Цвѣты крови и лазури №2 1911

From Niva
Jump to: navigation, search

Цвѣты крови и лазури.

Вечерняя сказка М. Пожаровой.

... Видѣніе матери. Какъ вѣтеръ мететъ съ горъ снѣжную пыль, такъ и Господь будетъ преслѣдовать твоихъ мучителей.

(Гауптманъ, „Ганнеле“. Часть первая).

... Плешке. Онъ пропащій, какъ есть пропащій, и душой и тѣломъ пропащій!

Маттернъ (съ ревомъ). Одно мнѣ осталось — удавиться!

(Тоже. Часть вторая).

А Я говорю вамъ: любите враговъ вашихъ. (Мѳ V, 44).

На распутьѣ всѣхъ земныхъ дорогъ лежитъ свѣтозарная долина.

Тамъ качаются разноликіе цвѣты жизни, вырастаютъ по волѣ предвѣчнаго Сѣятеля.

Иные изъ нихъ, златоустые, свѣтятся золотымъ блескомъ счастья. Иные дымятся летучимъ цвѣтеньемъ тоски. Иные, на стебляхъ змѣевидныхъ, горятъ красными яхонтами страданья.

На зарѣ прилетаютъ туда легковѣйные вѣтерки — колдуны и разносятъ по міру созрѣвшія сѣмена и бросаютъ ихъ въ груди людскія.

А зачѣмъ такъ надо — никто не знаетъ, и никому не вырвать изъ сердца своего вѣщее сѣмя!

Тихо смотрю я на вечерѣющее небо, и молчаніе вокругъ меня говоритъ простыми, несмѣлыми словами о чьей-то простой, незамѣтной долѣ.

Алая, багряная заря расцвѣтаетъ въ небѣ: на легкихъ огневѣетъ облакахъ и льетъ сіяніе, и капли росы у ногъ моихъ— слезы земли—загораются искрами крови.

Мысли мои дышатъ отраженной лазурью. Что проплываетъ передъ моими глазами? Сонъ тайнозвучный, пѣсня лазури и крови... Женщина.

И усталое невѣріе мое скорбно улыбается шопоту горько-блаженной сказки.

I.

Въ сердцѣ ея росъ кровавый цвѣток мученичества.

Тяжелое крыло судьбы висѣло надъ нею такъ низко, что она не могла поднять голову, и подъ этимъ крыломъ былъ вѣчный удушливый мракъ.

Ее унижали и били. Она отупѣла въ страданіяхъ и мертвой покорности.

Часто тусклый тумана обволакивалъ ея душу. И тогда она какъ бы застывала внѣ жизни, и вокругъ текли только волны сновъ, только темныя волны сновъ наяву. И душа ея была точно маленькая покойница со скрещенными на груди руками, и она не чувствовала ни угрозъ ни боли.

Но случалось, что несчастную озаряли мгновенія нестерпимаго ужаса. И были они—точно пламя, внесенное въ смрадную темницу. Женщина видѣла свое униженіе, свой страхъ и тупую беззащитность.

И если бъ она крикнула—жутко-звенящій крикъ ея разорвалъ бы свѣтлоструйную завѣсу, что отдѣляетъ насъ от безскорбнаго міра ангеловъ.

Но кто-то, незримый, зажималъ ей ротъ горстями грязи и праха...

Паучиха Урва высасывала ея жизнь, — та, что при людяхъ звала ее сестрою.

На лицѣ у черной Урвы вкрадчиво змѣились тонкія жгучія губы, и когда она угрожала—губы ея вспухали и растягивались.

Эта хищница любила чужую боль, и ей было томительно-сладко глотать слезы чужого мученія.

Урва была замужемъ въ далекихъ краяхъ, когда отецъ ея привелъ въ свой домъ молодую жену съ пятилѣтнимъ ребенкомъ. Женщина захирѣла и вскорѣ умерла; старик ненадолго ее пережилъ.

