тому, чтобъ каждая вещь даже на вершокъ не была сдвинута съ мѣста.

Управлялъ домомъ нѣкій Хросцицкій,—рыженькій, небольшого роста человѣчекъ съ молочными бѣгающими глазками. Онъ былъ прежде писцомъ у генерала, такъ какъ обладалъ удивительными по красотѣ почеркомъ, а затѣмъ былъ пожалованъ въ „управители“. Домъ держалъ онъ въ порядкѣ, такъ какъ считалъ первымъ и основными правиломъ каждаго управленія—вѣчный ремонтъ. Это было гораздо незамѣтнѣе и честнѣе воровства, а прибыли не менѣе.

Онъ явился къ молодому барину съ докладомъ, что все благополучно. Поздравилъ со „вступленіемъ въ законный бракъ“, а затѣмъ, переминаясь съ ноги на ногу, спросилъ:

— А какъ изволите распорядиться, извините, насчетъ движимости?

Костя сразу не поняли, о чемъ онъ говоритъ.

— Я-съ касательно, такъ сказать, вывоза.

— Какого вывоза?

— Всякихъ вещей и веществъ. Въ виду возможности занятія города непріятелемъ.

— Куда же я этотъ вывозъ направлю?

Глазки управляющаго забѣгали:

— Слава Богу, въ Россіи, извините, мѣстовъ много.

— Что же мнѣ—высылать всю старую мебель? Кому эта труха нужна?

— Мебель хорошая-съ. Есть маркетри и буль. Опять же есть портреты предковъ.

— Половину ихъ тоже можно выбросить.

— Предковъ?

— Да,—мазня лубочная.

— Извините,—рука не поднимется. Какъ же выбрасывать? Опять же и родственники. Генералъ-аншефъ есть.

Константинъ обошелъ домъ и отобралъ два портрета: бабушки и дяди.

— Вотъ вамъ эта пара, — сказалъ онъ.—Отправьте ихъ къ намъ въ деревню, если будетъ угрожать опасность. А остальные пусть висятъ. Коли сгибнутъ—туда имъ и дорога.

— А серебро-съ фамильное? Хрусталь?

— Серебро я посмотрю по списку, — приготовьте къ вечеру.

Онъ обходилъ съ женой весь домъ. Онъ самъ въ иныхъ помѣщеніяхъ никогда не былъ. Тутъ была рухлядь, накопившаяся съ Петра Великаго, а наверху, въ сундукахъ, Катя нашла богатые кокошники боярской Эпохи и парчевыя душегрѣи. О нихъ, вѣрно, не знала и мать Кости, а то они не валялись бы въ едва запертыхъ сундукахъ. Катя ей написала объ этомъ.

„Весьма тебѣ благодарна, душенька, — написала та въ отвѣтъ: — что ты мой домъ приводить въ порядокъ. Я стара и не думаю, чтобы Господь не призвалъ меня къ Себѣ въ скорости. Все тебѣ перейдетъ, такъ что ты можешь не торопиться и не такъ съ наскоку перерывать хозяйство. Если уборы, какъ ты пишешь, всѣ изъ бурмитскихъ зеренъ и хорошо шиты, вышли ихъ сюда при оказіи. А больше не рой. Осенью пріѣду въ городъ, вмѣстѣ, коли хочешь, разберемся. Я не жадна, но не люблю, чтобъ вещи зря пропадали. Цѣлую тебя, душенька, крѣпко. Любящая тебя мать..."

Катя показала это письмо мужу и спросила:

— Мнѣ надо обижаться или нѣтъ?

Тотъ засмѣялся:

— Не стоитъ. У нея строптивость прирожденная.

— Только писать я ей больше не буду.

— И не надо.

— Что она думаетъ? Что я украду ея вещи?

Онъ опять засмѣялся:

— Да ты не волнуйся. Я знаю ее хорошо. Тутъ обида вотъ въ чемъ:—она увидѣла въ твоемъ письмѣ укоръ за то, что она плохая хозяйка, не знаетъ своего дома, а ты пришла — и сразу все увидала и нашла. Катя задумчиво покачала головой.

