Запасный рядовой Семенов №10 1915

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Запасный рядовой Семенов.

Разсказ В. Муйжеля.

(Окончание).

VII. Оставленные.

— Шли часа три, потом вдруг повернули назад, прошли еще два часа и опять повернули — налево, по занесенной, еле приметной, дороге. За это время пали в обозе три лошади, измученные плохими кормами, глубоким, задерживающим колеса, снегом и нагайками ездовых. По часу возились с каждой, отстегивая постромки, снимая сбрую, оттаскивая грустно, безнадежно глядевших плачущими глазами лошадей в канаву, чтобы освободить проезд следующим.

Тяжелые, облепленные суетливыми человеческими фигурами, туши лошадей безвольно и мягко, как в перину, валились в полную снега канаву и начинали судорожно биться прямыми, кажущимися от непривычнаго положения особенно длинными, ногами.

Одного обознаго, который, утопая в снегу, тащил тушу за хвост, в этой судорожной борьбе лошадь ударила стершейся подковой задняго копыта ниже груди, и он запрокинулся назад, широко открывая круглый черный рот и не находя сил глотнуть воздуху.

Его подняли и положили на последнюю фуру, где обычно, во время перехода рысью, тряслись три человека, бредущие за обозом. Фура тоже потеряла одну лошадь, и пока ездовые отстегивали ее, ругаясь между собою и поминутно дуя на красные, наполовину отмороженные, руки, обоз не стал ждать, пошел тем же спешным шагом дальше и через несколько минут скрылся за снежной пеленой.

С лошадью возились долго, потому что народу было мало: два ездовых, дышловой кучер да конвойный, теперь уже почти не обращавший внимания на своих пленных. А лошадь упала как раз дышловая, выпрастывать ее было мученье, и еще труднее вытащить из-под надвинувшихся колес. Другия лошади храпели, начинали испуганно биться, переступая по-стромки, и Семенов, чтоб помочь мучившимся, перезябшим окончательно, людям, стал обходить остальных лошадей, оглаживая и успокаивая их.

Наконец павшую выволокли, подтащили к канаве и толкнули туда. Она дрыгнула всеми четырьмя ногами, скользнула спиной вниз по поднимавшемуся снегу и ввязла на дне глубоко ушедшими вниз плечами и шеей и высоко на край канавы задранными ногами.

Снег бурей взлетел вокруг от неистово забившихся ног; на мгновение в белой мгле наметился черный силуэт подымающейся лошади. Это ей удалось опереться передней ногой в замерзшую кочку под снегом и попытаться встать. Но кочка не выдержала, нога оборвалась, и лошадь ухнула вниз еще глубже, уходя головой в снег.

Семенов отвернулся, чтобы не видеть ее, и пошел на свое место сзади фуры.

„Может, и лучше, — разсеянно думал он: — кровь в голову ударит -- скорей конец будет, а то мороз, волки тоже, чай, тут бе-гают...“

Фура тронулась, но шла она медленно, напрягая последния силы бившихся в глубоком снегу лошадей.

Буря как будто еще больше освирепела — ветер рвал полы шинели, ледяной струей проникал до самаго тела и валил с ног... А тут еще костыль увязает в снегу, и вытаскивать его истинное мученье, и снег бьет лицо до крови — мерзлый, твердый, как безчисленные льдинки, снегь, и здоровая нога отмерзла, стала, как деревянная, и нет никакого по-слушания в ней...

Единственное утешение было в том, что конвойному приходилось, кажется, еще хуже. Он шел, подпираясь тяжелой германской винтовкой, которую и здоровому-то тащить по такому снегу было бы нелегко. Должно-быть, у краснолицаго немца не в порядке было сердце, потому что он внезапно останавливался, широко открывая рот и захлебываясь воздухом, — и тогда уже Семенов подгонял его.

— Иди, иди, чего стал! — добродушно, как лошади, отказывающейся везти, говорил он, слегка толкая его в плечо. — Не след отставать, гляди, фура-то куда ушла, поторапливайся, нечего! Отстанешь — смерть, так и понимай это!..