Черная Урва уморила своего мужа и вернулась на родину въ отцовскій домъ. Здѣсь нашла она чужого ребенка и хотѣла- было вышвырнуть его, какъ слѣпого щенка, но раздумала, почуявъ добычу, и, какъ осьминогъ, стала неслышно расправлять свои щупальцы и присоски.

Въ 20 лѣтъ Марія казалась старой. Ее губы ничего не отвѣчали, ея глаза смотрѣли не видя. Она работала съ утра до ночи, согнувъ спину, съ ноющей болью во всемъ изнуренномъ д?л?. Она задыхалась от безслезной муки.

Иногда Урва, глумясь, бросала ей пищу на полъ.

Ночью работница уходила въ душную, безсвѣтную каморку, и тамъ ее охватывало такое же душное, безсвѣтное забытье.

Въ груди у черной Урвы таился желѣзный кубок, куда она собирала высосанныя ею у людей капли крови, чтобы потомъ алчно опьяняться ими.

У Маріи давно не было слезъ. Когда льются слезы, каждая уноситъ съ собою жгучую росинку горечи. Но ей не было дано даже слезъ.

Если бъ кто-нибудь заглянулъ въ эти полузастывшіе, до ужаса тихіе глаза, онъ увидѣлъ бы въ нихъ отраженіе ея изъязвленнаго сердца.

Вотъ оно все, въ безслезной глубинѣ этихъ глазъ, трепетное сердце, исполосованное кровавыми рубцами, —вотъ оно дрожитъ и не смѣетъ стонать и принимаетъ боль съ такой страшной покорностью.

Люди издѣвались надъ ея смутнымъ, непонимающимъ видомъ, надъ безсвязностью ея рѣчи, надъ безсиліемъ ея молчанія.

И подъ взорами людей еще тѣснѣе сжималось въ маленькій комок ея сердце и точно умирало—живое! живое! —точно умирало въ своей страшной покорности.

Ее не коснулось ни одно дыханіе счастья; она не ждала, не желала его. Ей лишь безмѣрно хотѣлось отдохнуть, — и эта ея жажда была неутолима.

Отдохнуть! Отдохнуть! —хотя бы не на груди земной, не на цвѣтущей ея груди, а въ темномъ чревѣ. Уйти въ землю! Туда, въ землю, —туда, въ черную, холодную землю!

Когда въ домѣ Урвы поселился косматый Самуилъ, онъ сталъ приводить къ себѣ пьяныхъ негодяевъ. Марію били. Иногда ее заставляли пить. Однажды люди нашли ее на улицѣ безъ чувствъ среди осколковъ, которыми забросалъ ее одинъ изъ безпутниковъ.

Матери запрещали своимъ дочерямъ говорить съ нею.

У этой несчастной родился Ребенокъ.

Въ слабомъ и темномъ мозгу ея вспыхнулъ мучительный свѣтъ, и душа ея содрогнулась безумнымъ изступленіемъ страха.

И вотъ что дано было понять женщинѣ.

Она стояла безсильная, во мглѣ, среди болотъ; такая безсильная, что не могла уже крикнуть—и впереди ея не было дороги. И вдругъ упалъ ей въ руки маленькій птенчик, дрожащій от холода, —крошечное и горько-желанное, жалкое и благословенное чудо Божіе.

Господи, что ей дѣлать съ этимъ птенчикомъ, упавшимъ на ея застывающее сердце? И куда уйти съ нимъ, если впереди нѣтъ дороги? Господи, какъ удержать и отогрѣть его, если руки ея коченѣютъ и не повинуются? Въ слабомъ и темномъ мозгу Маріи все ослѣпительнѣй разгорался возникшій въ немъ свѣтъ, обжигая ее скорбнымъ блаженствомъ и новой, невѣдомой еще тоскою.

Изъ-подъ каменной глыбы, давившей на ея беззащитную жизнь, пробился стебель лучистаго цвѣтка—и мать уже видѣла занесенныя надъ нимъ руки мучителей.

И мать уже знала, что дни ея сочтены: острая боль гнѣздилась въ ея впалой груди, и у губъ ея вскипала пѣна, окрашенная кровью.

