Тяжкiя времена 1915 №2

From Niva
Jump to: navigation, search

Тяжкiя времена

Разсказъ Л. Авиловой.

Папа уѣхалъ на войну, а мама съ Костей и няней не остались въ своемъ большомъ домѣ въ деревнѣ, а перебрались въ городъ и стали жить въ гостиницѣ, гдѣ былъ длинный темный коридоръ, по которому безпрерывно бѣгали лакеи и горничныя; много-много закрытыхъ дверей, надъ которыми были прибиты нумера, и красивая лѣстница съ ковромъ и дорожкой, съ большимъ зеркаломъ на площадкѣ.

Надъ комнатой, гдѣ жилъ Костя, былъ № 36, а няня никогда не могла запомнить этой цифры, или не видѣла въ темнотѣ, и когда возвращалась откуда-нибудь одна, всегда сердилась и разсказывала, что заблудилась, какъ въ темномъ лѣсу, стучалась куда попало, и что ее, спасибо, добрые люди направили, а то ей бы такъ до ночи ходить.

— Развѣ это господское житье?—ворчала она.—Это не господское житье.

Въ № 36 было три комнаты. Одна довольно большая, гдѣ Костя игралъ и обѣдалъ, другая, за перегородкой, маленькая, гдѣ онъ спалъ вмѣстѣ съ мамой, а третья совсѣмъ маленькая и темная, гдѣ спала няня.

— Каюкъ, — называла ее няня, и это, вѣроятно, означало „каюта".

Костѣ въ гостиницѣ сразу понравилось. Можно было влѣзть на широкій подоконникъ и смотрѣть на улицу, гдѣ сновалъ трамвай, ѣхали извозчики, шли люди. На другой сторонѣ была булочная, и туда все бѣгали горничныя въ платкахъ. Рядомъ была лавочка: „свѣчи, керосинъ, мыло“, и тамъ около двери всегда стоялъ мальчишка въ фартукѣ и сторожилъ, нельзя ли съ кѣмъ-нибудь подраться. И Костя часто видѣлъ, какъ онъ дрался съ другими

лавочными мальчишками, съ газетчикомъ, съ сосѣднимъ дворникомъ, или съ извозчикомъ, и въ глубинѣ души питалъ къ нему уваженіе и зависть.

Можно было еще пріоткрыть дверь въ коридоръ и подглядывать, что тамъ дѣлается. Обыкновенно тамъ ничего не дѣлалось, но на Костино счастье иногда открывалась какая-нибудь дверь, и вдругъ оттуда, звеня бубенчиками, выбѣгала собачка на цѣпочкѣ, или лакей несъ на ладони одной руки подносъ съ самоваромъ, чашками и стаканами.

Можно было даже пробѣжаться по коридору до лѣстницы и обратно, пользуясь тѣмъ, что няня чѣмъ-нибудь занята.

Да и вообще мало ли что можно было? И Костѣ первое время жилось прекрасно. Но вдругъ онъ гдѣ-то простудился, сталъ кашлять, и его не только перестали водить гулять, но и строго запретила сидѣть на подоконникѣ смотрѣть въ окно и отворять дверь въ коридоръ. Тогда стало немного скучно.

— Ну, опять ты, мама, уходишь!—ворчливо говорилъ Костя:— совсѣмъ дома не сидишь.

— Милый, да вѣдь мнѣ нельзя дома,—объясняла мама и цѣловала его.—Мнѣ надо на лекціи, надо на дежурство.

— А это что—лекціи?—интересовался Костя.

— А это намъ читаютъ, что намъ надо знать, а мы слушаемъ і учимся.

— А вамъ, мама, что надо знать?

— Надо знать, какъ ухаживать за больными и ранеными, какъ половчѣе ихъ перевязать, чтобы имъ не было больно.

- А зачѣмъ раненыхъ перевязывать?

— Чтобы кровь не шла, чтобы они поправлялись и были здоровыми.

— А откуда у нихъ кровь идетъ?

— Да изъ ранъ, голубчикъ. Если въ руку раненъ, то изъ руки, а если въ ногу, то изъ ноги.

— Ну, такъ ты сама знаешь, какъ перевязывать!—радостно кричалъ Костя.—Помнишь, какъ я себѣ палецъ ножичкомъ обрѣ-

залъ? Ты перевязала. Ну?

— Нѣтъ, Костя, это не такъ просто,—говорила мама,—Теперь война, а на войнѣ раны тяжелыя. Вотъ и надо учиться.

Костя думалъ и хмурился.

