На „послушании“ 1911 №5

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

На „послушании“.

Разсказ Г. Т. Северцева-Полилова.

I.

Угасал жаркий день. Озеро, точно большое застывшее стекло, недвижно лежало в рамке берегов. „Солнечный берег“ еще купался в золоте последних лучей, тогда как противоположная сторона озера, засаженная густою щеткою еловаго бора, окутывалась дымкою летних сумерек.

Над тянувшейся под деревней Высокой низиной слабой дымкой поднималась роса.

Островок с лежащей на нем обителью был безмолвен, мрак сгущался под сенью вековых лип его аллей. Высокая колокольня монастырской церкви, выглядывая сквозь зелень кустов и деревьев, густо затянувших весь островок, ярким пятном отражалась в водяном зеркале. На „Солнечном берегу“ ровно разграненные полоски хлебов отливали различными оттенками: бледная зелень льна изумрудом вкрапливалась между двумя изжелто-золотистыми полосами спеющей ржи, белый цвет гречихи узкой каймой бежал вдоль ярового поля, темная зелень картофельной ботвы ярко выделялась среди остальных посевов. Шахматная доска клевера, тимофея, экспарцета и вики уходила далеко-далеко по горе, вплоть до самых строений, еле заметных с озера.

На круто-завернутом колене озера, ближе к „Солнечному берегу“, чернела лодка, в ней сидели два послушника, ловившие рыбу.

В сетчатой кошевке, привязанной к корме, плескалось несколько красноперых язей, серебристых плотиц и полосатых окуней.

— Не пора ли нам, Павлуша, кончать, рыба клевать перестала, — заметил, зевая, один из рыболовов, высокий, плотный молодой послушник с небольшой рыжеватой бородкой и со следами оспы на лице.

И точно в опровержение слов говорившаго, поплавок его удочки судорожно задрожал и весь ушел в воду.

Послушник порывисто выдернул удочку—на крючке, извиваясь, затрепетал крупный окунь.

— Вот, видишь, еще как клюет-то!—сказал его товарищ, небольшого роста блондин с печальными глазами и слегка одутловатым лицом.

С колокольни островка прозвучал мерный удар колокола. Понамарь отбивал часы, звуки дрожали, расплывались в недвижном воздухе и, не улетая далеко, гасли здесь же.

— Восемь!—изумленно сказал считавший удары блондин:— поздно, нужно плыть, чтобы отец казначей еще не разсердился на нас.

— С чего ему сердиться, ишь мы сколько для трапезы рыбы наловили!

Рыболовы вытащили камень, привязанный к веревке, служивший им вместо якоря, и поплыли к монастырю.

В тростниках, ближе к берегу, около монастырской купальни, купалось несколько монахов; длинноволосые головы купающихся иноков виднелись на поверхности воды.

— Много ли нарыбачили?—послышался из воды басовой голос.

— Маху не дали, отец Зосима, — откликнулся высокий послушник, когда лодка проплывала камыши.

— Молодцы!—загрохотал іеродиакон, точно тюлень вспенивая воду, и, отдуваясь, подплыл к лодке.

Около кормы вынырнула лысая голова о. Геронтия, недавно прибывшаго в монастырь іеромонаха. Он пытливо осмотрел содержимое кошевки и даже приподнял ее немного из воды, чем встревожил заключенных в ней пленников.

— Аки на озере Генисаретском мрежи полные рыбы...—сказал он пискливым тенором и, повернувшись на спину, поплыл к берегу.

Лодка проскользнула мимо купающихся монахов и причалила к пристани.

Послушники, захватив весла, уключины, удочки и кошевку с рыбой, пошли к монастырской ограде, пробираясь к поварне.

Солнце зашло, запад залился румянцем, мало-помалу гаснувшим. Заиграли краски, янтарный отблеск, пронизавший две застывшия в небе тучки, смешался с фиолетовым отливом заката, заблестел перламутром и растаял в потемневшей синеве неба.

Тонкая ткань надвигающейся ночи затрепетала в воздухе и прозрачным, точно эфир, росистым покрывалом окутала недвижное озеро, примолкнувший бор и мирно засыпающий монастырь.

II.

Оба послушника, Павел и Константин, вошли в пустую поварню.

Монахи, исполнявшие должность кухарей, разошлись по келиям. Низенькая поварня дышала еще жаром неостывшей печи, пахло постными щами и перепрелой кашей.