Недоумѣвающими глазами, дикими от любви и страданія, смотрѣла она на маленькую душу своего ребенка и молила, чтобы ей дано было унести его съ собой изъ этой жизни.

II.

По краю обрыва тянулась каменистая дорога. Странными изломами высилась надъ нею крутая скала, точно гнѣвный слѣпоокій великанъ, съ поднятой для мщенія десницей. Двѣ женщины шли по дорогѣ.

Одна изъ нихъ, съ ястребинымъ обликомъ и широкой поступью желѣзнаго, грубо-скованнаго тѣла, спѣшила домой и хмуро вглядывалась въ багровую, вечерѣющую даль.

Другая несла на спинѣ тяжелый мѣшокъ и такъ низко согнулась подъ ношей, что лицо ея было обращено только къ тѣнямъ, ползущимъ по землѣ. Дыханіе ея прерывалось, и шагъ ея былъ шагомъ загнаннаго звѣря.

И тѣни, ползущія по землѣ, у ногъ женщины, казалось, исходили от нея самой: изъ глубины ея невидящаго взора, изъ сумрака ея полуугасшаго сердца.

Рядомъ съ ней бѣжалъ изнуренный ребенокъ въ отрепьяхъ. Кожа его свѣтилась желтизной воска, и видно было, что жизнь уходила изъ него съ каждымъ часомъ. Онъ былъ, какъ маленькій лютик, раздавленный колесомъ на зарѣ, когда солнце будило его для радости.

У ребенка не хватало силъ; временами онъ останавливался, цѣпляясь за платье матери. Но тотчасъ же пугался при мысли, что женщина, идущая впереди, обернется, — и страхъ торопилъ его слабыя ножки. Наконецъ онъ оступился и упалъ, задыхаясь от слезъ, и профачныя вѣки его болѣзненно затрепетали, словно крылышки искалѣченнаго жаворонка.

— Онъ больше не можетъ итти, —сказала мать.

Но та, которая была впереди, крикнула:

— Со мной пойдетъ!

И, стиснувъ желѣзными пальцами ручонку ребенка, поволокла его за собою.

И дитя застонало от испуга и боли, а мать Попрежнему не поднимала лица къ небу, но душа ея горѣла передъ нимъ, какъ раскрытая рана,

Вдругъ Ребенокъ вырвался и съ рыданьями и воплями побѣжалъ въ сторону, чтобы спрятаться въ разсѣлину скалы. На поворотѣ онъ опять упалъ, а распаленная мучительница настигала его въ молчаливой ярости, обломавъ по пути сучья у цѣпкаго кустарника,

Тогда мать внезапно сбросила съ плечъ мѣшокъ и, въ невѣдомомъ ей изступленіи, опередила бѣгущую.

Дрожа всѣмъ жалкимъ тѣломъ и раскинувъ по сторонамъ руки, какъ будто пригвожденная къ незримому распятью, она заслонила собою ребенка и кричала въ бреду безумной смѣлости:

— Нѣтъ, нѣтъ, я больше не дамъ! Больше я не дамъ никогда!

Бѣгущая женщина съ занесенными для удара, просвистѣвшими въ воздухѣ, сучьями остановилась въ гнѣвномъ изумленіи. Ненависть исказила ея лицо и свела судорогой жгучій, несытый ротъ. Она прохрипѣла сквозь зубы:

— Проклятая, проклятая, молчи!

И, схвативъ камень съ края дороги, въ безпамятствѣ бросила его въ голову несчастной.

Но въ то же мгновеніе глыба земли подъ ея ногами обрушилась, и взбѣшенная хищница покатилась на дно обрыва.

III.

Камень ударилъ въ висок Маріи, и передъ глазами ея съ ужасающей быстротой вращались огненно-красные и фіолетовые круги. Порывъ вѣтра подхватилъ ее и унесъ въ неизмѣримость.

Она почувствовала, что горло ея полно крови, и что сердце ея разорвалось. Ее несло и кружило въ пространствѣ, —потомъ она упала навзничь и болѣе не шевелилась.

