Дорогой ценой

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

(Продолжение.)

Когда Ардашев вышел на улицу, шел мелкий дождь. Ветер трепал огненные языки газовых фонарей; было холодно. Но Ардашев долго еще, не замечая этого, шлепал резиновыми калошами по мокрому тротуару. Придя к себе в свою маленькую, холостую квартирку, он разделся, прошел в кабинет и с ногами забрался в угол широкой оттоманки. Единственная рабочая лампа освещала только середину письменнаго стола и стоявший возле нея большой портрет Елены, снятый с нее, когда ей было всего еще двадцать лет и когда она была почти красива. Все углы в комнате тонули в полумраке.

Сидя съежившись на своей оттоманке, Ардашев смо-трел на портрет, и большие, прекрасные глаза Елены, казалось ему, были устремлены на него.

«Не надо роптать. Не надо роптать,—думал Иван Никитич.—Уж одна дружба, ее и то для меня слишком большая награда. Все-таки в мире есть хоть одно существо, к которому можно прильнуть душою. А возропщешь—пропадет и это существо. И останешься во всем мире один. А какой ужас, когда человеку некого любить! Некому сказать все самое сокровенное. Она, бедная, оттого и страдает, что не любит никого. Любить, ведь, гораздо большее счастье, чем быть любимым...»

И так долго, далеко за полночь, сидел Иван Никитич на своей оттоманке и в мыслях своих любил и жалел Елену, стараясь заглушить, подавить в себе всякое малейшее страдание и сожаление к себе, всякий малейший протест и какое бы то ни было требование личнаго счастья. И когда ему это окончательно удалось, он с легким и умиленным сердцем прошел в свою маленькую спальню и, покряхтывая да покашливая коротким сухим кашлем, улегся на своей узенькой и жесткой кровати.

Долго в эту ночь не спала и Елена. Вскоре после ухода Ардашева, она простилась с сестрой и зятем и, сказав, что хочет лечь спать, пошла в свою комнату. Но, придя туда и заперев за собою дверь, она не легла и не разделась даже, а, скрестив за спиною руки и опустив голову, принялась ходить из угла в угол. Лицо ее было сердито, брови нахмурены, губы плотно сжаты. Она ходила и мысленно бичевала себя.

Она говорила себе, что причина всех ее мук и страданий, всего ее горя, кроется в ней самой, в ее сухом, эгоистическом характере, в ее требовательности не по заслугам, в ее искании одного только личнаго счастья. И когда она представляла рядом с собою добраго, самоотверженнаго Ардашева, этого чистаго душою человека, она прямо ужасалась перед своей дрянностью.

«Что он не красив и не молод,—говорила она себе: — а я-то что такое? Ведь, и мне уже тридцать второй год! И тоже, подумаешь, какая красавица!»

И она почти с презрением взглянула на свое лицо, мелькнувшее ей в висевшем на стене зеркале. И сейчас же ей вспомнилось другое лицо, молодое, свежее, с пухлой ярко-красной нижней губой, с темными усиками на короткой верхней губе и с преждевременно пробивающейся лысинкой надо лбом. И это лицо стало ей в эту минуту тоже ненавистно. Оно смотрело на нее каким-то укоряющим грехом, каким-то изобличением ее внутренной дрянности, и она до боли ломала свои пальцы и кусала свои бледные губы.

«Стыдно! Нет, не стыдно, а позорно жить такими чувствами, — шептала она себе и мысленно вызывала перед собою кроткие, задумчивые глаза Ардашева, его робкую, застенчивую улыбку,—улыбку человека, который, как ей казалось, стыдится того, что он и так умен, и так благороден. — И тот человек давно возле меня, давно мой друг, мой духовный наставник, а я увлекаюсь какими-то розовыми мальчишками! Старая! Противная! Гадкая!»

И она, подойдя к зеркалу, стала сердито выбирать шпильки из своих волос.

— Нет, это решено!—шептала она.—Завтра же, как только придет Ардашев, я протяну ему руку и скажу: «Простите и примите меня! Простите за все то зло, которое я вам сделала, и поверьте, что всей моей дальнейшей жизнью я постараюсь искупить его».

И в это время ее темно-каштановые, не сдерживаемые более шпильками волосы густой волной разсыпались по ее плечам и обрамили темной рамкой ее продолговатое лицо, на котором ярко горели возбужденные гневом глаза. И лицо это ей показалось красивым.