— Есть хочется,—проговорил тихо Константин.—Хлеба раздобыть бы, где уж тут со щами ночью возиться. — Что ж, можно, слетаю к Андрону, ты ведь здесь еще по новине, не знаешь, где хлебня. Пойдем вместе, укажу.

Они снова выбрались на двор, притворив дверь келарни, и Константин, осторожно оглядываясь на окно кельи о. казначея, где еще был свет, повел своего новаго товарища к маленькому домику, где помещалась хлебня.

— Андрон еще не спит, тесто месит, — радостно шепнул он Павлу.

Из хлебни неслись глухие стуки весла.

— Господи Іисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных!—нараспев проговорил Константин.

— Аминь!—звонко отозвался кто-то из хлебни, и послушники вошли в нее.

Крепыш средних лет, с большой черной бородой, с быстрыми, точно жуки, бегающими глазами, не отрываясь от своей работы, посмотрел на вошедших.

— Так и знал, что ты, Константин! Кто, окромя тебя, по ночам разгуливает! Гулял бы один, что других-то вводить в соблазн! — не то сурово, не то насмешливо заметил о. Андрон.—Погоди, узнает о. казначей о твоих гулянках, научит тебя, как всему время знать.

— Да мы, о. Андрон, по рыбному делу запоздали, для братии рыбу ловили...

Взор монаха смягчился, но привычка ворчать, хотя бы и не за дело, сказалась:

— До кой поры рыболовством занимались, рыба-то все равно уж спит, а вы бродите!.. Что надо?—резко перебил он сам себя.

— Проголодались, к вечерней трапезе не поспели, брюхо подвело, отрежь хлебца пожевать!

Андрон на минуту оставил весло, достал из стола большой нож и, сняв с полки начатый коровай хлеба, аккуратно отрезал два большие ломтя хлеба.

— Солонь там, — указал он головой на темный конец стола и снова принялся за свое месиво.

Весло в сильных руках монаха запрыгало и загромыхало о деревянные бока полубочки.

— Ешьте скорее, да с Богом ложитесь спать! — твердо сказал он послушникам, запирая за ними дверь.

Последние жили в общей келье с несколькими другими, но для порядка над молодежью с ними спал один из монахов. Надзор был не из строгих, и послушникам удавалось выбираться из кельи без спроса отца Іоны.

Константин находился в обители около двух лет, он привык здесь, в миру у него никого не было. Крестьянский парень, сирота, он с малых лет проживал в монастырях, научился в них и грамоте, знал церковную службу, как свои пять пальцев, раньше канонаршил, а когда голос переломился, и из звонкаго дисканта образовался небольшой первый бас, он окончательно пристроился певчим на клирос.

Пища в монастыре не роскошная, но сытная, угол теплый, одежда готовая,—что же еще нужно крестьянскому парню, а особенно сироте, не знавшему, где ему приклонить голову!

Совсем иначе обстояло дело с его новым товарищем. В монастыре он находился только еще несколько дней и „притек“ сюда в обитель „не волею, а неволею“, как насмешливо заметил о. Геронтий.

Павел Невзоров был тоже из крестьян. Хорошо окончив сельскую школу и учительскую семинарию, он был назначен в одном из больших сел учителем в церковно-приходской школе. Он оказался способным учителем и успешно повел своих учеников, но „бес пиянственный“, по выражению того же о. Геронтия, попутал молодого педагога. Дошли слухи до отца благочиннаго, убедиться в справедливости их ему было не трудно, и в результате Павлу Невзорову, в наказание за его слабость, было назначено тем же отцом благочинным нести два года послушание в отдаленном монастыре.

Особаго послушания ему еще не было назначено настоятелем, временно он ходил петь на клирос с Константином.

III.

Из пяти послушников в келье не было никого: душное низенькое помещение оглашали только громкий храп о. Іоны, монастырскаго рухляднаго, да дружное жужжание мух, несмотря на темноту, роями летавших по комнате.

Рука спавшаго монаха безсознательно сгоняла их с лица, но назойливые крылатые снова лезли в его открытый рот, ползали по носу, по бороде, лакомясь крошками ужина, приставшими к волосам.

Іона бормотал что-то во сне и тихо стонал.