Такъ прошло долгое время. Женщина лежала безъ движенія. Внутри нея была странная пустота и никакой боли. Словно вѣтеръ могучими губами выпилъ изъ нея всю кровь и всѣ внутренности. Марія раскрыла глаза и смотрѣла вокругъ неподвижнымъ взглядомъ. Она находилась въ незнакомомъ мѣстѣ. Вдали были бѣлыя стѣны. И около—ни одного человѣка.

Значитъ, ее нашли на дорогѣ безъ сознанія и куда-то перенесли, а теперь возвращается жизнь. Жизнь неумолимо возвращается: обманула, отвернулась горячо-провѣявшая надъ нею Смерть. Взглядъ Маріи скользилъ по бѣлымъ стѣнамъ вдали и замѣтилъ, что онѣ какъ бы мѣняли свои очертанія, разбивались млечными клубами и волнообразно протекали впередъ.

И было это похоже на движеніе плывущаго тумана. Послышались чьи-то шаги. Она снова закрыла глаза. Продлить хоть на одно мгновеніе этотъ тихій, недвижный покой! Можетъ- быть, ее ожидаютъ новая мука и невѣдомая казнь.

И вот кто-то склоняется надъ нею и легкими тканями обвиваетъ ея ноги.

— Госпожа моя, Марія, сладок ли твой отдыхъ, хорошо ли тебѣ лежать?

Къ ней ли, къ ней ли эти слова? Она слышитъ только жестокіе окрики. Только рѣчи презрѣнья и насмѣшки. Только угрозы. И опять голосъ:

— Пробудись для радости! Освѣжи чело свое, возлюбленная, кроткая, свѣтлой росой безскорбнаго обновленія!

Сквозь полураскрытыя вѣки Марія взглянула и смутилась. У того, кто говорилъ, были бѣлыя одежды. И улыбка его была — какъ сіяніе Утренней Звѣзды.

— Это меня ты называешь госпожой? Меня—кроткой? Меня— возлюбленной?

— Тебя, Марія, чистая сердцемъ. Сокровищница моя приготовлена, и руки мои открыты, чтобы принять от тебя твои лучшіе дары. Отдай мнѣ всѣ печали твои и всю святую боль твою. Онъ склонился надъ нею и началъ тихо возливать благовонія на ея волосы.

— Что ты дѣлаешь? —прошептала она,

— Я прислуживаю тебѣ, Марія.

Тогда лицо женщины судорожно дрогнуло, и неудержимое рыданіе потрясло ея грудь. Слезы, которыхъ не могло исторгнуть земное мученіе, полились изъ ея глазъ горячими каплями.

И въ нихъ были вся ея смущенная радость, все удивленіе, трепетный восторгъ и жалкій стыдъ за себя.

— Господинъ, —сказала она, рыдая: —я—недостойная и безсильная рабыня. Люди смѣются надо мною и гонятъ меня. Ударь меня, потому что я не стою другого!

— Развѣ ты не забыла, Марія? Забудь, забудь! — произнесъ склоненный надъ нею. И она увидѣла за плечами его два млечно-бѣлыя крыла. Ихъ легкое вѣяніе закачало ея мысль и понесло по струямъ серебра и лазури, а прошлая жизнь отплывала въ безбрежность, блѣднѣла и таяла. Прошлая жизнь отплывала и таяла...

Вдругъ свистящій звукъ, похожій на визгъ пилы, раздался вблизи и зловѣще оборвался подавленнымъ смѣхомъ.

Лежавшая на ложѣ задрожала и открыла глаза.

— Господинъ... Чей это горькій смѣхъ? Кто идетъ сюда?..

— Развѣ ты слышишь что-нибудь, кромѣ шелеста моихъ крыльевъ? —тихо спросилъ ее Охранитель.

Но женщина не дала ему отвѣта.