— Костя,—сказала она:—я не могу такъ жить, не привыкла. Ты моего отца знаешь и глухую гувернатку тоже. Никогда никто не обидѣлъ меня даже взглядомъ. Я тебя очень люблю, но изъ этого совсѣмъ не слѣдуетъ, чтобъ я любила твою мать.

— Тебя никто и не заставляетъ,—началъ-было онъ.

— Постой,—продолжала она:—дай мнѣ кончить. Я считаю, что она мнѣ ни съ какой стороны не родня. Любя тебя, я буду выказывать ей наружно какіе хочешь знаки почтенія, даже ручку цѣловать. Но подойти къ ней, какъ къ родной, уважать ее и любить—отъ этого ты меня уволь.

Онъ опять засмѣялся:

— Радость ты моя, — да за кого ты меня принимаешь? Не обращай на нее вниманія. Когда она скажетъ тебѣ рѣзкость,— я ничего не имѣю противъ, если ты ей скажешь, что не желаешь этого допускать въ будущемъ, и попросишь ее быть сдержаннѣе. А если она скажетъ, — это очень возможно, — что не желаетъ тебя видѣть,—тѣмъ лучше. Я самъ придерусь къ случаю и перестану съ ней видѣться.

— Ну, она тебѣ мать, — сказала Катя.

— Видишь ли, дружокъ мой, — началъ онъ, расхаживая по комнатѣ.—Материнство—дѣло великое. Тѣмъ хуже, когда мать этого не понимаетъ. Что я отъ нея видѣлъ съ дѣтства? Да, она смотрѣла, чтобъ я былъ чистъ, одѣтъ, умытъ, прилично держался; но, ты думаешь, она внесла хоть какой-нибудь свѣтъ въ мою душу? Она таскала меня въ церковь по воскресеньямъ и воображала, что этимъ насаждаетъ мнѣ въ сердцѣ религію. Она никогда не говорила со мной о добрѣ и злѣ, о любви къ ближнимъ, о томъ, что все-таки должна быть какая-нибудь цѣль въ жизни. Когда ей преосвященный сказалъ, что я атеистъ, — онъ ошибался: я никогда имъ не былъ. Но я далеки отъ ханжества, а мать путаешь религіозность съ ханжествомъ. Я тебѣ совершенно открыто говорю, что ее не люблю, потому что не могу любить мать, которая дерется съ прислугой, и въ которой нѣтъ даже проблеска чувства любви къ человѣку. Она любитъ своихъ сестеръ, племянниковъ, по-своему любитъ мужа и меня,— но если бъ она ихъ не любила, было бы гораздо лучше.

— А отца ты любишь?—спросила Катя.

— Д-да!—протянулъ онъ.—Отецъ—чудесный, отзывчивый человѣкъ. Но его мать поработила. Что можетъ быть хуже того, когда человѣкъ сидитъ подъ башмакомъ глупой и злой женщины? Меня бѣситъ то, что онъ въ Петербургѣ, когда его мѣсто въ арміи. Онъ храбръ, любитъ солдата, —это двѣ такія стороны, съ которыми можно чудесъ надѣлать. А дипломатическихъ способностей у него никакихъ,— чего же онъ тамъ торчишь?.. Какую онъ пользу можетъ принести? Еще въ мирное время—такъ. Но въ военное—на что онъ нуженъ?

— Я люблю его, — сказала Катя: — у него такой ласкающій взглядъ.

— Это—человѣкъ, — продолжалъ Константинъ: — которому смѣло можно довѣрить дѣло величайшей важности. Мнѣ даже кажется, что миссія моего отца—вся въ будущемъ. Я вѣрю въ то, что нашъ царь совершитъ огромное дѣло. Не избавить Европу отъ Наполеона, —да этого и не нужно, можетъ-быть, —но онъ уничтожить рабство. И вотъ когда соберется освободительная комиссія, мой отецъ тамъ сыграешь роль, — потому что онъ ненавидишь рабство не меньше меня, но скрываешь это, потому что въ рабствѣ у матери.