— Ишь, наелся-то, брюхо лопнуть хочет! — с завистью прошептал Константин, окидывая взглядом пустые постели, — Петра, Алексея да Ваньку — Митькой звали! Поди, в деревню убегли, там до утрени и прошляндуются!

Павел невольно вздохнул.

— Папиросочкой бы затянуться...

— Чего тут папиросочка, айда в деревню, там и живительнаго зелья поднайдем!

— Боязно, я внове, как бы отцы не узнали...

— Кому узнавать-то? Настоятель „ветх деньми“, до утрени из своих покоев не выйдет, отец Андрей, казначей, поди за отчетами еще сидит, работает, да мимо его нам итти не придется, мы порснем между кустами по бережку болотинкой.

— А он, — указал учитель на спящаго монаха: — нас не хватится?

Константин тихо засмеялся.

— Тоже выдумал, хватится! Да какое ему дело, где мы обретаемся,—так, для блезиру одного, здесь он приставлен! Здешний послушник народ вольный, забежит сюда с голодухи, аль уж очень оборвется, проживет месяц, другой, подкормится, кой-какия деньжонки от богомольцев понаскребет, да и прочь отсюда. Монастырь наш на манер как бы постоялый двор аль дача: долго здесь не засиживаются.

— А ты-то?

— Я иная статья! У меня, брат, ни кола ни двора, из родни, должно-быть, одна кривая собака в деревне осталась! Мне здесь вольготно, сытно, по летам богомольца здесь изобилие, малая толика деньги и перепадет. Обители я человек нужный, в хору пою, а то здесь и петь-то некому, вопят, как козлы! Так чего ж мне уходить отсюда?

Разговаривая, они выбрались из кельи и, скрытые кустами, шли по подсохшему болоту по направлению к деревне, расположенной на песчаном косогоре; роса на низине скрыла их совсем.

Летняя ночь мягко спустилас на землю, заворожила всю природу, слила очертания предметов и поставила на страже чуткую дрему, готовую каждое мгновение вспорхнуть и улететь...

Далеко в чаще леса чуть слышно ухала сова, в камышах всплеснула рыбешка, чирикнула сонная птичка — и снова волшебная тишина, какое-то необъяснимое томление, невидимая черта между теряющей все больше и больше свою силу и обаяние ночью и властно ожидающим своей очереди там, на востоке, погожим, румяным днем.

От монастырской пристани тихо отплыл челнок, в нем слабо чернела человеческая фигура.

— Отец Аким рыбку удить отправился! — насмешливо сказал певчий, наклонившись к уху Павла и, точно боясь, чтобы кто не подслушал, тихо проговорил:

— К жене поехал!

Новый послушник изумленно от него отшатнулся.

— Как это, к жене, да разве монахи бывают женатые?

Константин на этот раз не стеснялся и так громко захохотал, что спящее эхо подхватило его смех и откликнулось в песчаном логу.

— Да, вот и пораскинь умом, паря, то-есть что ни на есть законным браком со своей Анной Кузьминичной сочетавался, давно уж, дети большия имеются... Все было шито да крыто, а как новаго владыку поставили, докопались до сути, разводить не стали, чтобы скандала не делать, — послали о. Акима просто в обитель на покаяние. Ему что! Перевез сюда семью на „Солнечный берег“ на дачу, туда кажинный день ночевать ездит. А спросят: „куда плывешь, о. Аким?“ „Рыбку в ночное половить желание, мол, имею большое!“ Да и то для ради прилику, говорит: всем доподлинно известно, какую рыбу и где он ловит! Ну а ты-то чего нос повесил, а?

— Невесту себе присмотрел, после Петровок свадьбу сыграть думали, — протянул Павел сквозь слезы.

— Вот так история! Значит, теперь все вверх дном пойдет! Раньше двух лет, вертись не вертись, отсюда не выпустят, а за это время много воды утечет, ждать она тебя не станет, за другого выйдет!

— Ждать обещалась, больно мы уж друг друга любим, — всхлипывая, пояснил педагог.

Певчий недоверчиво свистнул:

— Тоже сказал, парень, будет девка молодая, да если еще пригожая, два года тебя ждать! Что ты за такое единое сокровище выискался? И с виду-то ты того, не из красавцев! Из своих, из деревенских она, что ли? Бедная, сирота, поди?

— Нет, богатая, одна дочка у нашего лавочника, Прасковьей Ермиловной звать...