Немец смотрел светлыми, слезящимися от ветра и снега, глазами, тяжело вздыхал и брел дальше.

Война вообще сдвигает обычные представления Людей в новую плоскость и часто, в острые моменты, играет людьми, насмешливо путая их роли. Пленный русский солдат Семенов внимательно следил за тем, чтобы не отстать от той самой фуры, от которой несколько часов тому назад готов был убежать, как от верной смерти. И конвойнаго солдата, котораго (кто знает человеческое сердце?), может-быть, в иную минуту не прочь был и придушить где-нибудь в темном углу, чтоб бежать самому из плена, — теперь порядочно-таки поталкивал, чтобы тот не отставал от фуры.

Но, как ни поталкивал он его, как ни торопил — немец, видимо, совсем выдохся. Фура уезжала все дальше и дальше. и белые облака несущагося через дорогу снега все чаще закрывали ее. Немец сам понимал необходимость торопиться и, очевидно, напрягал все усилия, но силы изменяли ему, сердце бешено колотилось, и красное напряженное лицо покрылось багровыми жилками.

— Иди, иди, как есть застынешь!—бормотал Семенов, поминутно оглядываясь на него. — Эх, горе мое с тобой, калекой! Непривычный народ, хлибкий, городской народ, зато и корпусности в тебе настоящей нет... Ты гляди на меня — одна

нога мне совсем ни к чему, помеха только, а пру... Потому от младых лет этому обучен, чтобы во вьюгу да мороз... Эх, ты, одно слово — немец!..

Когда конвойный совсем стал и забормотал что-то непонятное дрожащими, неслушающимися губами, Семенов пристроился у него сбоку, подхватил свободной рукой под мышку и потащил вперед. Девушка поглядела на него, зашла с другой стороны и, также подхватив под другую руку, напрягая свои слабые силы, помогала, как могла.

— Так, так, девонька!—в необычайном оживлении, внезапно охватившем его, одобрил Семенов.— Дело твое молодое, силы крепкия, помоги по доброте сердечной. Не гляди, что он злой — он, может, так-то и добрей, только жизнь его на войне дюже злая, вот он и разошелся сердцем!.. И не нам судить—всех нас в свой час разсудят—наше дело маленькое; видишь беду неминучую—помоги, покуда силы есть, да Бог грехам терпит!..

Он долго еще говорил в этом возбуждении, тревожно поглядывая вперед, где за снеговыми вихрями совсем скрылась фура.

— Подлец народ, истый подлец! — бормотал он. — Как есть бросили и сами уехали... Легкий сердцем народ — только бы за себя!..

Вдруг вдали, в густой белой мгле, наметилось темное пятно. Оно было неподвижно, — и по засыпанному снегом брезентовому верху можно было сразу узнать знакомую фуру.

— Эх, греха на душу взял—обругал их, а они ждут!..— ворчал Семенов.

Но они не ждали. Вероятно, чувствуя, что с фурой они завязнут в снегу окончательно, они перерубили постромки и уехали верхом, оставив фуру посреди дороги. Ее уже порядочно занесло снегом и с каждой минутой заносило все больше и больше.

И у задних колес, очевидно, сброшенный сверху, куда его положили, когда лошадь зашибла его, лежал немецкий обозный. Он был уже мертв, и полуприкрытые тусклые глаза безстрастно глядели перед собою; снег завил острым бугорком раскинутые в стороны ноги, припорошил холодеющее лицо и набился в орбиты глаз, прямо на зрачки, и не таял там.

Семенов наклонился к нему, узнав одного из тех, что должны были разстрелять его сегодня утром, и покачал головой:

— Вот, грозился меня убить, а сам конец свой на дороге нашел... Так-то, браток, я на тебя зла не держу!

Потом оглянулся, увидел полную безпомощность свою в крутящейся тысячью снежных вихрей метели и крякнул.

—- Вот она, жизть военная — коли не в атаке, так в секретах от револьверной пули, не там—так в плену разстреляют, а ушел от этого—на дороге в снегу погибнешь... А не все одно?

