Францъ Листъ 1991 №42

From Niva
Jump to: navigation, search

Францъ Листъ.

(Къ столѣтію дня рожденія 9 (22) октября 1911 года).

Очеркъ А. Коптяева.

I.

Францъ Листъ.
Домъ въ Веймарѣ, въ которомъ жилъ Фр. Листъ.

Юбилеи — посмертные экзамены, которые не всякій выдерживаетъ: чѣмъ чаще повторяются они, тѣмъ больше опасность, что при новой переоцѣнкѣ поблекнетъ часть славы генія (а то и просто таланта) или даже подымется кардинальный вопросъ объ его общей цѣнности. Съ большимъ почтеніемъ встрѣчаемъ мы теперь юбилей великаго Листа, для котораго еще не наступила такая поздняя пора: его дѣятельность слишкомъ близка отъ насъ—лишь двадцать-пять лѣтъ отдѣляютъ насъ отъ его смерти. Хотя его долголѣтняя жизнь была украшена достаточнымъ числомъ чествованій, и еще передъ самой смертью великій семидесятипятилѣтній старецъ былъ почтенъ великолѣпнымъ юбилейнымъ торжествомъ, но извѣстно, что „юбилеи при жизни“ не допускаютъ критики и потому въ счетъ не идутъ. Если пропустить десятилѣтіе смерти Листа, настоящій юбилей, почти совпавшій съ двадцатипятилѣтіемъ его кончины (18 іюля 1886 г.), является первымъ посмертнымъ.

Итакъ, для Листа еще не наступило время переоцѣнки. Я сказалъ бы даже, что его еще недостаточно оцѣнили, какъ композитора... Если вагнеровскій вопросъ рѣшенъ въ принципѣ, и никто теперь не усомнится въ геніальности автора „Лоэнгрина“, то не въ такомъ положеніи находится авторъ „симфоническихъ поэмъ“. Найдутся лица, которыя раздѣлятъ мнѣніе тѣхъ, кто ошикалъ ,,Идеалы“ въ Берлинѣ въ пятидесятыхъ годахъ. Статья объ „юбилейномъ Листѣ“ становится, слѣдовательно, защитительной, почти боевой. Вѣдь еще недавно въ нѣмецкой литературѣ даже осторожный и опытный Шторкъ нашелъ у Листа безстильность, а Оскаръ Бій выразилъ сомнѣніе въ долговѣчности его фортепіанной музыки. Такія мнѣнія особенно тяжело слушать намъ, русскимъ, ибо не намъ ужъ пріуменьшать заслуги того, кто явился такимъ страстнымъ и убѣжденнымъ пропагандистомъ русской музыки! Помимо того, самое его искусство, пріемы оркестровки, гармоніи и ритмики явились богатымъ источникомъ, откуда черпали русскіе композиторы: его красивая, страстная каденція улыбнулась Чайковскому, Скрябину, Балакиреву, если взять близкіе примѣры. Нити, связывающія нашъ музыкальный бытъ съ Листомъ, впрочемъ, еще прочнѣе: не забуду тѣхъ многочисленныхъ нашихъ піанистовъ и піанистокъ, которые получили драгоцѣнныя указанія отъ него или отъ его учениковъ: Тиманову, Сапельникова, Зилоти... Итакъ, мы находимся въ полосѣ влюбленности въ Листа, и если это и не дѣлаетъ насъ пристрастными, то все же окрашиваетъ наши мнѣнія о немъ въ восторженный колоритъ.

