Военные миниатюры №10 1915

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Военные миниатюры.

М. Сафонова.

I. В окопах.

— Эй, Чувашин! Нет ли серничка?

— Есть, да не годятся: подмокли.

— Эх, ты, мать честная! Досада какая! Свернул покурить, а зажечь нечем.

— Спроси вон поближе к левому флангу, где давеча ефрейтора убили, там есть: перебросят.

Чувашин вовсе не был чувашином по происхождению, а это была его фамилия, перешедшая от клички, данной его отцу.

Чувашин был очень интересный солдат. Прежде всего он никогда не смеялся, и на лице его никогда не появлялось что-либо похожее на улыбку, но, несмотря на это, он всех смешил. Он был всегда серьезен и угрюм, но в то же время позволял себе детския по наивности выходки и школьничьи по содержанию шалости. Петь он не умел, но постоянно мурлыкал себе под нос однообразный мотив. Из песен он знал одну смешную небылицу, которую обязательно распевал в то время, когда вертел цыгарку:

Сидели две медведи На ветке зеленой; Одна из них вспорхнула Ко мне на белу грудь

Как он запоет эту чепуху, так соседи в окопе тоже начинают крутить козьи ножки, разсчитывая на сиички Чувашина.

— Ты, Чувашин, теперь богач: из домов получил посылку с табаком, да подарок выдали.

— Я теперь богач: из домов получил посылку с табаком, да подарок выдали.

— Чортова перечница!

— Ты не лайся, все равно поутру придется на другую квартиру переезжать.

И действительно: наутро разведчики доносят, что неприятельские окопы пусты.

— Не иначе подвох,—говорил Чувашин, надевал сумку и вместе с другими переходил в неприятельские окопы.

По правилам при отступлении окопы должны уничтожаться, т.-е. сравниваться с землей; но немцы этого не сделали. Чем же объясняется такое поспешное отступление? И словам Чувашина: „не иначе подвох" придается некоторое значение.

Говорят, что и в аду привыкают. То же самое можно сказать и про окопы. Несмотря на пронизывающий холод, слякоть и грязь, в окопах стараются устроиться поудобнее: положить дощечек, сенца, позволить себе некоторый комфорт.

Чувашин попал в окопы с первых дней войны и покидал их только при отступлении и наступлении. Несколько раз бывал в штыковых атаках, и хранил его Бог, как он сам говорил, для Царя и для родины: жив, здоров и нигде не ранен. Он даже боролся с немцами самым обыкновенным способом, „в обхватку“. Как это было? А вот как: он был в окопе на правом крыле, возле леса; шагах в пятидесяти от опушки леса и шагах в ста от окопа стоял стог сухого гороха, На что уж лучше—принести охапочку в окоп? Отпросился у взводнаго, оставил винтовку на бруствере, амуницию в окопе, перекрестился и марш. Ползком по опушке добрался до стога, глядь, а тут двое немцев тоже за сеном пришли и тоже без оружия. Сначала все трое стали втупик. Потом засмеялись, покурили. Чувашин одного потрепал ласково по плечу и знаками предложил побороться. Немец согласился. Ворьба окончилась ни в чыо. Забрали все трое по громадной охапке сена — и в окопы, чтобы быть неприятелями.

Переселившись в неприятельские окопы, иужно им прежде всего, по выражению Чувашина, „повернуть рыло“, т.-е. перенести насыпь на другую сторону. Это уже сделать не так долго и не так трудно. И опять в окопах, из которых видны такие же неприятельские.

— Ты, хохол, не стреляй по каскам, это подвох. Ты стреляй по флангам, там они закопались.

Окопы разделялись от неириятельских разстоянием всего только в четыреста шагов. На таком разстоянии промахов давать не полагается. Но только немецкая голова в окопе редко попадает на мушку прицела, так что самое радикальное средство выбить немца из окопа, это—штыковая атака.