— А ты думаешь, освобожденіе совершится?—спросила она.

Онъ сѣлъ рядомъ съ ней на канапэ и положилъ свою руку на ея:

— Освобожденіе должно прійти. Можетъ-быть, не сейчасъ, а черезъ пять, десять лѣтъ,—но оно будетъ. И я убѣжденъ, что его даетъ Александръ. Но задача наша, Катя, торопить и способствовать этому. Я рѣшилъ уже: какъ только кончается война, я всѣхъ своихъ крестьянъ освобождаю отъ ига и даю имъ землю и дома. То-есть я говорю про свою часть, а не про твою.

— А моя?

— Твоя? Это меня не касается.

— Милый, да неужели ты полагаешь, что я хоть минуту задумаюсь?

Онъ посмотрѣлъ ей прямо въ глаза.

— Да, я знаю, — медленно проговорилъ онъ: —я знаю, ты не задумаешься надъ этимъ.

Онъ крѣпко сжалъ ея руки:

— Катя, дадимъ примѣръ того, что должны дѣлать дворяне. Ну, пусть мы сдѣлаемся вдвое, втрое бѣднѣе, — все-таки намъ есть на что воспитывать дѣтей. Вотъ Иппокритовъ прямо сказалъ про меня: „онъ хорохорится, а самъ живетъ на оброчныя деньги“. Вотъ этимъ мерзавцами и слѣдуетъ забить глотку. Если я останусь цѣлымъ послѣ войны, первое, чѣмъ мы съ тобой займемся— это освобожденіемъ. У насъ съ тобой вдвоемъ больше тысячи души, —это уже кое-что. Тысячѣ людей дать свободу, выпустить на волю, —развѣ это не чудесно?

— Чудесно, чудесно, милый, — радостно говорила Катя, прижимаясь къ нему: — и какъ мы счастливы, что можемъ это сдѣлать!

— И я это сдѣлаю, — подтвердилъ онъ. — Я это сдѣлаю, чего бы мнѣ это ни стоило. Я это поставлю цѣлью моей жизни. Такъ, Катя?

— Такъ. Только бы ты вернулся съ войны.

(Продолженіе слѣдуетъ).

Niva-1911-9-cover.png

Содержание №9 1911г.: ТЕКСТЪ. Сфинксъ. Одна изъ легендъ русской исторіи. П. П. Гнѣдича. — Стихотвореніе Сергѣя Грустнаго. — Стѣна Плача (Изъ книги „Солнце жизни“). А. М. Ѳедорова. —Волшебный зонтикъ. Восточная сказка. Н. В. Грушко. — Въ странѣ песка и солнца. Очеркъ. — Т. Г. Шевченко. По поводу 50-лѣтія со дня кончины. — О. О. Палечекъ. — Интересы рабочихъ въ Гос. Думѣ (Вопросы внутренней жизни). — Къ рисункамъ. —Объявленія.

РИСУНКИ. Старая обитель. —Конкурсная выставка въ Императорской Академіи Художествъ. Классные этюды и лѣтнія работы (12 рисунковъ). —Святые праотцы ветхозавѣтные.Въ странѣ песка и солнца (10 рисунковъ). —Къ 50-лѣтію со дня кончины Т. Г. Шевченка. Портреты поэта, рисованные имъ самимъ (4 рисунка и 5 портретовъ). — О. О. Палечекъ. — Депутація буддійскаго духовенства Ставропольской губ., впервые прибывшая въ Россію и имѣвшая счастье представляться 27 января с. г. Его Величеству Государю Императору, въ Царскомъ Селѣ. — Къ 30-лѣтію дня кончины А. Ѳ. Писемскаго (2 рисунка). —Женщ.-вр. К. П. Улезко-Строгонова и женщ. -вр. О. Ю. Каминская (2 портрета). —Снѣжные заносы на Кавказѣ.

Къ этому N° прилагается „Полнаго собранія сочиненій А. Ѳ. Писемскаго“ кн. 22.

г. XLII. Выданъ: 26 февраля 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.