Но удивительное дѣло! Если мы согласимся на психологическій опытъ и искусственно удалимъ этотъ восторженный налетъ, то все же почувствуемъ грандіозность листовской дѣятельности, ея широкій захватъ и разносторонность, открытыя ею широкія перспективы—и послѣ этого, уже объективно, стараясь устранить все личное и наносное, мы воскликнемъ: въ полномъ смыслѣ— міровой геній! Величайшій піанистъ всѣхъ временъ, добившійся современнаго первенства рояля, композиторъ, создавшій новые жанры, настоящій основатель програмной музыки, переложившій, кромѣ того, на рояль чуть не всю литературу оркестра, пѣсни и оперы, новаторъ, вызвавшій къ жизни новонѣмецкую школу и „Всеобщій нѣмецкій музыкальный союзъ“, привлекшій въ пятидесятыхъ годахъ въ свой маленькій Веймаръ все, что было наиболѣе талантливаго въ новыхъ теченіяхъ Германіи и другихъ странъ, возбудившій своими веймарскими постановками громадный интересъ къ новому искусству; великій другъ Вагнера, создавшій ему имя и карьеру; остроумный писатель, дополнявшій свои исполненія дѣльными разборами новыхъ явленій искусства; благороднѣйшій человѣкъ, дѣлавшій чудеса благотворительности и, кажется, никому не отказавшій въ поддержкѣ—вотъ что приходитъ на умъ, когда слышишь великое имя: Листъ... Я уже не говорю объ его легендарныхъ турнэ по Европѣ (1842—1847 гг.), когда манифестаціи переносились на улицы, и геніальному виртуозу завидовали короли, только-что привѣтствовавшіе его въ своихъ дворцахъ. Меня ослѣпляютъ и выбиваемыя въ его честь золотыя медали и переливы свѣта въ переполненныхъ громадныхъ залахъ, гдѣ онъ первый осмѣлился одинъ дать концертъ. Когда читаешь все это, думаешь, что имѣешь дѣло съ легендой, народнымъ эпосомъ... Листъ—эпоха музыкальнаго искусства; онъ—собиратель и возбудитель цѣлыхъ музыкальныхъ культуръ, величайшій синтезъ въ исторіи музыки. Музыка дѣлается въ его лицѣ искусствомъ международнымъ, и въ его же лицѣ я имѣю право привѣтствовать современнаго грека: одновременно творца и воспроизводителя искусства. Пожалуй—еще болѣе, чѣмъ грека: не только творилъ онъ, но и печатно объяснялъ то искусство, которое сейчасъ же воспроизводилъ.

Можно понять, что съ такой колоссальной личностью считались даже враги: Рубинштейнъ, преподнесшій Листу впослѣдствіи титулъ „позера“, вотъ что пишетъ ему въ 1854 году: „Я всегда питалъ большое уваженіе къ Сатанѣ, котораго вижу воплощеннымъ въ Прометеѣ, а послѣдняго — въ васъ! “

Нѣкоторымъ облегченіемъ при изложеніи такой разнообразной дѣятельности служитъ то, что жизнь Листа очень удобно раскалывается на три періода, по мѣрѣ того, какъ онъ мѣняетъ центры своего пребыванія. Первый періодъ я назову парижскимъ и преимущественно виртуознымъ (1823—47 гг.), второй—веймарскимъ, симфонически-новаторскимъ (1847—59 гг.), третій (1859—86 гг.)— церковнымъ и апостольскимъ, при чемъ Листъ дѣлитъ свое пребываніе между Римомъ, Пештомъ и Веймаромъ. Парижъ — молодость великаго виртуоза, занятаго прогрессомъ рояля. Веймаръ— тихая студія новатора-творца, его кличъ къ другимъ націямъ, его призывъ къ реформѣ искусства. Римъ — красивая католическая молитва души, разочаровавшейся въ скорой пріемлемости новаго искусства, протестъ противъ соціальныхъ отѣсненій (неудача въ бракѣ съ Витгенштейнъ) и пальмовая вѣтвь, протянутая реформѣ церкви. Пештъ—это воспоминанія дѣтства, внезапное пробужденіе тоски по родинѣ (Листъ родился въ венгерскомъ мѣстечкѣ Райдингъ), сладкая мечта о музыкальномъ будущемъ родной Венгріи. И наконецъ — новый возвратъ въ гётевскій Веймаръ, гдѣ молодые смѣлые голоса учениковъ и ученицъ вселяютъ новому аббату вѣру въ грядущее поколѣніе.

II.

