У Троеручицы 1911 №43

From Niva
Jump to: navigation, search

У Троеручицы.

Разсказъ X. Таешемскаго.

В. Кузнецовъ. „Искони на Руси святой“.

Въ каѳедральномъ соборѣ губернскаго города, гдѣ жилъ архіепископъ Аркадій, былъ образъ Божіей Матери, именуемой Троеручицей, на которомъ Богоматерь изображена съ тремя руками. Образъ почитался и слылъ за чудотворный, а потому весной и въ началѣ лѣта паломники, ѣхавшіе къ соловецкимъ чудотворцамъ и возвращавшіеся отъ нихъ, непремѣнно служили молебны или хотя просто заходили поставить свѣчку „Троеручицѣ“.

Однажды, когда уже время богомольцевъ прошло, и причтъ соборный послѣ службъ обычно не задерживался, — пришла въ будній день къ вечернѣ деревенская старушка, сняла съ плечъ большую, Богъ вѣсть чѣмъ набитую котомку, положила на полъ передъ иконой Троеручицы и начала отбивать поклоны...

Глубокіе вздохи со слезами, неясный шопотъ, судорожное прижиманіе къ груди рукъ... И не видала старушка, какъ кончилась вечерня, и о. ключарь, правившій череду на этой недѣлѣ, отправился домой.

— Батюшка, мнѣ бы молебенъ Троеручицѣ... Отслужи, кормилецъ, будь родной!—слезливо завопила старушка.

О. ключарь остановился, лукаво улыбнулся, посматривая на дьякона и псаломщика, кромѣ которыхъ въ церкви уже никого не было,—взялъ старушку за руку, вывелъ на крыльцо и, указывая на архіерейскій домъ, находившійся противъ собора, на другой сторонѣ улицы, сказалъ:

— Вонъ иди въ этотъ домъ,—тамъ есть старикъ—онъ тебѣ и отслужитъ молебенъ...

Проговоривъ это, о. ключарь ехидно улыбнулся и въ игривомъ настроеніи пошелъ домой, представляя себѣ, какъ удивится и растеряется глупая старуха, когда ее выпроводятъ съ архіерейскаго двора.

Старушка, какъ-то странно растопыривъ руки, потопталась минуты двѣ-три на мѣстѣ, а потомъ, осѣнивъ себя крестнымъ знаменіемъ, засѣменила кривыми ногами черезъ дорогу и смѣло юркнула въ открытую калитку архіерейскаго дома.

— Слава Тебѣ, Господи! Многомилостивъ и щедръ, — прошамкала она, снова осѣняя себя знаменіемъ креста: —вѣдь вонъ старичокъ-то! Не этотъ ли и есть?

И она направилась вглубь двора, гдѣ около палисадника дѣйствительно копошился небольшого роста, въ сѣромъ казинетовомъ подрясникѣ и черной скуфьѣ, старичокъ.

Сѣденькій, съ разсыпавшимися на вискахъ рѣдкими курчавыми волосами, съ орлинымъ носомъ, съ черными, какъ спѣлая смородина, глазами, — старичокъ, держа небольшую лопатку въ рукахъ, быстро разогнулся и съ удивленіемъ смотрѣлъ на приближающуюся старушку.

— Что, бабушка? Что скажешь, старица Божія?.. — обратился онъ звонкимъ голосомъ къ приближающейся старушкѣ.

— Батюшка! Не ты ли служишь молебны Троеручицѣ?—просительно заговорила она. — Въ кои-то вѣки собралась... Привелъ Господь... Семьдесятъ верстъ отшагала... Была въ соборѣ-то у вечерни, да тамъ батюшка сюда послалъ: — вотъ здѣсь старичокъ такой есть, онъ тебѣ, говоритъ, пусть и отслужитъ молебенъ, а мнѣ, говоритъ, некогда... Такъ я добрымъ дѣломъ и сюды... котомочку-то у Троеручицы оставила... Не откажи, родной, ужъ больно охота отмолебствовать-то... Можетъ, ты и есть добрый старичокъ?..

— Я, я и есть, бабушка! Иди скорѣе въ соборъ,—сказалъ старичокъ, сообразивъ, въ чемъ дѣло, и весело похлопывая старушку по плечу.—Отслужу, родная. Какъ не отслужить. Я вотъ мигомъ за тобой, одна нога здѣсь, другая нога—тамъ. Только клобучокъ надѣну,—монахъ я, бабушка...

— Ну, не знаю я мудреныхъ словъ, прости Христа ради... — съ поклономъ промолвила старушка и пошла въ соборъ.