— Куда ты, брат, сиганул-то, на манер как бы на купеческой дочке обсоюзиться задумал, ловкач! А отец-то ейный?

— Ему-то лестно было учителя в дом взять, почету по деревне еще больше!

— Дурак же ты, как посмотрю, сколь мало время до свадьбы оставалось, не мог себя соблюсти в порядке, пил бы себе на здоровье апосля. Ах, коли мне, сироте, такое счастье привалило бы, знал бы я, какую линию вести, комар носа бы не подточил. Фалалей ты, паря, прямой фалалей!

Павел потупился. Наступило неловкое молчание

— Да разве я сам виноват в этой беде?

— Кто ж другой-то?

— Ермил Савельич, тесть-то будущий, запоем пьет, а напьется—и меня пить заставляет: „Коли пить со мной не станешь, Парасковьи моей, как ушей своих, не видать!" Что же должен был я делать? Ну и пил с ним. А тут, как нарочно, к нам в село приехал из уезднаго города благочинный. Прямо ко мне в училище и шасть, а я пьяным лежу! Вот и вся история. Сейчас же меня на исправление сюда и назначил. Просил, молил, ничего не помогает; Паша просила за меня, смеется только о. Василий: „Это полезно для жениха-то: заранее выходится, примерным мужем станет!“

— А тесть-то?

— Он все время, что благочинный у нас в селе проживал, без просыпа пил, тверезым ни одного дня его не встречали!

IV.

В деревне все уже спали, никого недобудились.

Послушники отправились той же дорогой к монастырю.

Дымка ночи уже улетала, на востоке небо светлело и покрывалось нежным розовым оттенком. Брезжило утро. С островка снова прозвучала медь.

— Час! — испуганно проговорил бывший учитель.

— Так что же! Пока дойдем—два будет. До утрени выспаться еще успеем! Это даве ты про лавочника разсказывал, дочь у котораго хотел взять. Он не из „Больших“ ли „Углов“ будет, плешатый еще такой, рыхлый, борода большая, русая?

— Он, он! Ты его знаешь, что ли?

— Знаком-то—не знаком, а видывал; в те поры, как с иконой ходили по уезду, в вашем селе дня два останавливались, так к Ермилу Савельичу в лавку за разной снедью захаживал.

— Как же я тебя не признал?

— Без бороды я тогда был, брил я ее еще.

Они замолчали, каждый отдавшись своим думам. Не доходя до монастыря, они сели на берегу канавки отдохнуть.

Солнце, играя, уже всходило из-за низины, ночной туман стлался легкими клубами по траве и уползал в лесные чащи, оставляя за собой блестящий след в виде крупных капель росы. Золотой крест колокольни загорелся под первым лучом солнца, тихий островок просыпался, в прибрежных кустах и в густой листве старых лип весело чирикали птички, слышался гомон пернатаго царства, но монастырская братия, кроме стараго часовщика, отбивавшаго часы на колокольне, да дремавшаго сторожа у святых ворот, еще спала.

В келье послушников тоже все спали, когда вернулись Павел с Константином; для сна им оставалось немного времени: в четыре часа все должны были быть на ногах.

V.

В низенькой монастырской келарне копошилось двое стариков, один из них был постоянный келарь, о. Лазарь, маленький, седенький старичок, прошедший все монастырския послушания и по желанию отца настоятеля кухаривший уже несколько лет, так как стряпня о. Лазаря нравилась настоятелю. Келарь был давно уже монотейный и посвящен в іеродиаконы, но попрежнему возился в своей келарне. Помощником ему с некоторых пор был назначен вместо ушедшаго из монастыря молодого послушника старик купец, когда-то богатый человек, а теперь явившийся сюда в монастырь, чтобы скоротать свои последние дни в мирном приюте.

Высокий, худощавый Чуднов, хотя и сильно порушенный годами и бурною жизнью, сохранил до сих пор свой природный юмор, чем сразу возстановил против себя степеннаго, не любившаго никаких шуток, о. Лазаря.

— Все у тебя, брат Алексей, смехи да пересмешки, — ворчал келарь:—сейчас заметно, что ты в довольстве всю жизнь прожил, не то что наш брат, мужик простой! Вот ты смеешься, а знаешь ли, кого тешишь-то?

— Кого! Понятно себя да вас, о. Лазарь,—добродушно ответил бывший купец.