Если вообще художниковъ можно подраздѣлить на три типа: 1) творцовъ, легко подбирающихъ формы для своихъ новыхъ мыслей, 2) великихъ зачинателей, представителей воли въ искусствѣ, дѣйствующихъ своимъ личнымъ примѣромъ, и 3) собирателей, примѣряющихъ противорѣчія направленій и дающихъ въ результатѣ великій синтезъ, то Листа можно отнести къ двумъ послѣднимъ группамъ (онъ не принадлежалъ ни къ одной изъ нихъ въ отдѣльности); въ особенности въ первый періодъ говоритъ въ немъ великій иниціаторъ и собиратель. Рояль является пропагандистомъ его требованій.

Прежде всего, какъ выглядѣлъ юный виртуозъ? Находили, что его черты напоминаютъ святыхъ на картинахъ старо-нѣмецкихъ мастеровъ (особенно Дюрера). Указывали даже имя: Іоаннъ Пфеннингъ. Въ манерахъ угадывали настоящаго аристократа если не по происхожденію, то по воспитанію. За роялемъ Листъ имѣлъ восторженный видъ: откинутые назадъ длинные волосы; подергивающіяся губы и подвижное лицо; насмѣшливый взглядъ властелина... По внѣшности его можно было счесть не только за святого, но и за комедіанта, но онъ не былъ имъ. Поверхностный наблюдатель могъ перепутать комедіанта со страстно-увлекающимся венгромъ, мадьяромъ и цыганомъ.

Передъ нами — громадное совершенство *) на избранномъ инструментѣ: если отъ предыдущаго поколѣнія полученъ ничтожный инструментъ, то послѣдующему Листъ передаетъ совершенно преобразованный и расширенный рояль.

Громадное впечатлѣніе произвело на него первое появленіе Паганини въ Парижской оперѣ (1831 г.),—того Паганини, демоническіе глаза и мрачный видъ котораго производили такое страшное впечатлѣніе. Масса легендъ пріурочивалась къ судьбѣ этого артиста, но скрипкѣ раскрылъ онъ невѣдомые горизонты, раздвинувъ предѣлы ея техники до „nec plus ultra“. Шопенъ, Шуманъ и Берліозъ тоже были поражены этимъ колоссальнымъ явленіемъ, но они не были настолько родственны его натурѣ, какъ Листъ. Послѣдній вернулся съ концерта Паганини преображеннымъ: что-то могучее звало его впередъ, къ новымъ берегамъ искусства. До этого онъ былъ подавленъ тупостью массы, теперь открылись для художественнаго воздѣйствія на нее новые, чарующіе горизонты. Нужно было отблагодарить итальянскаго чародѣя за дивныя впечатлѣнія: отсюда — блестящій посмертный некрологъ въ „Gazette Musicale“ (1840 г.); отсюда же: сборникъ листовскихъ „этюдовъ d’apres Paganini“.

Какъ же отразился Паганини въ Листѣ, или насколько расширена фортепіанная техника великимъ венгромъ? „Онъ сталъ давать на своемъ инструментѣ неслыханныя вещи: скачки, на которые никто не отваживался раньше, сочетанія, которыя казались недопустимыми по акустикѣ... Тремоло квинтъ на фортепіанныхъ низахъ, напоминающія литавры; использованіе семи октавъ въ наложенныхъ другъ на друга аккордахъ; частое употребленіе для полноты звука интервала децимы; перебрасываніе низкихъ и высокихъ нотъ для болѣе тонкихъ оттѣнковъ; реалистическое употребленіе тремоло и глиссандо; переплетеніе рукъ частью для того, чтобы придать окраску мелодіи, частью для того, чтобы черезъ раздѣленіе добиться удвоенной силы, чуть ли не оркестровой. Листъ — послѣдняя ступень возможной для рояля индивидуализаціи, начатой Гуммелемъ, продолженной Шопеномъ. Три нотныхъ стана вмѣсто двухъ... Фактически двѣ руки исполняютъ пьесы, предназначенныя для трехъ. Музыка опять стала цѣльнымъ звуковымъ тѣломъ, какъ при первыхъ начаткахъ, сдѣлавшись изъ всеобщей—фортепіанною. Выполнена историческая миссія... „Doigtee“ Листа — безпощадный оппортунизмъ. Гаммы онъ беретъ однимъ пальцемъ во время трелей, мѣняетъ ихъ нѣсколько разъ... Вмѣсто академическихъ правилъ— эффектъ момента, творчество подъ импульсомъ выразительности!“ (Bie, „Das Klavier“).