Немец-конвойный кое-как подполз, грузно сел в снег и стал дуть на руки. Очевидно, он совсем выбился из сил, обравнодушел ко всему и только по привычке придерживал между коленами настывшую винтовку.

Уже темнело, синяя густая тьма падала сверху, поднималась из канав, выглядывала из-за облепленных снегом толстых стволов вётел. Казалось, только-что добились до фуры, а она уже чернела смутным пятном в белесом мраке несущагося снега, и мрак подступал к ней, сближая призрачный круг крутящихся белых теней.

Неминуемая гибель была сставаться возле фуры. А итти — куда? Семенов оглянулся, — прежнее оживление еще владело им, как всегда, в минуты большой онасности и, главное, ответственности,— прислушался и чмокнул зубами.

— Хошь бы артиллерия наша где бухала, хошь сторону бы знать, а то в метель и там все замолчали, словно вымерли...

Он склонил голову набок и стал соображать.

Утром, когда его вели разстреливать, ветер был с востока. Это мояшо было понять потому, что молодая зеленая хвоя всегда справа с теплой стороны появляется, с южной. Совершенно не думая об этом, живущий вековым крестьянским опытом человек отметил это в страшные минуты ожидания разстрела.

Когда обоз шел сначала вперед, ветер был прямо в лицо. Потом повернули назад, был в спину, потом свернули в сторону—и ветер пошел с праваго боку. Теперь он тоже дул справа; соображаясь со всем этим, русские должны быть на ветру, к тому же и обоз повернул не зря. Стало-быть, надо итти прямо против ветра, аккурат на наши окопы и выйдешь!

Все это соображал Семенов обстоятельно и серьезно, как обычно решают сложную, ответственную задачу. Но выходило это так ясно и безошибочно только потому, что где-то внутри его существа, уверенный и безошибочный, жил темный полу-звериный инстинкт, без всяких соображений чувствующий нужное направление глубокой ночью, приспособливающийся к обстоятельствам во время ночевки, в минуту опасности,— инстинкт, воспитанный всей огромной борьбой безчисленных поколений с вьюгами, дождями, непролазной грязью и всем огромным земельным трудом.

Этот инстинкт неоднократно спасал солдата, подсказывая ему то или иное решение, рождая определенную уверенность, обоснования которой он сам не мог объяснить. Он же открывал таинственные источники силы в истощенном, казалось бы, организме — той самой силы, котороя минуты не устоит против любого, хорошо упитаннаго, занимавшагося гимнастикой шестнадцатилетняго мальчика, и которая не погнулась и не поддалась ни на одну іоту, вынося на своих плечах сиденье в залигых водою окопах по месяцам, холод и морозы и недостаток питания и пятидесяти-верстные переходы в одне сутки, и безсонные ночи — всю страшную, невообразимую тяжесть полугодовой войны...

И этот же инстинкт толкнул Семенова теперь, подсказывая ему, что оставаться на месте нельзя, а надо итти...

— Ну, браток, браток, подымайся, нечего разсиживаться, вставай! — засуетился он около сидевшаго в снегу конвойнаго.—Гляди, ночь на дворе, нельзя сидеть, пропадешь зря!..

Немец безразлично посмотрел на него и отрицательно покачал головою.

Видно было, что он махнул на себя рукой, дойдя до последняго равнодушия, и поднять его не так-то легко. Но Семенов не отставал от него. Теребил свободной рукой, позвал на помощь девушку — и поднял все-таки немца.

Морщась, как капризный ребенок, плачущим голосом конвойный говорил что-то, но Семенов не слушал и тянул его, поддерживая под руку. Очевидно, немец уже ничего не соображал, потому что покорно поплелся в обратную сторону от полузанесенной снегом фуры. Один раз он только оглянулся, — труп возле колес фуры снег почти покрыл совсем, и видны были только верхняя часть груди и остро возвышающиеся концы сапог.

—- Hermann, armer, guter Hermann, — бормотал немец, отворачиваясь и покорно увязая с каждым шагом в снегу:—ich sterbe auch...