— Ан нет, ошибся, друже! Смеху твоему радуется тот, кого и по имени грешно к ночи назвать! А наказание како тебе за смех твой непотребный будет, поди не знаешь?

— Не знаю, о. Лазарь,—ответил Чуднов.

— А ты ступай в притвор, там геенна огненная на стенке намалевана, и посмотри, что смехотворам-то будет. Ох, брате, за гортанобесие и смех непотребный сквозь язык цепку каленую проденут да на ней и подвесят. „Посмейся, мол, милый, теперь, похохочи!“

— Несуразное ты, о. Лазарь, говоришь. Сколько однех цепочек понадобится, если всех веселых людей за язык вешать придется, на всех заводах их делать не успеют, работай хоть день и ночь!

Келарь укоризненно покачал головою.

— И тут не утерпел, пересмеял! Вспомни, сам стар человек, час-от смертный сколь близок, и не догадываешься!

Подобные „словопрения“, по насмешливому выражению прогорелаго купца, происходили между ними ежедневно и кончались обыкновенно ничем; но сегодня, точно нарочно, у Алексея Петровича вырвалось одно слово, переполнившее терпение монастырскаго келаря. Как одна лишняя капля переполняет стакан, и ткань обительских событий, благодаря подобному пустяку, выткалась совершенно иная.

— Посмотрю я на тебя, о. Лазарь, да и вспомню одного моего приятеля, — сказал бывший купец, не переставая чистить картофель.

Монах молчал, но чутко прислушивался к словам говорившаго, все еще возбужденный его шутками.

— Это когда нелегкая носила меня в Абиссинию,—на поклон к негусу ездил. Познакомился я там с одним его полководцем, Рас-Икуш он прозывался; так ему слова не скажи никакого, непонятлив был, сейчас закричит, затопает, ну совсем, как ты, о. Лазарь!

Может-быть, в другое время келарь не обратил бы на эти слова внимания, но сегодня, разсерженный предыдущими насмешками своего помощника, он не мог уже больше сдержаться.

— Спасибо, брат Андрей, меня, іеродиакона, применил к какому-то бусурману Кукишу!—низко поклонившись послушнику, выкрикнул о. Лазарь.

Редкая седенькая бороденка его тряслась, маленькие, подслеповатые глазки глядели жестко; он надвинул на лоб засаленную скуфейку, бросил в сердцах большую деревянную ложку, которой снимал пену с навара, и, кубарем скатившись с лесенки вниз, помчался, насколько позволяли ему его старые ноги, к о. казначею.

Итти к настоятелю не стоило, о. Лазарь знал это отлично. Хотя о. Іоасаф, так звали настоятелю, происходил тоже из крестьянства, но ничего не усвоил из практической жизни мужика, нужных для управления монастырем сметки и твердых рук у него не было. О. Іоасаф был идеалистом чистой воды, обожал природу, в его понятиях она сливалась с понятиями о Божестве; восхищаясь красивым видом вековых деревьев, чудно вырезанным рукою Великаго Ваятеля вселенной листочком, он радовался, как дитя, уста монаха шептали молитвы, а душа наполнялась благоговейным восторгом, нередко даже слезы навертывались на его глаза...

Это всем было известно в обители, и для разрешения своих споров, недоразумений, а равно и за приказаниями, братия обращалась не к нему, а к о. казначею, который, исправляя одновременно обязанности эконома, был действительным хозяином монастыря.

К нему и побежал наученный опытом келарь с жалобой на обидевшаго его бывшаго купца.

VI.

О. Андрей, худощавый, высокий монах с суровым, немного даже надменным взглядом, молча пощипывая свою темную, слегка кучерявившуюся бороду, выслушал жалобщика.

— К кому, сказываешь ты, он приравнял тебя, о. Лазарь?— опустив глаза, сухо спросил казначей.

— К какому-то заморскому Кукишу, о. Андрей,— сбавляя тон, ответил келарь; в душе он был уже не рад, что затеял все это дело: его пугала сдержанность собеседника.

— Вот видишь, ты и сам толком-то еще не разобрал. Алексей—человек ученый, где-где не перебывал, может-статься, что другое тебе сказал, а ты сейчас на него с обидой!

О. Лазарь смущенно молчал.