С минуту смотрела она на него в зеркало, потом вдруг закрылась обеими руками и горько-горько заплакала. Слезы едва не перешли в рыдания, но она поборола себя и, тяжело дыша, стала раздеваться.

«Нет, решено, решено и безповоротно! — внутренно кричала она самой себе. - Я буду женой Ардашева! Потому что вместе с ним я найду свое счастье, хотя и только тихое».

Выпив стакан воды, она немного успокоилась и легла в постель, но долго еще не могла уснуть. Только-что она начинала забываться, как молодое лицо с темными усиками приближалось к ней. С ужасом она открывала глаза и с каким-то отвращением старалась отодвинуться от ненавистнаго призрака, Всеми силами пыталась она вызвать в своем воображении добрые глаза Ардашева, но не могла: другой призрак мучил и угнетал ее.

И всю ночь ее давили мучительные, тяжелые сны.

На другое утро Елена Степановна проснулась с каким-то смутным сознанием, что сегодня ей нужно сделать что-то очень большое и серьезное.

«Но что? Что именно?»—спрашивала она себя и вдруг, вспомнив, почти вслух проговорила:

— Ах, да! Выйти замуж за Ардашева.

А, проговорив это, она улыбнулась: так странно формулировалась ее мысль.

Не торопясь, она встала с постели и принялась одеваться. Голова ее почти не работала. Она знала, что все решено, и ей больше не хотелось думать об этом.

В утреннем, простеньком капоте вышла она в столовую и напилась с сестрой и детьми чаю. Потом опять вернулась в свою комнату, села в кресло возле окна и долго-долго сидела так неподвижно, без мыслей и чувствуя какую-то духовную слабость. Ей хотелось только одного, чтобы поскорей пришел Ардашев и чтобы поскорей все было решено и кончено. Какая-то апатия напала на нее, и апатия эта охватила все ее тело: руки безпомощно лежали на коленях, голова полу-склонилась на грудь.

«Так лучше будет!.. Так лучше будет!»—повторяла она себе каждый раз, как только какая-нибудь мысль начинала копошиться в мозгу, подразумевая под этим: так лучше будет—свой брак с Ардашевым.

Она и не заметила, как в комнату ее вошла горничная Луша, и не могла понять, что она говорила ей.

— Что такое?—переспросила Елена Степановна, сморщив брови.

— Говорю, барышня, что к вам гость пришел,— повторила девушка.

— Гость? Иван Никитич?

— Нет, не Иван Никитич, а чужой какой-то, молодой.

— Чужой? Молодой?—как бы соображая, повторила Елена Степановна и вдруг вся вспыхнула,

— Нет, не надо! Не надо! Скажи, что не надо! Скажи, что дома нет, — быстро заговорила она, приподнимаясь с места.

— Да они уж в гостиной сидят. Я сказала, что вы дома,—растерялась Луша.

— Господи, в гостиной! Зачем это? Зачем он пришел? — безсвязно повторяла Елена Степановна, не зная, что и делать. — Ты говоришь, в гостиной? Ну, хорошо. Скажи, чтоб подождал, я сейчас оденусь и выйду. Иди, скажи.

Луша вышла, а Елена Степановна заметалась по комнате.

«Зачем? Зачем он пришел?»—шептала она, хватаясь то за ту, то за другую принадлежность туалета.

Но шептала она эти слова совершенно машинально, а в глубине души ее что-то радовалось тому, что он пришел. Что гость был Вадим Петрович Удовик— в этом она ни на минуту не сомневалась. Теперь, торопливо одеваясь, она представляла себе, как он сидит в гостиной в своем сереньком пиджачном костюмчике и мнет в руках легкую дорожную каскетку.

Она оделась быстро, но перед тем, как выйти из комнаты, она на минутку замерла перед дверью и потом, вздохнув, решительно вышла в коридор.

Из гостиной до нея донеслись голоса.

«Стало-быть, он не один там? Кто же еще?»—мелькнуло у нея в голове.

Удовик, в черном сюртуке, со шляпой в затянутой перчаткой руке, сидел на пуфе перед диваном, а возле него на диване сидела Елизавета Степановна, и они о чем-то оживленно говорили.