Совет Чувашина хохлу был справедливым, так как действительно очень часто немцы вдоль всей линии окопов составляли только одне каски, а сами группировались на флангах. Эту хитрость Чувашин распознал еще в первый месяц войны, и на эту удочку его, а вместе с ним и весь взвод, не провести.

— Пронин говорил, что наша конница к реке подошла,—говорил сосед Чувашина.

— А если подошла, так, значит, ночевать в деревне будем. Только больно плохо после немца в деревне: все окаянный возьмет, а не успеет взять, так все спалит. Хорошо, когда их застанешь в деревне, да вместе с деревней и заберешь; тогда можно по-домашнему поужинать.

Артиллерийская канонада с каждым часом развивалась все сильнее и сильнее, но особаго врфда для окопов не причиняла, потому что для артиллерии окопы не представляют интереса, хотя осколки снарядов шлепались и вблизи окопа.

— Ишь ты, как ведь грохает, проклятая!—говорил Чувашин.

— Если так будет палить, то к полудню придется в штыки.

— И лучше бы, а то уж очень надоело в окопах. Оно, конечно, в окопах поспокойнее, зато в штыки веселее.

— Вот что, хохол, ты мне нравишься. Подвинься ко мне!

— А зачем?

— Подвинься, говорю, не съем.

Хохол подполз к Чувашину.

— Ты грамотный?

— Грамотный. А что? —

— Вот тебе бумажка и карандаш. Запиши, сделай милость, мой адрес, и ежели меня убьют, то сообщи моей жене. Чует мое ретивое, что меня не ранят, а прямо наповал. Только ты пиши кратко, что, мол, убит на поле брани во славу русскаго оружия, и больше ничего, а то, знаешь — дело бабье, возьмет да и заплачет.

Ну, пиши...

Чувашин начал медленно диктовать:

— Нижегородской губернии. Написал, Нижегородской губернии?

— Написал.

— Ты вот что: напиши вверху „солдатское письмо с войньг“. Оно так лучше выйдет. без задержки...

— Написал.

— Теперь, значит, пиши, Нижегородской губернии... Это я давно, брат-хохол, придумал, да только человека по душе не было. Вот, дай Бог тебе здоровья, что подвернулся. Ну, пиши: Нижегородской губернии.

— Это я написал уже.

— Написал? Ну, теперича пиши — Макарьевскаго уезда. Дарье Ивановне Чувашиной.

— Сначала надо волость написать, потом деревню и под конец уж и имя.

— Ну, ладно, будь по-твоему! Пиши: волость Вос... ох!..

Кусок снаряда ударил Чувашина в голову, и он повалился замертво на дно окопа...

„Дойдет ли письмо по этому адресу?“—думал хохол, кладя записку за обшлаг шинели.

II. В подвижном госпитале.

Подвижной полевой госпиталь остановился возле австрийской деревушки, полуразрушенной отступившим неприятелем. До станции железной дороги было версты три, а до места боя около двух.

К месту своего назначения госпиталь пришел ночью, и в темноте прислуга начала разбивать палатки, раскрывать ящики с инструментами, медикаментами и перевязочным материалом. Одним словом, госпиталь готовился к утреннему приему раненых. Старший врач отдавал приказания, сам вместе с санитарами вынимал из ящиков нужные предметы, то и дело подбегая к развернутой походной койке, на которой лежала нарезанная колбаса и большие куски чернаго солдатскаго хлеба.

— Сколько раз говорил, чтобы вату с марлей вместе клали. Пискунов, раствор карболки сделал?

— Так точно, ваше благородие, готово.

— Достаточно ли? А то опять придется во время горячки глазами хлопать.

— Не извольте безпокоиться: все в исправности.

— То-то. Слынште, как разыгрывается? Сегодня денек будет беда. Ну, кончайте поскорее, перекусите малость, да и за дело. Отдыхать уж не полагается. Пискунов, возьми колбасу и хлеб: я больше не хочу, а мне принесите воды.