— И его похвалить нельзя, он хотя и два года у нас в обители проживает, а все еще послушание несет, гордость и ему посбить следует. Возьму я его от тебя, только вот недоумею, кого тебе в помощники-то взамен его дать. Все заняты, при своем деле каждый... Постой, вспомнил. Павел, из учителей, что благочинный из села на послушание сюда прислал,— он никуда еще не пристроен; хотел его на клирос в певчие определить, вчера о. Іоаким его и пробовал. Не годится, голоса нет, слух плохой. Что ж, пошлю его к тебе; благочинный нарочито в бумаге упрежал, чтобы на черную работу его поставить. Ступай, о. Лазарь, после обеден я тебе его пришлю, а Алексею другое дам послушание.

Сметливый, ничего не забывающий практик сказывался в казначее, раньше мелком городском мещанине, торговавшем на базаре бадьями, боченками, веретенами и прочим щепяным товаром.

Совесть зазрила келаря, когда он возвращался от о. казначея в свою поварню. Ему было жалко своего помощника даже потому, что они оба были однолетки, старики, и вместо спокойной, сытной жизни в келарне Алексею предстояла тепер несомненно нелегкая работа: о. Андрей шутить не любил, раз сказал, что сломит гордость, постоит на своем слове, с тем его и взять!

Купец, не предвидевший готовящейся для него перемены, покончил за это время с чисткой картофеля и промывал в большом решете пшенную крупу для каши.

О. Лазарь, стараясь не смотреть на него. прошел мимо и, забравшись в дальний угол, принялся за какую-то совсем ненужную работу; его томило молчание товарища.

— Ты, того, брате Алексей, не сердись на меня...—робко проговорил он первый, убедившись, что помощник его сам не начнет разговора.

— За что мне сердиться!—пожимая плечами, ответил купец: ты ведь взбеленился и убежал, а я шуткой тебе сказал!

Совесть стала мучить старика еще больше: он чувствовал себя виновным и не знал, чем исправить свою вину.

— А я, того, прости Христа ради, отцу казначею на тебя нажалобился, сместил он тебя...

— Что ж, сместил, так сместил,—с чуть заметною дрожью в голосе проговорил Алексей:—с голоду ведь не помру все же!

Он туже подтянул кожаный пояс на стареньком выцветшем подряснике, точно приготовляя свой желудок к худшему питанию.

— А на мое место кого назначил?

— Павла, учителя, —опущенным голосом отозвался о. Лазарь и виновато замолчал.

— Так... — протянул послушник, продолжая перемывать крупу в решете.

Наступило молчание, слышно было, как трещали в печке дрова. Оба старика не знали, что им сказать друг другу.

В тот же день вечером Павел перебрался в келарню, а Алексея казначей назначил на скотный двор пилить дрова.

Холеной купеческой спине достался не легкий труд целыми днями, согнувшись, потеть на солнце, мокнуть на дожде; старые руки ныли и болели от долгаго движения пилою взад и вперед.

До Петрова дня, когда в монастыре праздновали престольный праздник, оставалось всего несколько дней. В обитель ожидалось много богомольцев; кроме крестьян из ближних деревень, должны были приехать из соседняго городка. Маленькое здание гостиницы спешно ремонтировалось и проветривалось, небольшое число живших здесь приезжих было временно переведено в большой сарай, а в их помещениях, засучив рукава подрясника, с большой малярной кистью в руке, красавец гостиничник Леонтий мазал полосы новых обоев и с помощью Константина оклеивал маленькия комнатки гостиницы.

— Уж больно много этого самаго клопа постояльцы развели, ничем его не выживешь: одну дыру заклеишь—из другой прет,—степенно говорил черный, как жук, Леонтий.

— Табаком бы ты его, стервеца, поморил, Леонтий,—советовал Константин.

— Табаком! А где его взять-то?

— Эх, была—не была, пропожертвую своей собственной четверткой! Сейчас сбегаю, все богомольцу поспокойней будет, и для нас он потороватее станет.

Послушники не обращали внимания на особенную красоту отделки, наклеивали полосы обоев, как попало, цветочки шли у них и вверх и вниз; небрежность Леонтия дошла до того, что он одну из комнат оклеил различными обоями.

— Ишь ты как постарался!—указал на его ошибку дьякон Зосима, зашедший полюбоваться на отделанную гостиницу.

— Чего постарался?—недовольно откликнулся гостиничник:— не для узоров сюда богомольцы-то приезжают, а для молитвы.