Мигающими, растерянными глазами взглянула на них Елена. Удовик быстро встал со своего места и, весь просияв какой-то радостной улыбкой, шагнул к ней навстречу и первый протянул руку.

«Какой он элегантный!» — с удовольствием подумала Елена Степановна и, поняв, что молодой человек целует ее руку, сама коснулась губами его темных, курчавых волос.

Елизавета Степановна смотрела на эту встречу, и что-то женски-подозрительное мелькнуло у нея в улыбке.

Елена села на диван рядом с сестрой. Удовик опустился на свой пуф и сейчас же спросил о здоровье. Елена поблагодарила и, в свою очередь, осведомилась, как он устроился в Петербурге.

— Знаете, очень недурно,—заговорил Удовик своим нерусским акцентом: - эти Губастовы сделали мне очень хорошия указания. Право, такие обязательные люди!

И он стал разсказывать подробно и обстоятельно, какую комнату он именно нанял, где и за сколько. И где он вчера обедал, и что было за обедом, и что за обед, правда, взяли немного дорого, но что подавали все очень вкусно. А на вопрос: понравился ли ему Петербург?—он ответил, что может-быть бы и понравился, но все время идет дождь, так что и разсмотреть ничего нельзя, как следует. Говорил, впрочем, что Одесса, все-таки, кажется, лучше, потому что там есть море и отличный бульвар и что в Петербурге совсем нет хороших кофейных, какия есть в Одессе. И жизнь, должно-быть, дорога, но что извозчики здесь лучше.

И странная вещь: вся эта болтовня нисколько не претила Елене. Напротив, ей нравились его наивные замечания, его искренность, когда он говорил, что не может каждый день так дорого обедать—все это было так просто и молодо. И она замечала, что и сестре Лизе нравится и сам Удовик, и все, что он говорит. И Елене Степановне это было приятно и ей не приходилось конфузиться, что ее новый знакомый сделал такой до безтактнаго ранний визит. К нему шло даже и это. Он—дитя природы.

В это время вернулся уходивший куда-то Николай Игнатьевич, и его познакомили с гостем. Узнав, что Удовик из Одессы, Баженов спросил его: не знает ли он такого-то? Оказалось, что знает и даже очень хорошо знает. Николай Игнатьевич этому очень обрадовался и стал разспрашивать Удовика: что именно за человек «такой-то», предупредив, что у него с ним есть общия дела, но что лично они не знакомы.

Удовик на все вопросы отвечал очень обстоятельно и сказал, что знает даже самое дело, которое связывало Баженова с «таким-то». Николай Игнатьевич обрадовался еще больше и стал разспрашивать: солидное ли это дело? Стоит ли в нем принимать участие? И на это Удовик давал очень обстоятельные ответы, кое от чего предостерегая и кое-что одобряя вполне.

Наступило время завтрака, и хозяева, оба, очень радушно попросили Удовика откушать с ними хлеба-соли. Тот поблагодарил и, взглянув на Елену Степановну, как бы спрашивая: «можно?»—и поняв из ее улыбки, что «можно», очень охотно согласился.

Елена Степановна была чрезвычайно довольна, что ее новый знакомый произвел на всех такое приятное впечатление.

За завтраком беседа сделалась еще оживленнее.

В половине завтрака Елена вспомнила, что скоро должен придти Ардашев, и вся как-то съежилась.

«Ну, так что-ж, — говорила она самой себе. — Ну, сегодня не будем говорить об этом, можно ведь и отложить. Долго ждали, подождем еще».

Но не это, собственно, угнетало ее, а пугала ее мысль, что Удовик не понравится Ивану Никитичу.

Они еще сидели за столом, когда пришел Ардашев. Вошел он в столовую с лицом веселым, почти радостным. Когда его познакомили с Удовиком, то он не обратил на него почти никакого внимания, а на вопрос: отчего он не пришел пораньше, к завтраку?—ответил, добродушно разсмеявшись: Проспал.

— А вчера говорили, что рано вставать надо! - напомнил Николай Игнатьевич.

Елизавета Степановна сказала, что для него сейчас же можно приготовить или яичницу, или бифштекс; но Ардашев от всего этого отказался, а попросил только чашечку кофе, который как раз они в это время пили. И разговор снова возобновился и опять на тему петербургских развлечений.