Она увидѣла въ воздухѣ большой черный кругъ, какъ будто образовавшійся изъ волоконъ непроницаемаго дыма. И въ этомъ дымномъ кругу предсталъ человѣкъ, облаченный въ мерцающую змѣиную чешую.

На лицѣ его, сѣромъ, какъ зола, лукаво искривились тонкія губы, острыя и блестящія, подобно лезвею, обагренному кровью; и когда человѣкъ въ змѣиной одеждѣ двигался, —дымный кругъ неизмѣнно сопровождалъ его въ воздухѣ.

Сзади него показалась Урва.

Шатаясь и судорожно простирая впередъ руки, она шла, какъ слѣпая, и видъ у нея былъ озвѣрѣлый и полный голодной муки.

И Урва хрипѣла:

— Чѣмъ я утолю мою жажду? Мозгъ мой кипитъ, какъ расплавленный свинецъ. Кто посадилъ огненную ехидну въ мой черепъ?

И когда Урва приблизилась, Марія увидѣла, что она была, какъ трупъ, —но мертвые глаза ея безпокойно вращались въ орбитахъ.

— Господинъ, Господинъ... —простонала она. —Гдѣ я укроюсь от нихъ? Вотъ они близко!

— Развѣ глаза твои еще видятъ зло, Марія? —прошепталъ съ укоромъ склоненный надъ нею. —Не гляди по сторонамъ, но только внутрь себя и въ неомраченную высь!

Но она продолжала смотрѣть—и ужасъ ея притягивалъ къ ней человѣка въ змѣиной кожѣ.

Въ страшной красотѣ своего одѣянія остановился онъ передъ нею, и взоръ его былъ направленъ въ ея сердце. — Не бойся, —сказалъ онъ. —Я—другъ, и несу тебѣ избавленіе от гибели. Мучительница твоя ищетъ тебя, терзаясь ненасытной алчностью. Видишь ли руки ея, искривленныя въ судорогахъ? Каждая изъ нихъ подобна освирѣпѣвшему пятиголовому хищнику; каждый коготь на ней—какъ клювъ стервятника! Вотъ, я даю тебѣ чашу съ отравой: брызни на нее смертоносной струей, прежде чѣмъ она присосется къ тебѣ языкомъ своимъ и станетъ рвать тѣло твое зубами и когтями. И тогда пробьетъ для нея часъ возмездія: руки ея отсохнутъ, и челюсти распадутся, чтобы не смыкаться вовѣки.

Такъ говорилъ Невѣдомый. Глаза его переливались острымъ смѣхомъ, и улыбка устъ его язвила, какъ лезвее ножа. Онъ протянулъ ей узкодонную чашу съ темнымъ, зловѣще-вспѣненнымъ напиткомъ, и казалось, что то былъ сокъ, выжатый изъ адскихъ кореньевъ.

И Марія, въ смятеніи и ужасѣ, снова обратилась къ своему Бѣлокрылому Охранителю, ища въ немъ защиты; но его уже не было, —вотъ она осталась одна со своей бѣдной душою. И, закрывъ глаза, заглянула она въ свою душу и увидѣла въ ней лицо Страха.

— Чѣмъ утолю я мою жажду? —хрипѣла Урва. —Слюна моя высохла, и горло мое обратилось въ жаровню для горящихъ углей. Проклятіе Богу и Дьяволу! Проклятіе тѣмъ, кто уродилъ меня! Развѣ не отецъ мой вдохнулъ мнѣ въ сердце огонь своего безумія и злобы?

Такъ стонала волчица, и зубы ея скрежетали от бѣшенства.

— Кто вложилъ мнѣ въ черепъ нечистую ехидну, ту, что гложетъ мой мозгъ и сквозь зрачки мои жаждетъ упиться видомъ страданій и крови? И когда еще дѣвчонкой истязала я животныхъ, — развѣ не ехидна въ мозгу моемъ побуждала меня къ тому, ибо хотѣлось ей насладиться хрипѣньемъ и криками? Пусть пріидетъ Судія; я скажу ему: почему судишь Ты орудіе зла, а не Злого? Зараженнаго, а не разносителя заразы? Вотъ я здѣсь—больная блудомъ, нечестіемъ и тоскою. Ибо мозгъ мой воспаленъ; но кто вложилъ въ него ехидну?