— Не хочешь ты мнѣ разсказать, какая война,—сердито говорилъ онъ:—не хочешь — какія-такія тяжелыя раны. Ничего не

чешь! Все уходишь!

— Миленькій, мнѣ некогда,—увѣряла мама.—Вотъ я приду сегодня вечеромъ, и мы поговоримъ. А пока будь умникъ. Няня поиграетъ съ тобой въ игрушки, сваритъ тебѣ яичко. Когда покушаешь, можно взять двѣ конфетки.

— Няня! У меня конфеты въ шифоньеркѣ! — кричала мама, уходя.

Костя оставался одинъ съ няней.

— Сядь, батюшка, на диванчикъ,—уговаривала его старуха:— а я тебѣ твою книжку подамъ. Ты картинки посмотришь.

— Да ужъ видѣлъ!- съ досадой отказывался Костя.

— Ну, кубики подамъ. Ты домъ строить будешь.

— Домъ!—съ презрѣніемъ говорилъ Костя.—Какой же это домъ, ели крыши нѣтъ, трубы нѣтъ.

—- Желѣзную дорогу подамъ.

- А зачѣмъ паровозъ безъ колесъ? Какъ же ему итти?

Да вѣдь самъ же ты, голубчикъ, сломалъ. А я виновата? Ну, что же, развѣ складныя картинки тебѣ подать? Костя, съ надутыми губами, забирался въ глубь кресла и не отвѣчалъ.

Няня уходила въ свой „каюкъ", о чемъ-то шептала тамъ, о чемъ-то вздыхала и возвращалась съ пряникомъ и работой въ рукахъ.

— Ну, на! Скушай иряничка,—просила она Костю.—Для тебя припасла, медовый.

А сама отходила къ окну, садилась въ кресло и, дернувъ спереди свой темненькій головной платокъ такъ, что онъ шалашикомъ накрывалъ ей лобъ, принималась быстро вязать чулокъ.

— Вотъ времена какія настали!—сама съ собой разсуждала она.—Охъ, тяжкія времена! Не думала, не гадала и дожить. Костенька! Не сори, батюшка, на кресло-то. Кушай поаккуратнѣе. Платочекь-то у тебя гдѣ? Ручки вытри.

— А ты чего не думала, не гадала? А?

— Да про войну я все, батюшка. Вотъ и папу твоего взяли.

А какой онъ военный есть человѣкъ? Мухи никогда не обидѣлъ. Вотъ онъ какой человѣкъ! Онъ, какъ маленькій былъ, бывало, все „нянюся“ да „нянюся". Нѣжный былъ. А не то что какъ ты теперь: „нянька!"

Костя смѣялся.

— Неправда! И я тебя часто зову: нянюся.

— И-и! часто! Въ Христовъ день до обѣдни.

— Клубокъ укатился! —кричалъ Костя.—Стой, сейчасъ подниму: онъ подъ диваномъ.

И онъ лѣзъ плашмя подъ диванъ, точно плылъ, а няня говорила плачущимъ голосомъ:

— Пыль-то вытираешь, Костенька! Костюмчикъ-то чистенькій!

Костя зналъ, что няня вяжетъ чулки тоже для раненыхъ. Мама купила шерсть, а она вяжетъ. Слышалъ онъ, что въ городѣ уже много этихъ раненыхъ и даже видѣлъ въ окно, какъ ихъ везли на извозчикахъ. Няня тогда стояла рядомъ съ нимъ, крестилась, плакала и причитала:

— Голубчики вы мои! Защитники! Сподвижники! Мученики святые!

— У нихъ что болитъ?—спрашивалъ Костя.

— А видишь: у кого голова въ бинтахъ, у кого рука на перевязи.

— А ихъ, няня, нарочно, или нечаянно?

— Какъ такъ, батюшка, нечаянно?

— Развѣ нарочно?

-- Да не нарочно, а война. Ужъ это война, одно слово!

Костя старался вообразить себѣ войну и не могъ.

— А папа что теперь дѣлаетъ?

— Что дѣлаетъ! Дерется.

Костя смѣялся. Это-то ужъ, должно-быть, няня врала. Къ папѣ въ деревнѣ приходили мужики, и онъ ихъ въ камерѣ судилъ. Надѣвалъ цѣпь и тогда не позволялъ Костѣ прибѣгать къ нему и лазить ему на спину. А потомъ снималъ цѣпь, кричалъ что-то съ мужиками и приходилъ домой обѣдать. И когда обѣдалъ, шалилъ съ Костей, смѣялся, а мама сердилась, когда они оба разливали на скатерть воду, или разсыпали соль, и говорила папѣ:

— Ты хуже маленькаго!