— Осенью у нас ничего особенно хорошаго нет,— говорила Елизавета Степановна: — вот, зимы если дождетесь, так увидите.

Удовик стал разсказывать о развлечениях в Одессе и говорил, что с тех пор, как экспорт пшеницы упал, в Одессе скучнее стало.

— Ах, славное море в Одессе!—задумчиво проговорил Ардашев.

— А вы бывали там?—спросил Удовик.

— Бывал, только давно уж! Лет тридцать тому назад.

— О, так вы теперь Одессу не узнаете,—горячо заговорил Удовик. Какие там теперь новые дома, театр великолепный,. почтамт... А биржа какая! Просто дворец!

— Да нет, я не про то!—перебил его Ардашев.- Я говорю—море там, море чудное, теплое.

— Да, море хорошее,—подтвердил Удовик. —А вот, представьте себе, деятельность в порту плохо развивается, даже падает, пожалуй. Говорят, прежде вся гавань коммерческими судами была заставлена, а теперь иностранных пароходов очень мало приходить.

— А что, в Одессе есть яхт-клуб?—спросил Баженов.

— Даже два, Только я не знаю, как там. Я не состою членом,—ответил Удовик.

— А я так вот страшно люблю парусный спорт.— сказал Николай Игнатьевич. — И вот здесь у нас хоть дрянненькое моришко, и даже просто лужа, а все-таки не отказываю себе в удовольствии иногда прокатиться.

— Я тоже умею управляться с парусами. Меня еще покойный отец научил. Но в Одессе все как-то некогда заниматься этим. Да и денег стоит свою-то яхту иметь.

Чем дальше шел разговор, тем более веселое, радостное выражение, с которым Ардашев вошел в столовую, стиралось с его лица. В конце концов, он замолчал совсем и сидел насупившись над своей чашкой кофе.

Елена сердилась. «Нельзя же, в самом деле, быть таким нетерпимым, — думала она: — и нельзя от всех требовать тех интересов, которые нас занимают. Одни—интересы молодости; другие—интересы людей пожилых, и нельзя требовать от молодых, чтобы они с самаго рождения были уже стариками».

И она почти недоброжелательно посматривала на насупившагося Ардашева.

Вскоре после завтрака Удовик ушел.

— Ну, как вам понравился этот молодой человек? — спросила Елизавета Степановна Ардашева.

— Откуда вы его выкопали?—вопросом на вопрос, отозвался тот.

— Леля с ним в дороге познакомилась, в вагоне.

— Ах, вот как!

И Ардашев как-то странно взглянул на Елену Степановну и потом, подумав немного, договорил:

- Как он мне понравился? Да никак не понравился. Просто — одессит.

— Что вы этим хотите сказать? — слегка дрогнувшим голосом спросила Елена.

— Да ничего особеннаго. Одессит — это такой же человек, как все остальные, только с чисто-одесскими интересами,—уклончиво ответил Ардашев.

— А какие это «чисто-одесские» интересы? — настаивала Елена.

— Ах, Боже мой, какие! Ну — экспорт, пшеница, биржа... ну, там разное...

Елена закусила губу и ничего уже больше не говорила.

— А мне он нравится,—заметила Лиза. Веселый такой, простой, наивный.

— И, кажется, дельный малый,—вставил от себя Николай Игнатьевич. — По крайней мере, я с ним о своем дельце еще хочу поговорить. Надо попросить, чтобы он там справочки кое-какия навел.

Ардашев еще больше нахмурился.

Елена Степановна в этот день должна была обе-дать у Краснопольских. Так полагалось после долгаго отсутствия, и приехать она должна была не к самому обеду, а немного пораньше. Но теперь она решила, что поедет сейчас же, не дожидаясь обычных четырех часов. И сказав это сестре, она простилась с мужчинами—при чем с Ардашевым очень сухо—зашла на минутку в свою комнату, поправила туалет и уехала на Сергиевскую.

Ардашев остался обедать у Баженовых, но был угрюм, молчалив и бродил из комнаты в комнату, как—по меткому выражению Николая Игнатьевича — непокаянная душа...

В тот же вечер Вадим Петрович Удовик, сидя в своей меблированной комнате, писал письмо в Одессу к матери.