Вліялъ на Листа также геній Берліоза, автора „Фантастической симфоніи“, дивно переложенной имъ на рояль. Этотъ первый програмный музыкантъ Европы звалъ его къ ломкѣ существующихъ музыкальныхъ формъ: бурныя, мрачныя, трагическія стороны романтизма воспринималъ здѣсь Листъ *).

Но вотъ точно изъ мрачныхъ тучъ показался мѣсяцъ. То — нѣжный профиль поляка Шопена, котораго Листъ выбралъ себѣ въ друзья. Опять вліяніе, но здѣсь романтизмъ воспринимается въ нѣжныхъ, мягкихъ сторонахъ, какъ грація и изящество. Листа поражаетъ въ Шопенѣ умѣнье сказать многое съ большой силой выраженія на десяти строчкахъ. Совершенство въ маленькихъ формахъ, проникнутое глубокимъ чувствомъ и мѣрою— вотъ Шопенъ. Его золотая мѣра благодѣтельно повліяла на необузданный и расплывчатый геній Листа. Все ясно у Шопена. Нѣтъ фантастичности, а между тѣмъ такъ много фантазіи; нѣтъ ничего, вздымающагося къ небу, но само голубое небо передъ нами, да еще очищенное отъ мрачныхъ тучъ. Удивительно нѣжная душа и гармонія чувства говорили въ Шопенѣ и тѣмъ самымъ передавались его другу, написавшему лучшую свою книгу именно о немъ.

III.

Карикатура, какъ говорятъ, — сестра успѣха: даже самыя ехидныя карикатуры доказываютъ только популярность изображеннаго. Можно себѣ представить, какая масса карикатуръ была связана съ такимъ крупнымъ явленіемъ, какъ Листъ. Вотъ знаменитая „насмѣшка” Дантана (изъ коллекціи Манскопфа во Франкфуртѣ): Листъ сидитъ за роялемъ; видно, точно съ помощью ренгеновскихъ лучей, все строеніе его тѣла; онъ необыкновенно тощъ, а длиннѣйшій фракъ кажется продолженіемъ его длинныхъ волосъ.

А вотъ карикатура 1842 года: сидящій у рояля Листъ окруженъ массою фантастическихъ образовъ, связанныхъ съ исполненными имъ пьесами: тутъ и скачка Фауста съ Мефистофелемъ въ бездну и два шабаша: на Брокенѣ и классическій, и Донъ-Кихотъ; маленькіе человѣчки смѣшались съ чертенятами и смотрятъ на генія снизу вверхъ; а вдали, совсѣмъ вдали, стоятъ венгерскіе полки со знаменами...

Всего смѣшнѣе карикатура: „генералъ-басъ побѣжденъ Листомъ“: мы видимъ великаго виртуоза, несущагося въ воздухѣ съ пикою, пронзающею „контрабасъ съ головою французскаго адмирала“, который пробуетъ защититься лукомъ изъ сверхчертныхъ нотъ и триллера; внизу — цѣлая армія чертенятъ, заполонившихъ два нотныхъ стана; тутъ и конница изъ тридцать вторыхъ нотъ и мелкая пѣхота — изъ шестьдесятъ четвертыхъ, и діэзы, которыхъ несутъ группами, и стремительный бѣгъ восьмыхъ въ пропасть; триллеры на секстахъ изображены болѣе крупными чертями; въ сторонѣ—какой-то страшный взрывъ, при чемъ въ воздухѣ видны: бекары, паузы, діэзы, восьмушки, бемоли, летящіе вверхъ въ ужасномъ вихрѣ; а вотъ и цѣлые аккорды, имѣющіе видъ прицѣливающихся стрѣлковъ... И надъ всѣмъ этимъ міромъ царитъ Листъ! Фантазія художника разошлась вовсю, и въ результатѣ — самая оригинальная и сильная карикатура на Листа.