Когда Костя вспоминалъ о папѣ, онъ вздыхалъ. Хорошій у него папа! Высокій, худой и такой близорукій, что, какъ уронитъ пенснэ, ничего не видитъ и смѣется. А когда смѣется, губа лѣзетъ кверху, высоко, и видны не только зубы, но и десны.

Какъ же можно было повѣрить, что папа „дерется"? Вѣдь онъ не мальчишка изъ лавочки „свѣчи, мыло, керосинъ".

Мама говорила, что онъ стрѣляетъ изъ пушки. Увидитъ непріятеля и—бахъ! бахъ! Вотъ это внушало Костѣ уваженіе, и это, должно-быть, и папѣ было весело и пріятно. Костя упросилъ маму, чтобы она и ему купила пушку, и тогда онъ сталъ разставлять на столѣ оловянныхъ солдатиковъ и палить въ нихъ деревяннымъ шарикомъ. Но шарикъ каждый разъ скатывался со стола на полъ и надо было лазить за нимъ по полу, подъ кресла и столы, и это было скучно. Онъ сталъ мять шарики изъ бумаги, а няня ворчала, что онъ такъ соритъ въ комнатѣ, что не наметешься. Костя сталъ скучать, и дни начали казаться ему пустыми и безконечными.

Долго-долго шелъ день, и наконецъ-то наступалъ вечеръ и возвращалась мама.

— Ну, что? Выучилась?—сейчасъ же спрашивалъ онъ.

А мама, въ свой чередъ, всегда спрашивала няню:

— Ну, какъ у васъ?

— Да что у насъ?—отвѣчала няня.—Поиграли, покушали, немного покапризничали. Ужъ нянька и угодить не умѣетъ: не такъ сказала, не такъ сдѣлала.

— А кашлялъ много?

— И кашляли. Всего, матушка, было, всего!

Мама умывалась, надѣвала капотъ и ложилась на диванъ въ ожиданіи обѣда.

— Что же, ты еще не выучила?—спрашивалъ Костя, примащиваясь рядомъ съ ней. — Эхъ, какая ты, должно-быть, глупая! Больше не уйдешь?

Мама смѣялась.

— Ночью уйду, когда ты спать будешь. У меня ночное дежурство.

— Это что такое—дежурство?

— Это значитъ, что мой чередъ сидѣть въ лазаретѣ и давать больнымъ лѣкарство, мѣнять, кому нужно, компрессы, прикладывать мѣшки со льдомъ. Мало ли что нужно больнымъ, Костя.

— А лучше бы они всѣ спали,—разсуждалъ Костя.—Правда, мама? Чего имъ не спать?

— А зачѣмъ ты не спалъ, когда самъ былъ боленъ? Помнишь? И нянѣ спать не давалъ и мнѣ.

— А я маленькій!—горячо возражалъ Костя.—И я больше не буду. Спи себѣ. Вотъ увидишь.

Обѣдъ приносили въ судкахъ и, должно-быть, невкусный, потому что и мама и Костя почти ничего не ѣли...

— Этакъ и известись не долго, — ворчала няня, принимая тарелки.

— Опять нѣтъ телеграммы! — жаловалась мама.—Когда была послѣдняя? Три или четыре дня назадъ?

— А бой-то когда былъ, матушка?

— Послѣ боя и не было. Не знаю, что это значить.

— А можетъ, негдѣ депешу сдать?

— Можетъ-быть, и такъ. Боюсь думать.

— Наказалъ-то Господь!—шептала няня.—Батюшки мои родимые! Что же это такое? А спросить некуда?

— Куда спросить? Не знаю. Подожду еще денекъ. Въ спискахъ убитыхъ и раненыхъ его нѣтъ.

— Кого?—спрашивалъ Костя.—Кого, мама? Кого убили?

— Никого не убили, Костя,—поспѣшно отвѣчала мама.—Впрочемъ, многихъ убили! Многихъ!

— А папу не убили?

Мама поспѣшно и крѣпко прижимала его къ себѣ.

— Нѣтъ, радость моя, нѣтъ. Что это ты? Нѣтъ!

Няня присаживалась къ маленькому столику у входной двери и въ свой чередъ обѣдала.

— Въ газетахъ-то хорошо пишутъ?—спрашивала она.—Что это, говорятъ, на насъ еще турка поднимается?

Она лѣниво, точно нехотя, поднимала ко рту и опускала ложку, сидѣла на вытяжку, и лицо у нея было такое, будто она не ѣла, а принимала лѣкарство.