«Дорогая маменька!—выводил он своим красивым, несколько писарским почерком. — Телеграмму мою от 28-го сего сентября месяца о моем благополучном прибытии в Петербург, вы, конечно, уже получили. Теперь могу разсказать вам несколько—даже много— утешительных и приятных новостей. Во-первых, я очень рад, что поехал во втором классе, несмотря на то, что вы хотели, чтобы я ехал в третьем, так как в вагоне я познакомился с очень интересной барышней. Еще когда, она садилась, ее провожал какой-то господин и все просил помочь ему в его деле, при чем говорил, что ее дядюшка все на свете может сделать. Я, конечно, на это обратил внимание, познакомился с ней и стал любезен. Она—немолодая уж и не очень красивая, все-таки моложе и красивее m-lle Родопуло, которую вы мне все сватали в невесты. Но это все пустяки! А знаете ли вы, кто оказался ее дядюшка? Подумайте только! Сам Краснополъский. Тут я, конечно, стал еще любезнее и совсем ее очаровал, настолько, что она даже пригласила [повреждено]ывать у них. И я сегодня был с первым визитом и завтракал. Она живет в семействе своей замужней сестры, а у мужа ее сестры в Одессе есть дело с Абрамом Яковлевичем. И он сейчас за меня ухватился, видя, что я ему могу быть полезен. Я, конечно, сделаю, что нужно. Вот, маменька, на ком бы жениться! Тут лучше всякаго приданаго. Подумайте только: сделаться племянником самого Краснопольскаго! Куда можно пойти! Теперь я серьезно обращу на это внимание. Барышня, говорю, не молодая и не очень красивая, и потому тем легче мне будет заслужить ее расположение вполне и—кто знает—маменька, чем еще я буду! Во всяком случае, стараться буду и думаю, что добьюсь своего, и вы будете крайне утешены. Сейчас других подробностей писать не стану, но о дальнейшем всегда извещу. Петербург хуже Одессы, и дождик идет непрерывно. Устроился я, по-здешнему, очень дешево, а по-одесски будет, пожалуй, очень дорого. Ну, да вы не бойтесь: даром и копейки не брошу. Поцелуйте от меня сестру Поликсену. Ведь вот, маменька! Ехал в Петербург, не зная сам, что найду, а нашел, может-быть, всю мою судьбу и карьеру. А все потому, что поехал во втором классе. А если бы поехал в первом, может-быть, еще лучше бы было. А вы хотели, чтобы я в третьем классе ехал. Ну, что бы тогда? С кем бы я познакомился? Вот она, ваша женская-то экономия! Радуйтесь, маменька, и верьте, что я своего не упущу. А если я у вас еще денег попрошу, то вы не отказывайте и присылайте, а то из-за каких-нибудь пустяков всю карьеру испортить можно. Поцелуйте еще раз сестру Поликсену, а у вас, дорогая маменька, я почтительнейше целую руки и остаюсь любящий и покорный сын ваш Вадим Удовик. Р. S. Напишите, какия у вас есть новости и получили ли вы деньги с Абрагамсона? Если не получили, смотрите! Ему не спускайте. У него деньги, наверное, есть. Он только прячет. Это мне еще говорил Давид Лазаревич. Пожелайте мне успеха, маменька! От этого, ведь, нам всем будет хорошо. Еще раз ваш покорный сын и любящий Вадим Удовик».

Дописав письмо, Удовик взял конверт и стал еще тщательнее писать адрес: «В г. Одессу. Старопортофранковская улица. Собственный дом. Ее Высокородно Пагоне Христофоровне Удовик».

Покончив с делом, молодой человек сладко потянулся, быстро разделся, лег в постель и сейчас же заснул.

VІ.

С перваго же своего посещения Удовик в доме Баженовых сделался как бы своим человеком. С Николаем Игнатьевичем он толково говорил о делах, с Елизаветой Степановной о развлечениях, с Еленой—он говорил мало. Он больше смотрел на нее и делал вид, что робеет в ее присутствии, что считает ее недосягаемой для себя, и часто Елена ловила влюбленный взгляд молодого человека, опускавшаго при этом, глаза и делавшаго разстроенное лицо. И Елена сама конфузилась, как девочка, Голова ее шла кругом. Она знала, что из всей этой влюбленности ничего, конечно, не выйдет, но ей приятно было хоть день, хоть час пожить сладкими иллюзиями.