И Урва приближалась, шатаясь въ слѣпой ярости, а Марія глядѣла на нее.

— Господи, —прошептала она: — мнѣ ли совершать казнь? Въ руки Свои прими духъ мой и избави меня от Лукаваго.

И, творя молитву, женщина отбросила далеко от себя чашу съ отравнымъ зельемъ.

Раздался негодующій крикъ обманутаго вожделѣнія, и Призракъ, облаченный въ змѣиную одежду, исчезъ, увлекая за собою Урву... Злыя тѣни развѣялись въ безсиліи.

Неизъяснимое забытье овладѣло Маріей, и блаженный покой сомкнулъ ея вѣки. Недвижно распростертая, лежала она на ложѣ. И чудилось ей, что она легка и свободна, что она несетъ ребенка своего въ объятьяхъ, сквозь душистыя волны травъ и цвѣтовъ.

Младенческій голосъ прозвенѣлъ надъ нею... Она очнулась и поднялась въ сладкомъ трепетѣ. Ребенка не было; но надъ ея изголовіемъ снова склонялся Бѣлокрылый Охранитель, а вокругъ ложа выростали въ чудномъ смѣшеніи пурпурно-красные и лазурные цвѣты.

Они несли ей свѣжесть полей и садовъ, свободой которыхъ она никогда не дышала. Благоухающей вязью сплетались они на ея груди, гдѣ раньше висѣли только нечистыя лохмотья. Пальцы ея съ робкой дрожью перебирали шелковистые лепестки, и глаза ея, потускнѣвшіе от печали, съ неизвѣданнымъ умиленіемъ впивали красоту ихъ воздушныхъ красок...

И въ то же мгновеніе волнообразная полоса тумана развѣялась вдали, какъ бы поглощаемая лучами солнца. И женщина уви­дѣла передъ собою ограду изъ свѣтящихся облаковъ и посреди ея дивныя врата—золотисто-бѣлыя и играющія переливами, какъ будто сдѣланныя изъ меда и молока.

Около свѣтлыхъ вратъ возносилась легкоузорная колокольня изъ звѣздъ, а надъ нею сплелись полукругомъ семь крылатыхъ духовъ, излучающихъ неописуемое сіяніе. Очи ихъ были—какъ синія воды чудотворныхъ источниковъ, крылья—какъ бѣлая пѣна морей, а текучія складки ихъ одеждъ, казалось, несли въ себѣ утреннюю росу.

И Марія, глядя на блаженныхъ духовъ, почувствовала, что душа ея испаряется навстрѣчу къ ихъ лучамъ... И она была— какъ росинка, которую поглощаютъ золотыя уста утра. Въ это время Призракъ, облаченный въ змѣиную кожу, приблизился къ ея Бѣлокрылому Охранителю и сказалъ съ насмѣшкой:

— Ты обрѣлъ себѣ новую душу, какъ птенца подъ крылья; но и я не бѣднѣе тебя, и добыча моя достойна зависти. Вотъ взгляни: я держу передъ собою озвѣрѣлую грѣшницу, чтобы вдыхать запахъ ея тлѣнія, веселящій мои ноздри. Сердце ея стало дикимъ от крови, и когти рукъ ея подобны клювамъ стервятниковъ. И я утолю свою алчность, глядя, какъ изступленное безуміе изгложетъ ея кости. Но Бѣлокрылый отвѣтилъ:

— Да, это будетъ такъ, если ее не спасетъ радость, которая струится от имени Христова въ душу мученицы.

— Христосъ ли вырветъ изъ язвящихъ перстовъ моихъ ту, что почернѣла от ненависти и блуда, чей языкъ оскверненъ богохульствомъ, ту, что, словно куча сжигаемыхъ нечистотъ, охвачена неутолимымъ пламенемъ грѣховъ? Христосъ ли призоветъ къ Себѣ мучительницу? Или же сама мученица возжаждетъ спасти, палача своего?

