Навождение 1911 №4

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Навождение.

Разсказ С. Караскевич.

I.

Новую больную привезли в самый канун Рождества. Она была маленькая. худая и такая беленькая, что, казалось, свет проходил сквозь ее хрупкое тело, как сквозь дорогую чашечку самаго тонкаго фарфора. Привезли ее всю запеленанную в одеяла и простыни, потому что буйное безумие овладело ею сразу, нежданно, и больную даже переодеть не успели: на ней была короткая, пышная, прозрачная юбочка, длинные белокурые волосы спутались и повисли мокрыми прядями от воды, которой опрыскивали больную, пытаясь привести в сознание. Но она оставалась в забытье и здесь, в приемной больницы. Проходили часы за часами, пока исполнялись необходимые для приема в больницу формальности. Люди входили и выходили из конторы. Врачи, надзирательницы, сиделки подходили с вопросами к двум женщинам, привезшим больную. А она оставалась ко всему безучастной, и из-под ее опущенных ресниц одна за другою катились крупные одинокия слезы. Иногда смертная тоска охватывала все ее маленькое нежное тело, и она кричала однотонно, мучительно и жалобно, вся извиваясь в напрасных попытках освободиться от державших ее рук. Только к вечеру, после ванны, положили ее в палату, — так называемую „наблюдательную“, куда помещаются больные до выяснения формы заболевания. Угловато вытянувшись, как покойница, прикрытая до подбородка простыней, с ледяным пузырем на, лбу вместо венчика, больная лежала неподвижно, и только длинные ресницы ее трепетали на щеках неуловимыми синими тенями...

А в больнице начинался праздник. Наверху, в большой зале, убирали елку. Зажигали ее для больных, для детей, которые в великом множестве заполняли комнаты, конуры и закоулки служебнаго корпуса, и для всех тех, кто считал себя достойным награды, потому что все они приноровлялись к великому празднику.

В палатах и отделениях оставались только дежурные, да к те старались сбыть свое дежурство хоть на час, чтоб пойти за подарком к елке. И по издавна заведенному порядку дежурство в этот день приходилось на долю стараго доктора. Федора Степаныча. Он сам предлагал младшим товарищам: „Я палаты обойду за вас, а вы за меня уж идите на тетеревиное токовище“" Так старый доктор называл всякое сборище, куда сходились люди повеселиться. Сам Федор Степаныч жил затворником со своей матерью, полуслепой старухой, которая кроме церкви никуда не выходила. Хмурый, молчаливый, ненавидевший свою профессию доктора-психиатра, он сидел целыми днями у себя в кабинете и перечитывал старые книги, которыми были заставлены дубовые полки, стоявшия по стенам. Злым Федор Степаныч не был; но в словах его и поступках сквозила озлобленность за какую-то незабытую обиду. И обидела его, должно-быть, женщина, потому что женщин он ненавидел со всею страстностью маньяка. Женщины-ординаторы, надзирательницы, сиделки—казались ему ненужным хламом, загромоздившим больницу, и он никогда не пропускал случая указать их служебные промахи: „Уж эти мне врачицы, надзирательки да сиделища ленивые!“—говорил он, изливая накипевшую злобу в исковерканных названиях должностей, предоставленных женщинам. И в рождественскую ночь, когда все обитатели печальнаго дома собирались вокруг ярко освещенной и разукрашенной елки, он ходил по наполовину опустевшим отделениям, зорко наблюдая, нет ли промахов и упущений, за которые можно распечь виноватых.

II.

В „наблюдательной“ палате осталась одна дежурная сиделка, Паша, только этой осенью приехавшая в город искать заработка. В памяти девушки еще жили верования глухого лесного угла, откуда выгнали ее нужда и голод. Там тоже, случалось, люди теряли разум: одного испугала лесная шишига, к другому отец-покойник с того света приходил, третью -у всех добрых людей на глазах колдун на свадьбе испортил. Деревня не лечит таких несчастных. Поначалу еще их возили к знахарям переполох выливать да в церковь водили „под перенос“. А когда Господь не давал разума, о дурачках забывали до того дня, пока они, бродя по всей своей и Божьей воле, топились весною в полой воде, замерзали в сугробе в снежную зиму или, грехом, запаливали чью-нибудь избу. Здесь собрали целый городок благих да малоумных и угождают им пуще здоровых: кормят сладко, в горячей воде купают, гулять под ручки водят... Паша убеждена, что все это делается оттого, что у господ денег много,—девать не куда, а бедному человеку все равно—здововому ли, благому ли угождать, был бы заработок хорош. И, стараясь ко всему приноровиться и всюду поспеть, Паша опасливо оглядывалась на больных, в глазах которых ей все еще чудится недобрая, нездешняя сила. До этого дня молоденькой сиделке не приходилось дежурить одной: ее ставили на дежурство только подручной к более опытным. Теперь старшая сиделка ушла наверх, передав Паше контрольные часы со строгим наказом: заводить каждые десять минут.—И когда дверь за нею затворилась, Паша оглянулась с жутким чувством на просторную комнату с двумя рядами белых кроватей. Заняты было только две: на одной крепко спала старуха с седыми космами волос, разсыпавшимися по подушке, на другую только что уложили новую больную. И обе они—ровно утопленицы—длинными простынями накрыты.

— Господи, Батюшка! Господи, Батюшка!—прошептала Паша перемякшими губами и повернула завод часов. Кругом было тихо. И оттого, что где-то далеко, вверху, шли люди, голоса сливались в неясный гул, и тонким звоном долетал детский смех,—Паше казалась тишина, окутавшая комнату, еще страшнее.