Сторожъ запиралъ церковныя двери, когда возвратилась старушка, и котомка ея валялась уже на крыльцѣ.

— Не запирай, родимый!—взмолилась она сторожу.—Бога ради отвори! Сейчасъ старичокъ-отъ придетъ служить молебенъ. Говоритъ: я живой ногой. Снеси и котомку-то мою подъ Троеручицу, пусть полежитъ за молебномъ-отъ...

— Что ты, бабка, городишь? Какой старичокъ придетъ?..—спросилъ удивленный сторожъ.—Гдѣ ты была?

— Да вонъ онъ ужъ идетъ, слава Богу, — указала она пальцемъ въ сторону архіерейскаго дома и, захвативъ котомку за лямки, поволокла по полу въ церковь, гдѣ и водворила на прежнее мѣсто подъ образомъ Троеручицы.

Между тѣмъ архіерей—это былъ онъ—съ келейникомъ вошелъ въ соборъ, приказалъ растерявшемуся сторожу зажечь у царскихъ вратъ лампады, а затѣмъ обратился къ старушкѣ:

— Есть ли у тебя, бабушка, деньги-то?

— Есть, есть, родной,—засуетилась она и вытащила откуда-то, изъ глубины пазухи, затасканную тряпку, которую бережно начала развертывать.

Тамъ оказались старинная гривна, копейка временъ императора Павла I и Егорьевскій грошъ (съ изображеніемъ Георгія Побѣдоносца).

Дрожащими руками схватила старушка гривну и, подавая владыкѣ, горячо, со слезами, прильнула губами къ его сухой рукѣ... — Это тебѣ, батюшка, за молебенъ-отъ. Сколько годовъ берегу...

— Давай, давай, бабушка, — принимая деньги, сказалъ владыка. — Мы вотъ на эти деньги свѣчку и поставимъ Пречистой— отъ тебя и отъ меня; вотъ Ей, Милостивой, и любо будетъ, что двое стариковъ такой дорогой подарочекъ ей не пожалѣли...

— А тебѣ-то, батюшка, за молебенъ-отъ? Возьми хоть ужъ Егорья-то...—взмолилась старушка.

Положивъ руку на плечо старушки и наклонившись къ ея уху, владыка сказалъ:

— Мнѣ, бабушка, не даютъ,—меня только ругаютъ; сердитый я старикъ...

Надѣвъ мантію и епитрахиль, принесенныя изъ алтаря келейникомъ, преосвященный, указавъ старушкѣ мѣсто, гдѣ стоять, началъ служить молебенъ Богородицѣ, при чемъ самъ и пѣлъ вмѣстѣ съ келейникомъ...

Извѣщенные сторожами о необыкновенномъ молебнѣ соборяне, во главѣ съ каѳедральнымъ протоіереемъ, собрались въ алтарѣ и блѣдные, трясущіеся, ждали, чѣмъ дѣло кончится...

Владыка, отслуживъ молебенъ, благословилъ старушку, погладилъ ее по головѣ и, снявъ мантію и епитрахиль, ушелъ домой.

Соборяне въ ужасѣ не знали, что дѣлать. Владыка ко всякимъ служебнымъ недочетамъ относился строго... Рѣшили-было съ общаго голоса послать каѳедральнаго протоіерея какъ-нибудь объяснить преосвященному, что старушку просили обождать съ молебномъ, что ключарю нужно было сходить домой... но каѳедральный не пошелъ, справедливо заявивъ, что о. ключарь пусть самъ и выпутывается...

Понуро соборяне побрели домой, а о. ключарь рѣшился на отчаянный шагъ—итти сейчасъ же съ извиненіемъ къ владыкѣ... Владыка, когда былъ чѣмъ-либо разсерженъ, былъ неумолимъ,— это всѣ знали, и потому о. ключарь считалъ свою карьеру окончательно испорченною. Сначала подъ запрещеніемъ неопредѣленное время проморитъ въ монастырѣ, а потомъ сошлетъ куда-нибудь на приходъ въ самое глухое захолустье.

„Помяни, Господи, Царя Давида и всю кротость его“...—вспомнилъ о. ключарь и позвонился.

Сердце замерло...

Вышелъ келейникъ и, улыбаясь, сказалъ:

Владыка велѣлъ сказать, что ушелъ молебны служить и дома до ночи не будетъ...

Владыка любилъ тайно за всѣмъ подсмотрѣть, а потому и въ настоящемъ случаѣ видѣлъ изъ окна, скрывшись за занавѣской, какъ соборяне боязливо плелись домой, и какъ о. ключарь направился къ калиткѣ архіерейскаго дома. Поэтому онъ и далъ келейнику вышеуказанное распоряженіе.