— Христосъ озаритъ глаза мученицы безмѣрнымъ сіяніемъ и переполнитъ любовью ея душу. И такъ велика будетъ награда мученицы, что она въ свѣтозарной своей радости захочетъ совершить наибольшее, что доступно любви ея. Ибо Христосъ даетъ счастье безъ предѣла, —а былъ бы поставленъ предѣлъ счастью мученицы, если бъ она не могла сотворить невозможнаго для живущихъ и все прошлое свое превратить въ лучъ свѣта. И если уже бѣдное земное счастье заставляетъ людей прощать обиды врагамъ своимъ, то какая же власть дана счастью небесному? Любовь мученицы будетъ такъ велика, что потушитъ пламя грѣ­ховъ палача ея. Ты въ своей злобѣ разжигаешь это смрадное пламя, но радостная любовь мученицы будетъ для него затушающимъ вихремъ, стремительнымъ ливнемъ.

Сказавъ это, Бѣлокрылый хотѣлъ отвернуться, но Облаченный въ змѣиную одежду остановилъ его горькой усмѣшкой.

— Да услышу я еще слово изъ твоихъ нелгущихъ устъ! Думаешь ли ты, что придетъ день, когда я, Властитель тьмы, согну выю и потеряю царство? И не мнишь ли ты, жалкій пророк, униженный рабъ своего Господина, что моя земная твердыня распадется и разсѣется?

И Бѣлокрылый отвѣтилъ:

— Поистинѣ, ты угадалъ мои мысли! Какъ темнота, сгустившаяся въ долинахъ, еще ярче выявляетъ намъ золото и пурпуръ озаренныхъ вершинъ, какъ ночной мракъ открываетъ очамъ всю славу небесныхъ созвѣздій, какъ тѣнь всегда служитъ оправой и обрамленіемъ для свѣта, — такъ и всякое зло, исходящее от тебя, Сатана, чернотой своей предназначено оттѣнить красоту и добро міра. Но будетъ часъ торжества и совершеннѣйшей радости: тогда всѣ огни добра и правды сольются въ одинъ неугасимый потокъ свѣта, и тѣни растворятся въ немъ, и то, что было тьмою — станетъ сіяніемъ. Говорящій еще не замолк, какъ противник оборвалъ его слова взрывами смѣха, острыми, какъ удары ножа. И, указывая на Урву, онъ произнесъ:

— Этотъ ли сосудъ гнили и тлѣнія очистится?

Между тѣмъ Марія сидѣла въ сладостномъ полузабвеніи, созерцая райскую ограду изъ свѣтящихся облаковъ, святыя врата и сплетенныхъ надъ ними въ воздухѣ блаженныхъ духовъ. Вдругъ на башнѣ изъ звѣздъ предсталъ небесный глашатай, шестикрылый и подобный огнистому алмазу.

— Марія, страдалица! — сказалъ онъ. —Возрадуйся о Господѣ и возложи на чело свое вѣнецъ славы. Она смутилась и, опустивъ глаза, увидѣла возлѣ себя вѣнецъ изъ небесныхъ жемчужинъ. И каждая жемчужина въ немъ была, какъ блистающая слеза. Объятая неизъяснимой дрожью,

Марія повиновалась словамъ вѣстника и возложила вѣнецъ на чело свое. И тамъ, гдѣ раньше на ея тѣлѣ горѣли багровые слѣды ударовъ, теперь таинственно скользили жемчужные отблески.

— Марія, сестра, встань! Господь призываетъ тебя въ обитель свѣта.

Она встала съ ложа и увидѣла, что подъ нею было хрустальное облако.

И раздались звуки незримыхъ трубъ и ликующіе перезвоны лютней, и пронесся крикъ души ея, —крикъ непомѣрнаго блаженства и священнаго ужаса.

Цвѣты крови и лазури вспыхнули въ ея пальцахъ: пурпурные цвѣты мученичества и лазурные цвѣты небесной славы.