Слушая то, что объясняла ей мама, она недовѣрчиво взглядывала на нее и покачивала головой.

— Ну, спаси Богъ! — говорила она, поспѣшно вставая изъ-за стола и быстро крестясь.—Сыта. Благодаримъ покорно.

И, прибравъ на столахъ, она шла за перегородку стелить постели.

— Папа когда вернется?—спрашивалъ Костя, прижимая кончикъ своего носа къ носу матери.—А? Говори! Скажи: „скоро".

— Не знаю, Костя.

— Нѣтъ, ты скажи: „скоро".

— Ну, скоро.

— А когда мы въ деревню поѣдемъ? Ну, говори: „скоро".

— Ну, скоро.

— Ага! — торжествовалъ Костя: — ты сказала. Ну помни! Ну смотри! А когда „скоро"?

— Не скоро, Костя,—печально говорила мама.—Ахъ, надо терпѣть, дружокъ.

Когда приносили письмо или телеграмму изъ дѣйствующей арміи, мама плакала, перечитывая ихъ по многу разъ.

— Но чему я радуюсь?— говорила она нянѣ.—Было хорошо, а теперь что? Богъ знаетъ!

— Хочешь къ бабушкѣ?—спросила она разъ Костю.

Костя сразу обрадовался. Очень ужъ скучно было ему въ комнатѣ гостиницы. Онъ даже захлопалъ въ ладоши.

— А ты?—вдругъ спросилъ онъ и притихъ.

— А я, Костя... Я, можетъ-быть, поѣду къ папѣ на войну.

— Ты солдатъ?—насмѣшливо спросилъ Костя.

Дурачокъ! Я поѣду сестрой милосердія. Я буду тамъ, какъ и здѣсь, ухаживать за ранеными, но я буду ближе къ папѣ.

И меня возьми!—крикнулъ Костя.—Вотъ это такъ!

— Нѣтъ, миленькій, этого нельзя. А ты будешь жить у бабушки, будешь съ няней...

— Мамочка, ты послушай...—волновался Костя: — отчего, нельзя? Ты только попробуй. Ну, скажи: „попробую". Я, ты увидишь, не испугаюсь войны. Да она и не страшная совсѣмъ. Просто война. Я вотъ совсѣмъ, совсѣмъ не боюсь. Ну?

— Не пускаютъ туда дѣтей, дружокъ.

— А я ворвусь и пустятъ. Я, какъ увижу, гдѣ война, такъ прямо и побѣгу туда и крикну папѣ: „я здѣсь!" А потомъ ты придешь.

Мама смѣялась.

— Какъ же это ты увидишь, гдѣ война?

— А гдѣ стрѣляютъ. Папину пушку увижу. Ужъ ты не безпокойся.

Няня тоже смѣялась, а слезы лились у нея по лицу.

— Голубчикъ мой! Очень стосковался о папѣ! — причитала она.—А теперь и мамочка наша собирается покидать насъ. Совсѣмъ сиротами останемся, горемычные.

— Нѣтъ, няни, не надо,—строго сказала мама:—не разстраивай его еще. А ужъ какъ у бабушки будетъ хорошо и весело! Тамъ у нея лошадки, собачки и даже зайчикъ живой. — Зайчикъ?—удивленно переспросилъ Костя. Но губы его задергались, глаза заморгали; неожиданно онъ бросился на полъ, уткнулся лицомъ въ колѣни матери и громко заплакалъ: — Ты сказала, папа скоро вернется... Ты обманула... Мнѣ не надо зайчика... Мнѣ надо съ тобой и папой... Мамочка, не уѣзжай! А пусть папа къ намъ... вернется... Мамочка!

— Господи! Да отпусти ты мою душу! Измучили! — крикнула няня и быстро, всхлипывая, ушла за перегородку.—Ѣхать тоже собралась! Ну, куда тебѣ отъ ребенка ѣхать?


— Къ мужу! — строго сказала мама. — Къ тѣмъ, кому я могу помочь. Глупая!

Она взяла Костю на колѣни и ласкала и цѣловала его.

— Не плачь, Костя. Ты большой, умный, ты поймешь. Мамѣ надо ѣхать. Когда какой-нибудь солдатикъ, которому было больно-больно отъ раны, скажетъ мнѣ, что ему легче оттого, что я помогла ему, я ему разскажу, что это ты отпустилъ меня. Я имъ всѣмъ скажу: это Костя отпустилъ меня. Онъ маленькій, но онъ лучше самъ будетъ безъ мамы, чтобы позволить мамѣ помогать несчастнымъ.