— Оно так-то так, да только все же покрасивей, приятнее было бы.

Леонтий вместо ответа махнул рукой и поскорей выпроводил непрошеннаго посетителя из комнаты.

— Вот и пол в коридоре не подстрогали, ишь выбоины какия, ногу сломать возможно,—разсуждал дьякон.

— Да ты чтб ж, отец дьякон, плясать, что ль, здесь задумал?—обидчиво возразил черныш.

Посмотрю-ка я на тебя, Леонтий, недоступный ты человек.

— А вы, отец, норовите всяко лыко в строку мне поставить, точно сами не знаете, есть ли моей вины здесь вот столько? Коли приказал бы о. казначей всю гостиницу тре жульен поставить, я и сделал бы так, а то все норовит подешевле да попроще.

— Слушай, Леонтий,—повышая голос, разсердился дьякон:— ты мне хитрых слов не загинай, я не посмотрю, что ты по морю плавал, а такого тебе жульена здесь пропишу, что долго его помнить будешь!

Монах погрозил гостиничнику сжатым кулаком и вышел из гостиницы.

— Попало, парен, не лезь с ним спорить, сам видишь, точно из лесу вырвался, а здоров, как бык, кулаком приплюснет, мокренько станет,—разсуждал Константин, помогавший заканчивать отделку гостиницы своему приятелю.

Не мало работы было за это время и Павлу. Надо было заготовить для трапезы значительно больше, чем обыкновенно: приезжая толпа пробудет в монастыре дней пять, а то и всю неделю,—без приготовлений прокормить всю эту ораву не легко. Пеклись пироги, которые должны были разогреваться по мере надобности, отваривалась рыба, заливалась, мариновалась и ставилась в обширный монастырский погреб.

Хлебодар выпекал гору хлеба и варил в громадном количестве квас заблаговременно,—время летнее, жаркое, жажда томит каждаго.

В обоих храмах шла тоже старательная чистка: кое-что подновляли, обметали, подкрашивали, вставляли в паникадила свечи.

В просторной келье отца Іоакима происходили частые спевки монастырскаго хора. Сам о. Іоаким сидел за фисгармонией и наигрывал певцам мелодию, стараясь, чтобы их плохо восприимчивый слух ее запомнил. Небольшая, полная фигура монаха с кудрявыми, темными, слегка тронутыми сединой, волосами, нервно двигалась на стуле. Черные, глубокие глаза о. Іоакима недовольно блестели, он нетерпеливо напевал своим грудным, красивым тенором неудающуюся хору музыкальную фразу, пожимаясь при каждой фальшивой ноте, при каждом резко звучащем тоне.

О. Іоаким был знаток и любитель хорошаго пения, он сам обладал прекрасным голосом, льющимся прямо в душу. Оперная сцена в его лице потеряла выдающагося певца с редким по красоте звука тенором.

Он и раньше, до своего невольнаго переселения сюда, был регентом в большом монастыре; отлично вымуштрованный им хор привлекал массу любителей хорошаго пения.

Одним словом, к кануну праздника все в монастыре было приготовлено, устроено, запасено для приема многочисленных богомольцев.

(Окончание следует).

Niva-1911-5-cover.png

Содержание №5 1911г.: ТЕКСТЪ. Выбор. Повесть И. Потапенко. (Продолжение). — На „послушании“. Разсказ Г. Т. Северцева-Полилова. —Гуси. Стихотворение Сергея Касаткина— Игрушки. Разсказ М. М. Миклашевскаго.—Землетрясение в Семиреченской области.—К рисункам.—Г. Дума о принудительном оздоровлении Петербурга (Вопросы внутренней жизни.)—Возстание Аравии (Политическое обозрение).—Заявление.—Объявления.

РИСУНКИ. На охоту.—Конкурсная выставка в Академии Художеств (4 рисунка).—V Осенняя выставка картин в Петербурге (9 рисунков).—Семиреченская область. К землетрясению 22 декабря 1910 г. (18 рисунков). — К IV съезду русских зодчих, открывшемуся в Петербурге 4 января с. г. в Императорской Академии Художеств. — Вновь избранные члены Государственной Думы (5 портретов).

К этому № прилагается „Полнаго собрания сочинений А. Ф. Писемскаго“ кн. 20.

г. XLII. Выдан: 29 января 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.