Душу ея бросало изъ одного пламени въ другое: изъ краснаго, какъ кровь, въ лазурно-золотое, —и душа ея умерла от блаженства и вновь блаженно воскресла, ибо Господь призывалъ ее къ Себѣ.

"Приди къ Нему, —пѣли ангелы. -—Милость Его неизмѣрима и любовь Его не знаетъ конца.

"Онъ Тотъ, Чье Имя наполняетъ Собою міры. Въ Немъ слились всѣ лучи востока и заката, все великолѣпіе семицвѣтной радуги, блеск снѣговъ на горныхъ утесахъ и сіяніе златочешуйчатыхъ морей.

"Онъ—какъ пламя великаго костра и какъ солнечный лучъ на лепесткахъ розы. Онъ — какъ потокъ быстротекущихъ молній и какъ нѣжная искра свѣтляка въ долинѣ.

"И вся ослѣпительная чистота райскихъ лилій, всѣ пылающіе круги ночныхъ созвѣздій, весь свѣтъ ангельскихъ воскрылій — ничто передъ Нимъ.

"Ибо Онъ Тотъ, Чье Имя наполняетъ Собою міры“.

И райскія врата распахнулись, и женщина, обвитая цвѣтами лазури и крови, познала, что тысячекрылая радость ея не имѣетъ конца и равна вѣчности.

Тѣло ея засвѣтилось насквозь лазурью и золотомъ, и вся она была—какъ пѣсня любви и славословія.

Простить! Согрѣть! Утолить чью-нибудь скорбь, ибо въ этомъ предѣльное счастье.

— Господи! — воскликнула она. —Прежде, чѣмъ я войду къ Тебѣ, дай мнѣ пролить любовь мою, какъ росу, на того, кто страждетъ!

Она обернулась и увидѣла, что на колѣняхъ передъ нею стоитъ Урва съ почернѣлымъ лицомъ и стеклянно-бѣлыми глазами. Въ ея раскрытомъ рту тяжело ворочался опухшій языкъ.

— Грѣхи жгутъ меня! — прохрипѣла она. —Внутри меня клокочетъ адское пламя.

— Дай я потушу его моимъ дыханьемъ.

И Марія нагнулась къ страшному рту Урвы и стала задувать огонь, который терзалъ ея внутренности. И грѣшница, похожая на гнойный и смрадный трупъ, мгновенно просвѣтлѣла от ея вздоха. Когда Марія оторвалась от ея губъ, огонь въ груди Урвы потухъ, и лицо ея таинственно дышало бѣлымъ свѣтомъ. Она смотрѣла вокругъ глазами, которые больше ничего не помнили, но хотѣли вспомнить.

— Женщина, —сказала она: —я недостойна поцѣловать край ноги твоей. Какъ твое имя?

И раздался отвѣтъ:

— Мое имя — прощеніе.


Niva-1911-2-cover.png

Содержание №2 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко. (Продолженіе).— Стихотворение Пимена Карпова.—Талантъ, разсказъ Скитальца (С. Петрова).- Цвѣты крови и лазури. Вечерняя сказка М. Пожаровой.—I. I. Ясинскій. Очеркъ П. Быкова.— К. Е. Маковскiй. Очеркъ Г. Аркатова.—Экзотическія революціи.(Политическое обозрѣніе).—Въ Государственной Думѣ.—Смѣсь.—Объявленія.

РИСУНКИ. Къ 50-лѣтнему юбилею К. Е. Маковскаго (10 рисунковъ и 3 портрета).—Къ 75-лѣтію Полоцкаго кадетскаго корпуса (1 портретъ и 5 рисунковъ).— Вновь назначенный начальникъ Императорской Военно-Медицинской Академіи, лейбъ-хирургъ, т. с. Н. А. Вельяминовъ.—Домъ, пожертвованный А. Е. Бузовой городу Петербургу.

Къ этому прилагается „Полнаго собранія сочиненій Ант. П. Чехова“ кн. I.