На войне день возвещает не солнечный луч, а пушечная канонада, которая началась уже минут пять. Старший врач вышел из госпитальной палатки и пошел в деревню, где в уцелевших домах тоже были поставлены койки. Жителей в деревне не было никого: все разбежались еще до прихода австрийцев.

Канонада то усиливалась, то некоторое время ослабевала, а то и вовсе прекращалась, чтобы возобновиться с новой силой.

— Что-то никого не видно; должно-быть, в пустую играют, — сказал возвратившийся старший врач, протирая стфкло у небольшой подзорной трубы.

— Нащупывают, ваше благородие, — заметил фельдшер Пискунов.

— Пожалуй, и вправду нащупывают. А уж нащупают, так понесут. Вон, несут! Видно, нащупали. Готовьтесь, ребятки! Ах, забыл-было: а где папиросы для раненых? Здесь? Ну, ладно. А ты, Жуков, сделай десяточек крючков, некоторые махорочку больше „абажают".

Со стороны гула орудий и трескотни пулеметов можно было простым глазом различить движущияся фигуры. Тяжело раненых несли на носилках, а легко раненые сами потихонько брели на перевязку.

— Милости просим, — шутил врач, привыкшим взглядом измеряя больного с ног до головы. — Какой губфрнии?

— Архангельской.

— Ага, и до Архангельской добираются, даром что около моря лежит. В ногу? Ну-ка, что такое? Жуков, помоги ему. Да чего жалеешь? Рви, новые дадим!.. Ага! Голень?.. Снарядом?

— Так точно, ваше благородие.

— Кокурин! На угольную этого, готовь инструменты... Угольная койка—это операционная. Снарядом раздробило

кость голени, почему необходимо отнять ногу у колена. Это—самая легкая и всегда удачная опфрация.

— Тоже в ногу?.. Вижу. Наложить большой бинт! Горев, тащи; видишь, человек покурить хочет—угости... Следующий...

Третий ранен был в бок. Рана большая и очень мучительная, хотя неопасная.

— Обмойте хорошенько, я сам перевяжу.

Пока врач перевязывал рану, уже несколько человек с незначительными ранами сами пришли на перевязку и разсказывали санитарам о ходе дела. После перевязки некоторые тотчас же возвращались снова в бой, а некоторые направлялись к железнодорожной станции, чтобы уехать в Россию для окончательной поправки.

Бой развивался все сильнее и сильнее, и число раненых все увеличивалось. К полудню все койки были заняты, кроме двух операционных. В палатках госпиталя только и слышно между стонов:

— Братец, дай попить!

— Товарищ, поправь меня!

— Землячок, повороти на другой бок!

— Землячок, ты осторожнее!

— Потише, братец, а то больно...

— Что ты как берешь? Не знаешь, что ли, что тут рана...

И среди стонов раздаются крепкия слова, которые санитары называют „величанием".

— А если запрягли, так и выносите. Жуков! Начинай с первой палатки. Да поворачивайтесь живее! Дома отдохнете, а здесь некогда.

Это опять покрикивал старший врач, отдавая приказания отвезти раненых на железнодорожную станцию, чтобы освободить койки для новых жертв войны.

Солнце село. Бой кончился, а работа в госпитале не прекращалась. Хотя раненых и не прибывало, но прибывшие ранее еще не были перевязаны.

— Сколько осталось? Сорок? Ну, это ничего. Слава Богу. Поздравляю вас с победой! Ура!..

Стоны раненых были заглушены победным криком „ура“. Даже тяжело раненые кричали, крестились и плакали.

— Приберите немножечко все в порядок. Дежурные, по местам! А вы спите с Богом. Спокойной ночи! Я тоже пойду отдохнуть, а то завтра ни к чорту не буду годиться.

Под дружным натиском наших неприятель отступил на значительное разстояние; это давало возможность не разбирать госпиталя и не передвигаться на другое более безопасное место.