— Плохи мои дѣла, Аѳонюшка,—вздохнулъ о. ключарь...—Очень сердитъ? Не говорилъ ли чего? Можетъ, какое изреченіе высказалъ?

— Нѣтъ, молчитъ,—отвѣтилъ келейникъ.—Ну, простите, о. ключарь, бѣжать надо, не ровенъ часъ—кликнетъ...

Проходитъ день... Другой... Недѣля... Ничего... Истомились соборяне... Аппетитъ пропалъ, сна совсѣмъ не стало... А архіерей молчитъ...

А владыка былъ къ виновнымъ очень суровъ... И священники нерѣдко имъ посылались въ черныя монастырскія работы.

И вотъ наконецъ, чуть не черезъ мѣсяцъ, въ одинъ прекрасный день владыка призываетъ къ себѣ каѳедральнаго протоіерея.

Протоіерей явился... Во рту все засохло... Языкъ коснѣетъ, колѣни подгибаются... Холодный потъ крупными каплями выступилъ на лбу... Онъ машинально сталъ искать опоры и грузно опустился на стулъ около входа...

Владыка же наслаждается смущеніемъ протоіерея, тайно смотря на него въ никому невѣдомое отверстіе.

Но вотъ отворилась дверь изъ сосѣдней комнаты... Владыка, живой, бойкій, радостный, смѣющійся, идетъ къ протоіерею, какъ резиновый мячъ, спрыгнувшему со стула и въ мгновеніе. ока принявшему согбенную „нижайшую“ позу съ вытянутыми руками для принятія архипастырскаго благословенія.

— Здравствуйте, о. протоіерей, здравствуйте,—заговорилъ улыбающійся владыка и, пожимая обѣими своими руками руки окончательно ничего не понимающаго протоіерея, продолжалъ: —у меня завтра особенный день... Распорядитесь, пожалуйста, — я буду служить молебенъ въ соборѣ въ одиннадцать часовъ... И вы всѣ со мною не откажитесь послужить... Ну, а потомъ всѣ прямо изъ церкви ко мнѣ пожалуйте на закусочку... Чѣмъ Богъ послалъ... Лосось, знаете ли, живую, во-о-о какую, прислали!.. Да и стерлядка есть... уха будетъ важная... Ну, и прочее по чину... Такъ ужъ будьте добры, о. протоіерей,—закончилъ владыка и, благословивъ протоіерея, ушелъ въ свой кабинетъ.

Протіерей ногъ подъ собой не слышалъ и чуть не бѣгомъ спустился съ лѣстницы...

Диву дивуются соборяне. Что за притча такая, что вмѣсто страшнаго прещенія владыка еще на закуску приглашаетъ? Нѣкоторые даже не вѣрятъ, предполагая, что у о. каѳедральнаго со страху все перемѣшалось въ головѣ. Предположеніе казалось даже весьма вѣроятнымъ, потому что у о. каѳедральнаго у самого была небольшая закусочка наканунѣ того дня, когда случился инцидентъ со старушкой въ соборѣ. Скептики и говорили, что владыка, можетъ-быть, дѣлалъ намекъ на эту закуску.

Но распоряженіе о томъ, что завтра всѣ должны служить молебенъ съ владыкой, который и ризницу для этого самъ назначилъ, окончательно сбивало всѣхъ съ толку: вѣдь не приснилось же въ самомъ дѣлѣ каѳедральному!

— Охъ, и выкинетъ же онъ колѣно, — ядовито произнесъ протодіаконъ. — Не такой онъ человѣкъ, чтобы за такія дѣла да стерляжьей ухой угощать... Нѣ-ѣтъ... Въ потъ вгонитъ, да не стерляжьей ухой съ мадерой...

— Ну, каркай, — огрызнулся о. каѳедральный: — и такъ все нутро ходуномъ ходитъ... А онъ: въ потъ вгонитъ!

— Что же, отецъ протоіерей, вѣрно, отъ предвкушенія лососины и всего прочаго съ владычнаго стола нутро-то заходило?—съязвилъ протодіаконъ.

Протоіерей только рукой махнулъ и съ какой-то безграничной тоской посмотрѣлъ на протодіакона. У остальной соборной братіи тоже не нашлось веселаго слова...

На другой день все чинно и гладко прошло во время служенія владыкою молебна, и онъ, окруженный подобострастными соборянами, весело и радушно приглашалъ:

— Милости прошу! Пожалуйте! Уже вся готова суть...