Костя слушалъ и всхлипывалъ.

— А зачѣмъ у бабушки живой зайчикъ?—спросилъ онъ, стараясь снять съ маминаго пальца кольцо.—А ты когда вернешься? А ты папѣ тоже будешь помогать?

И онъ вдругъ оживился и забылъ свое горе.

— Изъ пушки будешь стрѣлять,—ради шутки, иронически говорилъ онъ. — Бахъ-бахъ! А нѣмецъ посмотритъ: кто это стрѣляетъ? А это ты! Вотъ смѣшно!

Мама укладывалась, чтобы ѣхать, а няня, вся заплаканная, помогала ей. Иногда онѣ обѣ уходили за перегородку и тамъ о чемъ-то шептались.

— Вотъ тебѣ и бабушка пріѣхала!—съ укоромъ говорилъ Костя. — Сама говорила: сперва бабушка пріѣдетъ, а потомъ ты уѣдешь. Ну? Говорила, не скоро еще уѣдешь. Обманула?

Мама, очень блѣдная, точно больная, писала какую-то телеграмму и не хотѣла смотрѣть на Костю, а все отворачивалась и вытирала лицо платкомъ.

— Тебѣ что? Жарко?

— Жарко, дружокъ. Подожди. Не мѣшай.

— Кому телеграмма?

— Бабушкѣ. Она скоро пріѣдетъ.

— Напиши, чтобы зайчика привезла.

— Ты къ ней поѣдешь и тамъ его увидишь.

— А когда поѣду? Завтра?

— Нѣтъ, бабушка здѣсь съ тобой поживетъ.

— Ну, вотъ!—ворчалъ Костя.—Опять новости какія-то. Зачѣмъ ей тутъ надо?

— Я, можетъ-быть, скоро вернусь. Вы меня подождете.

— Съ папой?—радостно кричалъ Костя.

Мама долго молчала и потомъ тихо говорила:

— Не знаю.

— Ура!—кричалъ Костя.—Съ папой! Я ужъ знаю!

И какъ только мама кончила писать, онъ забрался къ ней на колѣни, взялъ ее за подбородокъ и, грозя, поднялъ палецъ къ ея лицу.

— Ну, говори,—приказалъ онъ.—Говори!

— Что говорить, Костя?

— Говори: „я пріѣду". Да что же ты?

— Ну: я пріѣду.

— „Съ папочкой моимъ".

— Съ папочкой моимъ,—говорила мама дрожащимъ голосомъ.

— „И чтобы въ деревню и опять съ папой шалить!"—быстро кончилъ Костя и засмѣялся.—Что же ты, мама! Говори!

Но мама вдругъ опустила голову къ самому столу, гдѣ лежала телеграмма, и вся задрожала и затряслась.

— Матушка!—сказала няня, подходя къ ней въ пальто и платкѣ, готовая итти „сдавать депешу":—не убивайся ты. Еще Богъ дастъ...

И она взяла бумажку, на которой, если бы Костя умѣлъ читать, онъ бы прочелъ: „Раненъ въ ногу. Подробностей не знаю. Немедленно ѣду Двинскъ. Умоляю беречь Костю".

Очень было скучно два дня, до пріѣзда бабушки. Няня все вязала чулокъ, а на чулокъ капали ея слезы.

— Живъ ли мой батюшка?—кого-то спрашивала она.—Живъ ли соколъ-то мой?

Костя рисовалъ въ тетрадкѣ домъ съ трубой, откидывался назадъ и косилъ однимъ глазомъ на свой рисунокъ, чтобы оцѣнить его и, очевидно, довольный, выпускалъ изъ трубы густой вьющійся дымъ.

— Ты про кого?—равнодушно спрашивалъ онъ.—А какъ, няня, рисуютъ пушку? Это надо дыру и потомъ... такъ? И тоже дымъ, дымъ, дымъ...

— Такъ, ангелъ мой, такъ.

— Сама говоришь, а сама не смотришь. Ишь какая! Вотъ поѣздъ сейчасъ пойдетъ... Вагоновъ много, много.

Онъ муслилъ карандашъ, чтобы рисовать поѣздъ, и, пригнувшись низко къ тетради, выводилъ цѣлый рядъ кружочковъ.

— Колеса...—шепталъ онъ.

— Господи, спаси насъ и помилуй!—вздыхала няня.

— Ну, няня! карандашъ не пишетъ,—жаловался Костя.

— А ты его послюни, послюни,—совѣтовала няня.