Критическимъ моментомъ въ его карьерѣ было появленіе Тальберга. Въ 1836 году, въ Женеву, куда онъ скрылся съ графиней д’Агу отъ любопытства толпы, пришла вѣсть о новомъ виртуозѣ— Сигизмундѣ Тальбергѣ, одержавшемъ въ Парижѣ большія побѣды. Говорили о колоссальности его техники, о томъ, какъ красиво и ново обрамляется у него мелодія, оттѣняемая большимъ пальцемъ на фонѣ арфообразныхъ арпеджій на протяженіи всего рояля. Тальбергъ (происхожденіемъ изъ Вѣны) — дѣйствительно выдающееся явленіе европейской виртуозности; это былъ очень сильный техникъ, но средній художникъ, что сейчасъ же распозналъ Листъ, когда услыхалъ его и просмотрѣлъ его сочиненія.

Во всякомъ случаѣ въ Парижѣ образовались партіи: за Тальберга и за Листа, Этимъ двумъ выдающимся виртуозамъ пришлось столкнуться на благотворительномъ концертѣ 1837 года въ салонѣ принцессы Belgiojoso. Билеты всѣ были проданы, несмотря на стоимость въ 40 франковъ. Оба виртуоза встрѣчены съ энтузіазмомъ. Послѣ концерта одну даму спросили: „Кто же первый піанистъ міра?“ Она отвѣтила: „Тальбергъ!“, а когда послѣдовалъ испуганный вопросъ: „А Листъ?“—въ ея голосѣ послышалось восхищеніе: „Листъ—единственный!“

Вотъ какъ рисуетъ одинъ современникъ этотъ концертъ: „Тальбергъ—сама элегантность и аристократичность. Безъ малѣйшаго шума садится онъ послѣ полнаго достоинства, нѣсколько холоднаго, поклона за инструментъ. Въ теченіе всей пьесы ни малѣйшаго жеста! Никакой игры лица, ни одного взгляда въ публику! При громѣ аплодисментовъ онъ лишь почтительно наклонялъ голову. Внутреннее волненіе выражалось лишь въ сильномъ приливѣ крови къ лицу. Листъ казался объятымъ вдохновеніемъ уже съ самаго начала, съ первой же нотой выказывая въ полномъ блескѣ свой талантъ, подобно расточителю, бросающему свое золото полными руками; отъ его исполненія шли ослѣпительные лучи, энергія его не покидала въ теченіе всей пьесы, и его страсть оставалась такою же до конца. Талъбергъ начиналъ медленно, ровно, спокойно. Постепенно оживлялъ онъ свою игру, дѣлалъ ее энергичнѣе и, преподнеся эффектное „crescendo“, давалъ огненный финалъ... Когда игралъ Листъ, то казалось, что воздухъ наполненъ электрическими искрами, слышенъ былъ громъ, видны были зигзаги молній! Отъ игры Тальберга получалось впечатлѣніе моря, полнаго свѣта и блаженства!“

Нѣтъ возможности разсмотрѣть всѣ виртуозные подвиги Листа, но несомнѣнно въ эпоху его блестящихъ виртуозныхъ турнэ особенно удачны были концерты въ Берлинѣ и Петербургѣ. Циклъ 21 берлинскихъ концертовъ закончился такимъ тріумфомъ, какого нечего искать въ карьерѣ другого артиста. 2 марта 1842 г. былъ послѣдній концертъвъ „Оперѣ“, а на слѣдующее утро—еще „Matinee“ въ залѣ отеля: Листъ игралъ уже въ дорожномъ костюмѣ. По окончаніи концерта его дожидался экипажъ, запряженный шестеркой; при самомъ выходѣ виртуоза изъ отеля его привѣтствовала толпа кликами „эльенъ!“ Университетъ прислалъ почетный эскортъ; Листъ занялъ мѣсто возлѣ „сеніоровъ“. Студенческія корпораціи были представлены всадниками въ средневѣковыхъ костюмахъ; за ними—30 экипажей студенчества... и болѣе сотни отъ публики. Повсюду встрѣчала виртуоза громовыми привѣтствіями запрудившая улицы толпа. Даже дворъ присутствовалъ въ городѣ, чтобы посмотрѣть на такое невиданное зрѣлище. Вотъ что писалъ извѣстный Рельстабъ:

„Не подобно королю, а какъ самъ король, ѣхалъ онъ (Листъ), окруженный радостной толпою, какъ король непреходящаго царства духа. Его пребываніе въ Берлинѣ было событіемъ общественной жизни!..“

Въ Петербургѣ Листъ далъ шесть концертовъ въ 1843 году съ громаднымъ успѣхомъ. Имъ восторгался Глинка, восторгался Ленцъ, восторгался придворный міръ во главѣ съ графомъ М. Віельгорскимъ. Самого Листа увлекли уже тогда сочиненія Глинки—и этимъ была положена основа его дальнѣйшихъ увлеченій русской музыкой въ послѣдній періодъ его жизни. Особенно понравилась у насъ его поэтическая передача Шопена.

ІV.

„Листъ и женщины“ можетъ составить предметъ цѣлой книги, но я укажу лишь тѣхъ изъ красавицъ, которыя оставили на душѣ Листа болѣе или менѣе значительный слѣдъ. Прежде всего интересно мнѣніе княгини Витгенштейнъ, духовно завладѣвшей великимъ виртуозомъ съ конца сороковыхь годовъ (о ней будетъ сказано особо): „Листу было необходимо постоянное присутствіе той или другой женщины; онъ нуждался даже въ нѣсколькихъ, какъ будто и здѣсь видѣлъ оркестръ и полифонію!“

Итакъ, изъ кого же состоялъ букетъ красавицъ, украшавшихъ жизнь современному Прометею? Мнѣ приходится указать сначала на первую любовь виртуоза (въ 1827 году)—на нѣжную аристократку графиню Ст.-Кри; послѣдняя безумно полюбила своего преподавателя рояля, но все было разстроено ея отцомъ, гордымъ патриціемъ: изгнанный изъ его дома, Листъ могъ встрѣтить свою Каролину лишь черезъ 16 лѣтъ; она уже была замужемъ и, конечно, несчастлива.

Такая романическая любовь къ молодой дѣвушкѣ смѣнилась свѣтскими связями съ замужними дамами. Въ 1833 году мы видимъ Листа у ногъ восхитительной графини Лапрюнаредъ, которая увозитъ его въ свой альпійскій замокъ. Гораздо большее значеніе имѣла смѣнившая ее въ 1834 году графиня д’Агу, отъ которой Листъ имѣлъ троихъ дѣтей: сына Даніэля и двухъ дочерей (одна изъ нихъ—Козима — вышла впослѣдствіи за Р. Вагнера). Это была очень красивая, очень умная и чрезвычайно энергичная женщина: она сама заставила Листа бѣжать съ нею въ Женеву и сама же перенесла свои вещи къ нему въ отель... Говорили, что Листъ похитилъ ее въ роялѣ; но для нея это не было необходимостью, ибо она смѣло оборвала свои парижскія отношенія. Впослѣдствіи Листъ нашелъ въ ней массу недостатковъ и, разъѣзжаясь съ нею, писалъ романсъ:

„Отравой полны мои пѣсни!“, но несомнѣнно, это была образованная, талантливая особа, впослѣдствіи блестяще писавшая подъ псевдонимомъ Даніэль Штернъ.

Музыку она едва ли понимала (изъ сочиненій Листа ей болѣе всего нравились парафразы на „Гугеноты“), но на творчество Листа несомнѣнно вліяла своею красотою, своимъ художественнымъ духомъ: подъ ея чарами написана въ Велладжіо первая „Соната по Данте.“