— Аѳонька! Бѣги скорѣй домой—и тамъ, чтобы какъ слѣдуетъ...—приказалъ онъ келейнику.

Вошли въ архіерейскіе покои. Столъ дѣйствительно накрытъ и уставленъ соблазнительными яствами и питіями...

— Будьте, какъ дома, братіе, а я вотъ только переодѣнусь,— сказалъ владыка и вышелъ во внутреннія комнаты.

— А теперь нутро ходуномъ не ходитъ? — шепнулъ протодіаконъ на ухо о. каѳедральному.

— Молчи, ворона,—почти со злобой прошипѣлъ тотъ.

— Владыка проситъ въ палисадникъ, онъ у цвѣтовъ,—заявилъ показавшійся въ дверяхъ келейникъ и сейчасъ же скрылся.

— Начинается, занавѣсъ подымается,—легкой октавой пробасилъ протодіаконъ.—Вотъ оно когда...

Владыка на дворѣ встрѣчаетъ соборянъ. Веселый, смѣющійся...

— А я, братіе, передъ обѣдомъ-то всегда немного въ саду похожу, а тутъ еще, какъ на грѣхъ, у Митрошки-повара и уха не готова. Ой, же покажу примѣръ,—а то мои лежебоки никогда не приступятъ къ дѣлу...

Соборяне, потоптавшись немного, тоже взялись за полѣнья и нехотя потянулись за владыкою...

— Ахъ, дорогіе мои! Дѣтушки мои милые,—закричалъ преосвященный:—помочь захотѣли; вотъ утѣшили...

А самъ взялъ новыхъ четыре полѣна и опять понесъ.

— Да вы бы, братіе, рясы-то сняли, удобнѣе будетъ, сказалъ онъ:—а я пока побѣгу Митрошку-изверга палкой по спинѣ промѣряю!.. Лѣнивецъ! Ишь ты, уха не готова! Я тебѣ покажу...

И, взявъ рясу, владыка ушелъ домой.

Въ полѣнницѣ было саженей двадцать. Трудились, трудились соборяне,—ихъ было одиннадцать человѣкъ,—и часа черезъ полтора кончили... Подрясники хоть выжми.

— А какъ же съ закуской?—спросилъ протодіаконъ. Хорошо бы стомаха ради... Митричъ, — обратился онъ къ одному изъ иподіаконовъ, сѣденькому, точно съ оборванными сзади волосами: — ткнись-ка къ Аѳонькѣ черезъ заднее крыльцо, можетъ, владыка-то ждетъ...

Митричъ мигомъ слеталъ и полушепотомъ доложилъ:

— Владыка почивать изволятъ...

Ушли соборяне, бѣлье перемѣнили да дома пообѣдали подъ хохотъ своихъ женъ...

На другой день владыка прислалъ келейника сказать, чтобы опять всѣ соборяне пожаловали. А на архіерейскомъ дворѣ имъ было объявлено, что дрова на прежнее мѣсто нужно переложить...

На третій—та же исторія да и на четвертый то же.

Тѣмъ дѣло и кончилось. И ни однимъ словомъ не вспоминалъ владыка эту исторію.

Niva-1911-43-cover.png

Содержание №43 1911г.: ТЕКСТЪ: Заколдованный кругъ. Повѣсть В. Тихонова. (Окончаніе). — Францъ Листъ. Очеркъ А. Коптяева. (Окончаніе). — Стихотвореніе Л. Дудина.—У Троеручицы. Разсказъ X. Таешемскаго. — Проекты памятника въ память 300-лѣтія Дома Романовыхъ. — Столѣтіе Императорскаго Александровскаго Лицея.—Конкурсъ по сооруженію памятника первому русскому актеру Волкову. — Безпомощность Турціи и затрудненія Италіи (Политическое обозрѣніе).—С. Н. Худековъ.—А. К. Гермоніусъ.—П. В. Кузнецкій.—Къ рисункамъ.—Объявленія.

РИСУНКИ: Испанскіе цыгане.—„Искони на Руси святой“.—Тристанъ и Изольда.—Петръ въ Голландіи (Амстердамъ, верфь Остъ-Индской компаніи).—Монастырь.— Конкурсъ проектовъ памятника въ Костромѣ въ ознаменованіе 300-лѣтія Дома Романовыхъ (3 рисунка). — Столѣтіе Императорскаго Александровскаго Лицея (7 рисунковъ и 2 портрета). — Конкурсъ по сооруженію памятника первому русскому актеру Волкову (3 рисунка).—С. Н. Худековъ.—А. К. Гермоніусъ.—П. В. Кузнецкій.

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій А. Ѳ. Писемскаго" кн. 35.