Потомъ играли въ пьяницы. Костя не умѣлъ играть и только открывалъ карту, а ужъ няня сама должна была знать, кто кого побилъ. А она теперь ничего не знала и то все брала себѣ, то все отдавала Костѣ, и когда былъ споръ (это Костя зналъ), совсѣмъ не волновалась и равнодушно отдавала тузовъ. Такъ играть было скучно.

Когда пили чай, приходила коридорная дѣвушка и какъ-то странно переглядывалась и переговаривалась съ няней. Костя ничего не понималъ.

— А развѣ отравленныхъ-то пуль не бываетъ?—говорила горничная.—Тутъ и легкая рана, а вѣрная смерть. И такія бываютъ, что такъ все и разворотятъ. Это мнѣ вѣрно говорили.

— Кушай, Костенька, кушай!—угощала няня, наливая на блюдечко чай такими дрожащими руками, что обливала и столъ и колѣни Кости.

— Что только не выдумаютъ, пропасти на нихъ нѣтъ!—ворчала она.—Все выдумываютъ! Все выдумываютъ!

— Отъ такой раны кровь портится, дѣлается, какъ огонь.

Онѣ уходили за перегородку и тамъ долго шептались.

А въ это время Костя ѣлъ варенье ложкой прямо изъ банки, или облизывалъ оставшіяся въ коробкѣ конфеты, стараясь полакомиться такъ, чтобы няня не замѣтила ничего.

Ложились спать рано, и няня уже не спала въ своемъ „каюкѣ", а на маминой кровати, а передъ тѣмъ, какъ лечь, уже не разсказывала сказочку, а долго молилась, кланяясь въ землю и качая головой, вздыхала, сморкалась и все почему-то подходила къ двери и прислушивалась, когда по коридору раздавались спѣшные шаги.

Бабушка пріѣхала утромъ, когда Костя былъ еще въ постелькѣ, и сразу спросила няню:

— Есть вѣсти?

— Ничего, барыня, нѣтъ. Ничего.

— Бабушка, иди ко мнѣ!—кричалъ Костя.

— Милый, я съ холода. Дай, обогрѣюсь.

— О чемъ вы тамъ шепчетесь? Ты мою пушку-то видишь?

— Вижу, голубчикъ, вижу. Я къ тебѣ сейчасъ приду.

— А заяцъ у тебя правда есть, или мама выдумала? Она хитрая!

Бабушка вошла улыбающаяся, ласковая и веселая, сѣла на

Костину постель и долго цѣловала Костю, пристально вглядываясь въ его лицо.

— Какъ похожъ на него!—сказала она нянѣ. — Удивительно, какъ похожъ.

И она сейчасъ же опять вышла и не отвѣчала Костѣ, когда онъ ее звалъ. Няня куда-то побѣжала, а когда вернулась, въ комнатѣ запахло какимъ-то знакомымъ лѣкарствомъ, совсѣмъ такъ же, какъ послѣдніе дни при мамѣ. Костя самъ кое-какъ одѣлся и выбѣжалъ за перегородку.

— Ты чего молчишь? Ты шутишь? — спросилъ онъ.—А ты знаешь, завтра мама съ папой пріѣдутъ—и мы... въ деревню!

Бабушка лежала на диванѣ и улыбалась.

— А какъ ты рубашонку надѣлъ?—замѣтила она.—Наизнанку.

Костя поглядѣлъ и расхохотался.

— Вотъ такъ штука! И пуговицъ нѣтъ. Это, бабушка, фокусъ. Хочешь, сейчасъ будутъ?

— Баловникъ! Вѣдь не умывался,—напомнила няня.

— А вотъ съ пуговицами!—радостно кричалъ Костя, вывернувъ рубашку.—А развѣ ихъ пришивали? Ты видѣла?

Потомъ надо было показать бабушкѣ всѣ игрушки, картинки и тетрадь съ рисунками.

— А запросить нельзя?—спросила бабушку няня.

— Куда запросить? Въ Двинскъ? Да тамъ ли они? А если тамъ, найдутъ ли такъ? Адреса-то точнаго нѣтъ.

— Ты, смотри, тоже въ лазаретъ не уходи, какъ мама,— шутилъ Костя.—Хочешь, я тебѣ покажу, какой я сильный? Дай руку, я тебѣ такъ сожму, что ты...

- Бабушка все-таки куда-то ушла.

— Знаю куда,—лукаво говорилъ Костя.—Ужъ знаю!

— Боженькѣ помолиться, къ чудотворной иконѣ свѣчку поставить,—дѣлая набожное лицо, разсказывала няня.