— Чайком, чайком попоить. Обязательно чайком! А то у нас в гостях были и чайку не попили. Этого нельзя.

Это уже утром врач распорядился напоить раненых чаем, прежде чем отнравить их на станцию.

— Сегодня и мы отдохнем, так как вышло распоряжение не разбирать госпиталя до особаго приказа. Кокурин, это ты, кажется, бинтовал руку раненому офицеру?

— Так точно, я.

— Какова рана? Неопасна?

— Никак нет, неопасна. Через две перевязки еовсем выздоровеет.

— А ведь это мой брат...

— Что же вы, ваше благородие, не сказали: можно бы было его оставить здесь.

— Ничего, ничего. Я вот сам съезжу на станцию и увижу его. Готовы лошади?

— Все готово, можно ехать.

— Ну, с Богом! Осторожнее, выбирай дорогу лучше.

Обоз тронулся, и врач пошел вместе с ним, разговаривая

всю дорогу то с ранеными, то с обозной прислугой.

— Так, говоришь, жена и двое детей?

— Так точно, ваше благородие, жена и двое детей.

— Ну, вот приедешь, поправишься и будешь работать. Рана неопасная, да и то на левой руке. Через Москву поедешь?— Кланяйся Москве. Я знаю ее; я там учился.

— Слушаю, ваше благородие.

Когда обоз приплелся к станции, поезд уже ушел. Так старшему врачу и не удалось увидеть брата.

— Бог даст здоровья, в России увидимся, — сказал он и обратно зашагал к вверенному госпиталю.


Niva-1915-10-cover.png

Содержание №10 1915г.: CОДЕРЖАНИЕ ТЕКСТЪ: Дневник военных действий. К. Шумскаго.—Из польских песен. Стихотворение Г. Вяткина.—Запасный рядовой Семенов. Разсказ В. Муйжеля. (Окончание). — Военные миниатюры. М. Сафонова. — На западном фронте. Очерки нашего корреспондента Л. Дюмон-Вильдана, — Заявление.—Объявления.—Отклики войны.

РИСУНКИ: Казаки над Вислой. — В Восточной Пруссии (3 рис.). — К пребыванию в Петрограде французскаго генерала По. — На кавказском фронте. Раздача одежды пластунам. — На родину. — Управляющий министерством торговли и промышленности князь В. Н. Шаховской.— На кавказском фронте (7 рис.).— На австрийском фронте (7 рис.).— Наши санитарные автомобили во дворе крепости.— Мост через р. Ниду, сожженный германцами.— Трофей наших автомобилистов, взятый с боя у германцев.—Дом ксендза в местечке Быхава, поврежденный бомбардировкой. - Наши войска в городе Шидловце. — Здание магистрата в городе Шидловце, поврежденное бомбардировкой.—Поврежденная бомбардировкой железнодорожная станция Влощов. — В городе Опатове (2 рис.).—Прохождение наших войск через город Кельцы. — Разрушенный немцами лесопильный завод на реке Пилице.— Автомобильная рота у бензиновыхь цистерн в Радоме.—У города Ново-Александрии. — Близ Поличны, в Радомской губернии. — Ново-Александрия. Разрушенное селение. — Между Радомом и Ивангородом. — Радом (2 рис.). — Германская пушка для стрельбы по аэропланам.— На севере Франции (2 рис.).—Плен или смерть. Атака казаков на германскую батарею.—На западном фронте. Война в воздухе (2 рис.).—На западном фронте. По фот. „Matin“ в Париже (5 рис.).

К этому № прилагается: 1) „Ежемес. литературные и популярно-научные приложения“ за март 1915 г. 2) „НОВЕЙШИЯ МОДЫ“ за март 1915 г. с 61 рис., отдельный лист с 25 черт. выкр. в натур. величину и 31 рис. выпилки по дереву.