Еще во время своей связи съ д’Агу Листъ духовно сблизился съ Жоржъ-Зандъ: эта женщина сыграла въ его жизни роль могучаго духовнаго импульса... Онъ часто ѣздилъ вмѣстѣ съ д’Агу къ ней въ замокъ Ноганъ, и тогда начиналась усиленная духовная дѣятельность: обѣ женщины работали надъ новыми своими романами, а Листъ дѣлалъ свое знаменитое переложеніе на рояль бетховенскихъ симфоній. Въ своихъ письмахъ въ „Gazette musicale“ великій виртуозъ говоритъ объ одной экскурсіи, предпринятой вмѣстѣ съ Ж.-Зандъ въ Шамуни (Швейцарія): мужскіе экцентричные костюмы знаменитой писательницы и ея дѣтей произвели переполохъ въ отелѣ, гдѣ они остановились, и бѣдный хозяинъ все считалъ свои серебряныя ложки, думая, что видитъ передъ собой контрабандистовъ... Общій приговоръ для Жоржъ-Зандъ у Листа вышелъ однако ужаснымъ: „Ей было пріятно поймать бабочку сѣткою, приручить ее (она затворяла ее въ гербаріумъ съ ароматическими цвѣтами и травами) — это былъ любовный періодъ. Затѣмъ она сажала ее на иголку и заставляла мучиться въ смертельной агоніи — это было прощаніе, которое всегда отъ нея исходило. Она получала такимъ образомъ „объектъ“, который и эксплоатировала въ героической галлереѣ своихъ романовъ“.

V.

Въ 1847 году европейское общественное мнѣніе было поражено, какъ громомъ, извѣстіемъ, что Листъ прекращаетъ свои публичные концерты. Дѣйствительно, концертъ въ Елисавет-градѣ былъ послѣднимъ его концертомъ въ жизни! Многіе объясняли рѣшительный шагъ тѣмъ, что, съ одной стороны, княгиня Витгенштейнъ, подъ вліяніе которой Листъ подпалъ какъ разъ въ это время, принудила его отдаться творчеству, быть-можетъ, съ женской хитростью, думая, что здѣсь онъ не встрѣтитъ столько поклонницъ, какъ въ виртуозной карьерѣ; съ другой стороны, полученное Листомъ мѣсто чрезвычайнаго капельмейстера въ Веймарѣ принуждало его отдаться оркестру.

Великимъ виртуозомъ дѣйствительно овладѣла жажда творчества, свою виртуозную карьеру онъ уже переросъ. Настоящаго обрыва, впрочемъ, не послѣдовало: художникъ, творившій раньше за роялемъ, мѣнялъ, въ сущности, лишь форму творчества. Его положеніе было совсѣмъ другимъ, чѣмъ его собрата —Шопена: тотъ высказался сразу, какъ виртуозъ и какъ композиторъ. Листовскій виртуозный профиль обозначился вполнѣ, композиторъ же отсталъ и только теперь готовился развернуться.

Несомнѣнно, что Листъ могъ воскликнуть вмѣстѣ съ Наполеономъ:„мое сердце ненавидитъ какъ обычную радость, такъ и обычную скорбь!“ — виртуозные успѣхи стали ему казаться мелкими, ничтожными. Да венгерскій музыкантъ и не могъ не сознавать печальнаго положенія тогдашнихъ артистовъ: еще въ тридцатыхъ годахъ, въ Женевѣ, онъ обратился къ публикѣ со статьей „De la situation des artistes“. Здѣсь онъ говоритъ о пріобрѣтенной имъ блестящей славѣ, которая однако не въ состояніи помѣшать его заступничеству вообще за артистовъ. Почему третируются они публикой en canaille? Вѣдь мелочная корысть его собратьевъ и отсутствіе у нихъ художественнаго убѣжденія извиняютъ публику лишь отчасти! И вотъ онъ говоритъ теперь то, что не осмѣливались сказать его забитые коллеги: у публики нетъ права эксплоатироватъ и унижать художника. Листъ обращается къ консерваторіямъ, лирическимъ театрамъ и музыкальнымъ обществамъ, чтобы они сплотились и противопоставили художественную гордость публичному легкомыслію!

Произведенія Листа за парижскій періодъ (Листъ писалъ тогда почти исключительно для фортепіано) можно подраздѣлить на четыре группы: къ первой нужно отнести переложенія на рояль, ко второй—парафразы и фантазіи. Въ третью группу войдутъ тѣ изъ самостоятельныхъ произведеній, которыя имѣютъ форму этюда, и наконецъ въ четвертую—пьесы описательнаго или програмнаго характера. Въ сущности, на всѣхъ этихъ группахъ лежитъ печать этюда, но я не послѣдую все-таки за Біе, приводящимъ все и вся у Листа къ принципу этюда.