Тогда началось самое страшное в этой надиннувшейся, полной воющих страшных видений, ночи; началась последняя безпощадная борьба трех запрятанных в крутящихся вихрях метели людей со смертью, тысячамиледяных рук цепляющейся за них...

VIII. Последняя борьба.

Шли так: впереди девушка, за нею Семенов, изо всех сил поддерживающий немца. Когда солдат очень уставал, девушка заменяла его, а Семенов выходил вперед—проминать дорогу.

Шли сначала прямо, потом шоссе стало чуть-чуть кривить, и Семенов остановился. Немец хотел-было воспользоваться этим случаем и сесть в снег, но Семенов запротестовал:

— Ни ни! И думать не моги этого! Если ты сейчас сядешь, после тебя никаким Макаром не поднять будет... Держись на дыбах, нечего там! Теперь, браток, не я в твоей, а ты в моей власти — в роде как ты ко мне в плен попал, вот оно, браток, как вертится на свете-то все!..

Немец услышал знакомое слово „плен" и сжал руками винтовку. С неимоверными усилиями он отступил назад и стал что-то шарить руками. В темноте совсем опустившейся ночи нельзя было разглядеть, что он делает, но Семенов вдруг услышал щелканье затвора.

— Ах, ты, коневья душа! — вскричал Семенов, кидаясь к немцу.—Ты что ж это такое задумал, а? Тут с тобой возишься, как с душой неприкаянной, а он на тебе!..

На одной ноге, с костылем, прыгать по снегу неловко. Солдат сообразил, что не успеет подскочить к немцу, и уже хотел запустить в него костылем, как стоявшая неподвижно до сих пор девушка, очевидно, тоже сообразила что-то и прыгнула к немцу. Она ухватила сбоку за ствол ружья в тот момент, когда немец спустил курок—и выстрел стукнул коротко и негромко, на мгновение осветив всех быстрой желтой молнией.

Девушка рванула ружье к себе, потом толкнула назад,—немец упал навзничь в снег, и винтовка осталась у нея в руках.

— О, чтоб тебя, некрещенаго,—-ругался Семенов, подползая на своем костыле по снегу: — то-есть до чего ядовитый народ, до чего ехидный!.. Его же, можно сказать, живота своего не жалея, тащишь, а он—на тебе!..

Он остановился над немцем, тяжело дыша от волнения, и смотрел на него. Тот лежал на спине, глубоко вдавливаясь в рыхлый снег. Каска упала с головы, и снег был в коротко остриженных волосах немца, на лице, на руках.

— С чего тебя прорвало, подлой ты души человек!—выговаривал Семенов, отирая тающий на лице снег.—Али ты про плен заслышал, так спугался, а? Разсказывали у нас в роте, будто вам офицеры глупости болтают, будто у нас пленных вешают,—брось, дурья ты голова, сурьезный ты уже, в годах человек, а глупостям всяким веришь!..

Он взял у девушки винтовку, выбросил ей в полу платка патроны и спрятал их в карман. Потом передал винтовку немцу и знаками заставил его встать. Тот говорил что-то захлебывающимся от холода голосом, о чем-то просил, но Семенов был непреклонен. Для вящшей убедительности он слегка хлопнул немца по загривку.

Надо было перейти канаву, и это было самое мучительное. Вязли по пояс, бились, как завязнувшия лошади, и колючий ледяной снег набивался в рукава, за ворот и огненными струйками обяшгал иззябшее тело. Помогая друг другу, подбодряя себя криком, кое-как выбились из набитой снегом канавы и, истомленные, остановились. Куда итти?

Но Семенов чувствовал, что одна минута сомнения может погубить все. Он взял направление прямо против ветра и пошел, ковыляя костылем и покрикивая, как передовой вожак, на свое скудное стадо. За ним плелся жутко становилось от его визга, что хотелось лечь лицом в снег, закрыть голову руками и ничего не слышать.

В неболыпом редком перелеске занееенных снегом сосенок было как будто потише. Мгла белесая, тусклая, носилась кругом, и мотались сосенки на опушке, как безприютньш дети, заблудившияся в ночи.