— Знаю!—подмигивая и улыбаясь, настаивалъ Костя.—Думаешь, не догадался?

Онъ обвилъ ея шею ручками, отстранилъ головной платокъ и, прижавшись губами къ ея уху, шепнулъ:

— Купить мнѣ чего-нибудь добренькаго...

Ночью Костя проснулся отъ какого-то стука; не открывая глазъ, перевернулся на другой бокъ, чтобы опять спать, но услыхалъ шаги, шорохъ, шопотъ, и нянинъ длинный, тихій смѣхъ. Онъ открылъ глаза и увидѣлъ, что за перегородкой свѣтло, а на бабушкиной смятой постели никого нѣтъ.

— Что вы тамъ?—соннымъ голосомъ крикнулъ онъ.—Думаете, я не слышу?

— Разбудили!—испуганно и радостно шепнула няня.

— А ты чего смѣешься? Ты, должно-быть, съ ума сошла?

— Не сердись, батюшка! Не сердись, милый! Правда, съ ума сошла, старая,—сказала няня, появляясь въ дверяхъ.—Вотъ бабушка тебѣ скажетъ...

Бабушка, въ длинной бѣлой кофтѣ и въ туфляхъ на босу ногу, вошла вслѣдъ за няней и сѣла къ Костѣ на постель.

—- Тебѣ радость, — сказала она, приглаживая его волосы: папа съ мамой скоро пріѣдутъ. Папочка раненъ въ ногу, но неопасно и почти здоровъ.

— Зачѣмъ раненъ?—капризно крикнулъ Костя.—А говоришь— радость! Вѣдь это значитъ, ему больно и кровь идетъ?

Бабушка немного смутилась.

— Могло быть хуже, голубчикъ. Вотъ я и сказала, что радость. Мы боялись, что гораздо хуже.

— Кто его тамъ? Дуракъ какой-нибудь? Я бы его расколотилъ.

— Да ты успокойся, милый. Теперь все хорошо.

— Вотъ тебѣ и хорошо!

Бабушка пощекотала его шейку.

— Не сердись. Благодари Бога.

Костя брыкнулъ ногами, сжался и захохоталъ.

— Не надо, бабушка. Завтра пріѣдетъ?

— Нѣтъ, не завтра, а скоро. Ну, радъ?

— Радъ,—задумчиво сказалъ Костя.—Мы теперь съ нимъ вмѣстѣ будемъ изъ пушки стрѣлять.

— Настрѣлялся онъ, родимый,—сказала няня, покрывая одѣяломъ Костины ножки.—Ну, спи теперь съ радостью. Отъ сердца-то отлегло... А развѣ Костенька-то не чувствовалъ? Онъ чувствовалъ.

— Совсѣмъ теперь не больно?—спросилъ Костя, уютно зарываясь въ подушку головой.

— Нѣтъ... Все теперь хорошо. И вотъ и папа пріѣдетъ, и мама пріѣдетъ, и мы всѣ вмѣстѣ поѣдемъ въ деревню,—протяжно говорила бабушка.

— Да ужъ никакъ спитъ?—спросила няня.

Но все вышло не такъ, какъ ожидалъ Костя, готовясь съ легкой дѣтской радостью встрѣтить отца и мать.

Мама неожиданно пріѣхала одна, очень усталая, съ головной болью и едва напилась кофе, опять стала спѣшить куда-то.

Не выпуская изъ своей руки Костину ручку и все оглядываясь на него, она разсказала бабушкѣ, что ее не пустили ѣхать въ одномъ поѣздѣ съ папой, а что папа ѣдетъ съ другими ранеными офицерами; что привезти его въ гостиницу тоже нельзя, а надо, чтобы онъ жилъ въ лазаретѣ, но что онъ все-таки хочетъ заѣхать поцѣловать Костю, когда его повезутъ съ поѣзда въ лазаретъ.

— Куда же повезутъ?—спросила бабушка.

— Сейчасъ поѣду хлопотать, — отвѣтила мама.—Надо куда-нибудь получше и поближе, чтобы не ѣздить черезъ весь городъ.

-- Я съ тобой поѣду его встрѣчать!—заявилъ Костя.

— Развѣ можно! — испуганно сказала мама. — Я тебѣ говорю: онъ самъ къ тебѣ пріѣдетъ. Не ложись спать и жди.

Вечеромъ она уѣхала въ автомобилѣ, а Костя сталъ ждать.