„Так, видно, покойнику бывает, как его в первый раз землею засыплют“,—подумала она. От этой мысли ноги дрогнули, и по ним от сердца пробежал холодок. Паша прислонилась плечом к стенке и, переводя дух, опять завела часы. Вдруг близко, в соседнем коридоре, стукнула дверь, и послышались осторожные, крадущиеся шаги. Паша встрепенулась: ей уж сказали, что доктор Федор Степаныч дежурный сегодня и оплошным сиделкам спуску не дает. И обрадованная этими живыми, понятными ей звуками, Паша шагнула навстречу отворяющейся двери.

— Ты что же, одна в палате?

— Одна, сударь.

— А где старшая?

— На час один на елку пошла. Вы давеча разрешить ей изволили...

— Давеча, давеча... Пристаете, клянчите, пока невесть что вам не разрешилось... Ну, смотри, чтоб все было спокойно. В случае малейшей тревоги, позвони в дежурную

— Слушаю-с!

Доктор пошел к противоположной двери и уже на пороге обернулся назад:

— Сиделка!

— Что прикажете?

— Кажется, тебе спать хочется?

— И то тянет, господин доктор. Только я ни-ни, ни отнюдь...

— А-это что? Повернись спиной! Что это такое? Что?—спрашивает он все грознее, постукивая согнутым пальцем в левое плечо девушки.

— Так что к стенке я маленько прислонивши,—зашептала Паша, оправдываясь.

— Прислонивши! Вот то-то и есть, что прислонивши!.. И сидя вы спите, и стоя вы спите, и на ходу спите!.. А потом за вас отвечай!

— Простите, господин доктор...

— Чтоб это было в последний раз! Это не простая больница, где больной проснется и сиделку сам разбудит. Здесь сиделок не полагается, а „хожалки" нужны. В иных местах так и называют, потому что твое дело—ходи, ходи, ходи и часы каждые десять минут заводи... ни стоять, ни сидеть, ни присаживаться...

Он еще раз взглянул на контрольные часы и вышел. И Паша опять осталась одна между двумя рядами белых кроватей. Наверху горела елка. Слышно было, как там нежно запели флейты, слились с ними певчия скрипки, и вечерняя песня понеслась по печальному дому, отмеченному Божьей карой. Паша повернулась к кроватям и дрогнула.— Новая больная стояла во весь рост—тонкая, белая, длинная в своей длинной больничной рубахе. Ее детския руки, поднятые над головой, крутили и свивали белую простыню, и вся она колебалась, извивалась и тянулась навстречу плавным, томительным звукам. И вдруг, легкая, как видение, она закружилась, поднялась на воздух и, как большая белая птица, перепорхнула на округленную спинку кровати. Там стояла она. опять вся напряженная, и детския руки ее крутили и свивали над головою белые складки длинной простыни.

Паша застыла от страха. Она знала, что надо звать на помощь, надо звонить. Но кнопка звонка была у противоположной стены, и девушка чувствовала, что умрет от одного взгляда белой женщины, потому что глаза ее, огромные, окруженные синею тенью ресниц, горели нездешним светом. И Паша приросла к полу похолодевшими от ужаса ногами, слушая, как тукает в ее груди большое, сразу отяжелевшее, сердце.

А звуки наверху росли и ширились, и когда слились в последний, торжествующий аккорд, больная метнулась в сторону и с громким криком ринулась головою об стену. И с ее криком слился другой, такой же громкий, безумный крик.

Сбежавшияся из соседних палат сиделки наткнулись на Пашу, лежавшую посреди кроватей с широко раскинутыми руками. Контрольные часы отлетели к другой стене, и у этой стены белой скомканной кучей лежала больная. Из ее губ алой струйкой просочилась кровь и яркими пятнами окропила обвивавшую ее простыню.

На другой день сиделку Пашу разсчитали, оштрафовав за испорченный контрольный аппарат. Она сидела в общей застольной, плакала и говорила, что пойдет лучше хлевы чистить, чем глядеть за благими, которыми кружит нечистая сила. Слушательницы вздыхали. А маленькая больная,—дитя призрачных ночных огней,—лежала спокойная, затихшая, с белой повязкой на разсеченном лбу, и на ее детски-милом лице бледные тени смерти сменялись отсветами жизни, трепетавшими в уголках розовых губ, в темном бархате тонких бровей. И доктора, прислушиваясь к дыханию больной, качали головами и говорили, что она может умереть, не приходя в сознание.

Niva-1911-4-cover.png

Содержание №4 1911г.: ТЕКСТЪ. Выбор. Повесть И. Потапенко. (Продолжение). — Навождение. Разсказ С. Караскевич. — Стихотворение Е. Алибеговой.—Жилищный вопрос и постройки из пустотелых бетонных камней. Очерк С. Петропавловскаго. —Зебры и зеброиды.—Рентгеновские лучи и туберкулез. Очерк.—Людвиг Кнаус.—К рисункам.—В ожидании чумы (Вопросы внутренней жизни.)—Тревоги Западной Европы (Политическое обозрение).—Объявления.

РИСУНКИ. В затруднительном положении.—Богатый деревенский наследник.—Житейская мудростьПожар на ферме.—Конкурсная выставка в Академии Художеств (4 рисунка).—Дом из пустотелых бетонных камней (Курорт Шмидеберг).—Зебры и зеброиды (3 рисунка).—Рентгеновские лучи и туберкулез (2 рисунка).— Л. Кнаус.—Праздник Богоявления Господня, 6 января с. г., в Петербурге (3 рисунка).—Памятник русским воинам, доблестно павшим в штурмах крепости Карс, взятой 6 ноября 1878 г.

К этому № прилагается „Полнаго собрания сочинений Л. А. Мея“ кн. I.

г. XLII. Выдан: 22 января 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.