Нельзя было останавливаться, хоть и тянуло присесть в сравнительном затишье, и Семенов, согнувшись пополам, выставив ветру обледяневшую голову, пер напролом, как раненый медведь, уходящий от смерти. А немец сдал: сделал несколько падающих шагов и безвольно, как мешок, опустился в снег. И что ему ни говорил Семенов, как ни кричал на него сердитым, ожесточенным голосом, как ни толкал его намерзшим концом костыля,—немец только качал головою и бормотал что-то, чего нельзя было разобрать.

Семенов сел возле него, стиснул деревянные, ничего уже не ощущающш, руки и вдруг заплакал.

— Господи, этого только недоставало!—взмолился он прерывистым, вздрагивающим от ледяной тряски, в которой колотилось все тело, голосом.— Что ж, мне пристреливать тебя, что ли?!. Господи, ведь я ж об одной ноге, да иду же, чего ж ты то, брюхатый, сел—ну что мне с тобой делать? Каб у меня ноги здоровы—на крикишки б я тебя взял, а куда мне, когда я сам еле волокусь?!.

Все напряжение этого дикаго кошмарнаго дня разразилось в темной мужицкой душе отчаянными рыданиями. Он плакал, как плачут крепкие, здоровые мужики, всхлипывая и вскрикивая, и, слушая издали, можно было подумать, что это не человек плачет, а лает угрюмый, большой пес.

Солдат кончил плакать, слезы успокоили его несколько—и он стал вытирать нос рукавом. Потом вздохнул порывисто, как ребенок, еще чувствующий где-то в груди или в горле остаток непролившихся слез — и оглянулся кругом. Потом поднялся, выбрал сосенку побольше и стал неслушающимися, застывшими руками ломать нижний, широко разлапившийся сук.

— Не оставлять же тебя, некрещенаго, век до смертнаго часа потом тебя не забудешь!—бормотал он, подтаскивая сук к немцу и прилаживая из пояса и ременной портупеи винтовки лямку.—Садись, садись, нечего!—свирепо заорал он на немца. — Еще сажать тебя, барин выискался!.. Ну! Не то как тресну прикладом по башке...

Немец долго не понимал, чего от него требуют, наконец замотал головой и замахал руками.

— Врешь, сядешь! — хватая его за шиворот, злобно шипел Семенов.—Сядешь, некрещеный, небойсь, свезу!.. Ты —немец, хлибкий человек, потому нашей солдатской силы понимать не можешь!.. Ты вот попробовал—и сел, и замерзать сготовился, а я сильней тебя ранен и хуть что—еще тебя повезу... И все твои камрады некрещеные—попробовали, да ничего, видать, у них не выйдет!.. Ну, подпрягайся, девка, силы молодые, здоровые, на том свете ужо уголек лишний за это самое тебе подкинут!..

И повезли. Останавливались, хрипели, увязали в снегу и часто падали и лежали так, чтобы хоть чуть отдышаться— и везли широколапчатую сосновую ветку с вцепившимся в нее немцем. Иногда, остановившись, подходили к нему и глядели: жив ли? В смутном снежном мраке выступало темное пятно лица, и непослушные, казавшияся совсем черными, губы, пытавшияся сказать что-то, и светлые, полные замерзающими тут же слезами, глаза.

И опять тащили—спотыкались, падали, обливались потом, и он застывал на лицах ледяной корой, и казалось, готово было лопнуть сердце, а все волоклись кое-как в странной, невиданной запряжке.

А когда совсем близко сквозь белые вихри снега внезапно и ярко глянули вдруг красные, мечущиеся под ветром, огни костров заночевавшаго в поле в непогожую ночь какого-то русскаго обоза—радость безмерная охватила обоих, и, напрягая последния силы, сталкиваясь плечами, смеясь и плача, закричали они слабыми, дрожащими голоеами...