Обыкновенно, о простыхъ переложеніяхъ умалчивается, но аранжировки Листа симфоній Бетховена и Берліоза (фантастическая) до такой степени художественны, что ихъ нельзя пройти молчаніемъ. Не нужно забывать, что даже Шуманъ написалъ свою большую статью о „фантастической симфоніи“ Берліоза не на основаніи партитуры, а на основаніи листовскаго клавира въ двѣ руки. Симфоніи Бетховена стали въ мощныхъ рукахъ Листа настоящими фортепіанными сочиненіями.

Очень интересно предисловіе Листа къ ихъ переложенію: „авторъ будетъ вполнѣ удовлетворенъ, говорится тамъ, если его работу сочтутъ за трудъ ловкаго гравера или переводчика“; настоящая работа предпринята, по его словамъ, лишь въ виду прогресса фортепіанной механики, позволяющаго перелагать на рояль весь оркестръ, только безъ оттѣнковъ колорита. Въ этомъ отношеніи его трудъ, несомнѣнно, разнится отъ предыдущихъ.

„Фантазіи на любимые мотивы различныхъ оперъ“ были очень распространены въ листовское время: стоитъ только обратиться къ трудамъ Тальберга, Герца, Делера и др. Но въ своихъ „фантазіяхъ“ и „парафразахъ“ Листъ преслѣдовалъ совсѣмъ иныя цѣли: ему не было никакого дѣла до „motifs favoris“ — онъ давалъ новое художественное произведеніе, такъ сказать, синтезъ популярной оперы: ея нумера располагаются у него въ такомъ порядкѣ, чтобы было ясно логическое развитіе драматической картины. ГІомимо этого, листовская манера обращенія съ оперными мотивами—чисто-симфоническая; въ его фантазіяхъ — такое мудрое полифоническое сплетеніе мотивовъ, какое и не снилось его современникамъ. Всѣ эти черты вы встрѣтите въ фантазіяхъ на „Гугенотовъ“, „Роберта“, „Фенеллу“, „Лючію“, „Ріенци“; „Пиратовъ“, „Донъ-Жуана“ и т. д. Идея драматическаго контраста выражена здѣсь съ присущимъ Листу мастерствомъ. Особенно въ „Робертѣ“ выложенъ композиторомъ весь арсеналъ фортепіанной техники, чтобы произвести должное демоническое впечатлѣніе... Адскимъ вальсомъ дается здѣсь основное настроеніе; въ качествѣ контраста приведена „мольба отца“, которая скоро уже обвивается вальсомъ монахинь...

Переходомъ къ самостоятельнымъ твореніямъ Листа могутъ служить венгерскія „рапсодіи”. которыя получили окончательную обработку въ слѣдующіе періоды. Прибавлю, что лучшими среди нихъ являются: вторая (c-moll) съ знаменитой „фриской“, „пештскій карнавалъ“ и посвященная Бюлову тринадцатая.

(Окончаніе слѣдуетъ).

Окончание в №43, 1911 г.

Niva-1911-42-cover.png

Содержание №42 1911г.: ТЕКСТЪ: Заколдованный кругъ. Повѣсть В. Тихонова. (Продолженіе.)—Никогда. Стихотвореніе М. Лапиной.—Францъ Листъ. Очеркъ А. Коптяева.—И. С. Никитинъ.Яркія кометы. Очеркъ Н. С. Павловскаго.—Переворотъ въ Китаѣ (Политическое обозрѣніе). — Юбилейная выставка въ Царскомъ Селѣ.—Къ рисункамъ.—Смѣсь.—Объявленія.

РИСУНКИ: Стихаетъ. —У святого колодца.— Король Эрикъ и Каринъ Монсдоттеръ.—Акварели С. Соломко. XXX выставка картинъ Общества Русскихъ Акварелистовъ въ С.-Петербургѣ (5 рисунковъ).—Францъ Листъ (2 рисунка).—И. С. Никитинъ (2 портрета и 3 рисунка).—Яркія кометы (1 рис.).—Юбилейная выставка въ Царскомъ Селѣ (4 рисунка).—Памятникъ Петру I на Большой Охтѣ.

Къ этому прилагается „Полнаго собранія сочиненій Ант. П. Чехова" кн. 10.