Бабушка надѣла очки, взяла работу и молча, съ строгимъ лицомъ, шевелила крючкомъ. Няня ходила по комнатѣ, что-то прибирая и переставляя, но стала совсѣмъ безтолковая и куда-то такъ убрала Костину игрушку, что потомъ никакъ не могла ее найти. Костя приставалъ и къ бабушкѣ и къ нянѣ.

Онъ лробовалъ чѣмъ-нибудь заняться, но все было скучно.

— Ага! Идутъ! — говорилъ онъ, прислушиваясь и поднимая палецъ.

И тогда бабушка переставала шевелить крючкомъ, смотрѣла поверхъ очковъ и точно не дышала, а няня пріоткрывала дверь и выглядывала въ коридоръ.

Становилось уже поздно. Костя сидѣлъ на креслѣ, зѣвалъ и теръ глаза.

— Ага!—изрѣдка говорилъ онъ, оживляясь.—Я слышу...—Дверью кто-то хлопнулъ... Нѣтъ.

И вдругъ послышался гулъ, шумъ, голоса, топотъ...

Бабушка, какъ молоденькая, сорвалась съ мѣста и побѣжала къ двери.

— Не пускай Костю!—крикнула она нянѣ, а няня сперва заметалась по комнатѣ, а потомъ сама бросилась къ двери и открыла ее.

— Костенька! Отойди подальше! — просила она.—Милый мой, это папа... Это голубчикъ нашъ... Несутъ его по лѣстницѣ-то... Къ намъ несутъ...

Костя взволновался. Онъ сперва неподвижно остановился среди комнаты, прислушиваясь къ приближающемуся шуму и чувствуя, что ему почему-то больно въ груди и тяжело дышать; потомъ ему стало ужасно грустно, потомъ радостно и опять грустно и, не зная, что дѣлать, онъ затопалъ ногами и громко заплакалъ.

— На нашъ коридоръ донесли! —кричала няня.—Костенька, не плачь, милый, не плачь! Сейчасъ увидишь папу.

Но Костя уже самъ выскочилъ мимо нея въ коридоръ, бросился-было бѣжать, но сейчасъ же остановился.

Впереди группы людей по коридору шелъ на двухъ костыляхъ незнакомый высокій солдатъ въ шинели, и лицо у этого солдата было тоже незнакомое, обросшее бородой, страдальческое, изможденное.

— Костя! — позвалъ этотъ солдатъ и позвалъ такъ нѣжно и ласково, что у Кости сердце такъ и прыгнуло— Костюша!

Костя рванулся впередъ, но опять остановился. И только когда отецъ подошелъ совсѣмъ близко, онъ робко, съ стыдливой застѣнчивостью, поднялъ къ нему глаза, полные слезъ, жалобно улыбнулся и съ глубокимъ вздохомъ прижался своимъ мокрымъ лицомъ къ жесткой полѣ шинели.

Niva-1915-2-cover.png

Содержание №2 1915г.: ТЕКСТЪ: Тяжкiя времена. Разсказъ Л. Авиловой. — Люди, какъ боги. Разсказъ И. Островного. — Месть, Разсказъ Б. Никонова. — Двѣ императрицы. Очеркъ П. П. Гнѣдича. — Дневникъ военныхъ дѣйствій. К. Шумскаго.—Заявленіе.—Объявленія.—Отклики войны.

РИСУНКИ: На качеляхъ. — Березовая роща.—Изъ дѣйствующей арміи (3 рис.).— Англійскій полевой телеграфъ въ походѣ. — Англійскій полевой Телеграфъ въ дѣйствіи.—Бельгійскій наблюдательный пунктъ.—Бельгійскій полевой телефонъ.—Эрзерумъ (3 рис.).—Армянскій монастырь „Кизылъ Банкъ“, въ 15-ти верстахъ отъ Эрзерума.—Въ разоренной Польшѣ. Бѣженцы поляки изъ окрестностей Ченстохова въ пріютѣ польскаго обывательскаго комитета.—Владѣлица мѣстечка „Бѣлая-Церковь“ (Кіевской губ.) графиня Марія Браницкая.-Королева Ванда.—Полевая почта. Посылки—Письмо плѣннаго врага на родину.—Вѣсти отъ родныхъ.- Германскій крейсеръ „Фридрихъ-Карлъ“, потопленный нашими судами въ Балтійскомъ морѣ. Англійскій адмиралъ Фредерикъ Старди.—Набѣгъ германскихъ крейсеровъ на мирныя жилища прибрежныхъ мѣстностей графства Іоркъ въ Англіи (3 рис.).

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій Д. Мамина-Сибиряка" кн. 1 и первый полулистъ карты театра военныхъ дѣйствій