Уже на следующий день, на передовом пункте, где был развернут полевой госпиталь, торопливо подскакивая и одновременно крестясь частыми мелкими крестиками пред блестящими хирургическими ножами и ланцетами, долженствовавшими отрезать ему обе отмороженные, пораженные уже гангреной, ноги и всю кисть левой руки, Семенов робко спрашивал приготовившаго маску с хлороформом доктора:

— А что, ваше высокоблагородие, дозвольте сказать—как мой некрещеный—жив будет?

Доктор улыбнулся и медленно ответил:

— Во-первых, немцы крещеные, а во-вторых, успокойся — жив твой немец.

Семенов уже сидел на столе, вытянув синия, опухшия и блестевшия, как стеклянные, ноги. Он еще раз мельком оглянулся на доктора и недоверчиво покачал головой:

— Не может быть, чтобы крещеные, совсем не такие поступки их, я по себе теперича знаю... Так жив, значит?

Немец умер в то же утро, как его дотащил Семенов. Но доктор не хотел перед ампутацией волновать больного и опять повторил:

— Жив, не безпокойся!.. Нечего разговаривать—ложись, ложись!..

— О-о-о, Царица Небесная!—забормотал Семенов, вытягиваясь на холодном, покрытом белой клеенкой, столе.- Помяни, Господи, царя Давыда и всю кротость его!..

Последней мыслью его, когда на лице уже лежала маска и сладкий, тошный запах хлороформа ядовитой струей проникал в самую глубину груди, была мысль о польской девушке, разделившей с ним весь ужас прошлой ночи. Он хотел спросить о ней доктора, но звенящая тьма вдруг подхватила его, и он стал падать, падать, падать... Потом все смешалось, и было небытие.

А когда с тяжелой головой, с странной, неизведанной прежде слабостью во всем теле, с тошнотой, мучительно толкавшей безсильное тело, он очнулся, — все пережитое, выстраданное, вымученное в неведомой вспышке жизненнаго инстинкта показалось ему далеким, чуждым, полузабытым сном..

Niva-1915-10-cover.png

Содержание №10 1915г.: CОДЕРЖАНИЕ ТЕКСТЪ: Дневник военных действий. К. Шумскаго.—Из польских песен. Стихотворение Г. Вяткина.—Запасный рядовой Семенов. Разсказ В. Муйжеля. (Окончание). — Военные миниатюры. М. Сафонова. — На западном фронте. Очерки нашего корреспондента Л. Дюмон-Вильдана, — Заявление.—Объявления.—Отклики войны.

РИСУНКИ: Казаки над Вислой. — В Восточной Пруссии (3 рис.). — К пребыванию в Петрограде французскаго генерала По. — На кавказском фронте. Раздача одежды пластунам. — На родину. — Управляющий министерством торговли и промышленности князь В. Н. Шаховской.— На кавказском фронте (7 рис.).— На австрийском фронте (7 рис.).— Наши санитарные автомобили во дворе крепости.— Мост через р. Ниду, сожженный германцами.— Трофей наших автомобилистов, взятый с боя у германцев.—Дом ксендза в местечке Быхава, поврежденный бомбардировкой. - Наши войска в городе Шидловце. — Здание магистрата в городе Шидловце, поврежденное бомбардировкой.—Поврежденная бомбардировкой железнодорожная станция Влощов. — В городе Опатове (2 рис.).—Прохождение наших войск через город Кельцы. — Разрушенный немцами лесопильный завод на реке Пилице.— Автомобильная рота у бензиновыхь цистерн в Радоме.—У города Ново-Александрии. — Близ Поличны, в Радомской губернии. — Ново-Александрия. Разрушенное селение. — Между Радомом и Ивангородом. — Радом (2 рис.). — Германская пушка для стрельбы по аэропланам.— На севере Франции (2 рис.).—Плен или смерть. Атака казаков на германскую батарею.—На западном фронте. Война в воздухе (2 рис.).—На западном фронте. По фот. „Matin“ в Париже (5 рис.).

К этому № прилагается: 1) „Ежемес. литературные и популярно-научные приложения“ за март 1915 г. 2) „НОВЕЙШИЯ МОДЫ“ за март 1915 г. с 61 рис., отдельный лист с 25 черт. выкр. в натур. величину и 31 рис. выпилки по дереву.