Про свят день 1911 №15

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Про свят день.

Исторический разсказ Г. Т. Северцева-Полилова.

I.


Зима стояла затяжная, холодная. Четвертая неделя Великаго поста прошла, а снегу в Москве было и не обобраться, на Москве-реке сугробы точно стены высились.

Лед был крепок по-зимнему; оттого хотя приказано было запрещать о Велик пост кулачным боем заниматься, все ж под вечер потайно бились парни молодые где-нибудь в укроме на реке, пониже Житнаго двора. Не мало народу работнаго к разным царским угодьям приписано было, все здоровая молодежь, сильная, для работы способная, а самой работы не Бог весть сколько имелось.

Молодость, сила просят простора, раздолья, некуда избыть их, выход ищет молодой народ, на что силу свою употребить, только одна и мысль: „Как бы в кулачном бою потешиться, выход свой, извертку другим показать“.

Сойдутся на реке работные люди, стеной надвинутся друг на друга и зачнут биться.

Бьются тихо. „Ни шуму лишняго, ни крику, ни оханья!“ Друг другу заказ дают, чтобы кто чужой невдомек не услыхал да дьякам приказным не передал, а те царю-батюшке не на-жалобились бы...

— Тих-от он, милостивец, не любит кулачные бои, народ жалеет, чтобы какого вредительства людям работным не было,—объяснял товарищам Левон-пекарь, высокий, сильный парень, а у самого глаза воровски так и бегают, как бы кому скулу на сторону свернуть, под микитки вдарить.

— Ой, сладко поешь ты, Левон Васильевич, как бы и взаправду сказываешь, а у самого руки чешутся!—шутливо откликнулся коренастый Афанасий, месивший хлебы для царскаго обихода.

Высоко завернутые рукава белой-холщевой рубахи открывали сильные мускулистые руки, густое тесто слабо пищало под их тяжелым нажимом.

— Об этом апосля потолкуем, под вечер на Москве-реке, милый!—не сдержался „Каланча“, как прозвали Левона товарищи:—чесать-то затылок не мне, а тебе придется.


Он с удалью схватил длинную железную кочергу, согнул ее, снова сейчас же выпрямил и сунул в большую печь разгребать уголья на поду.

— Хвастать, брат, не колеса мазать,—откликнулся третий пекарь, Аким, худощавый, небольшого роста русый паренек.

Он был на хорошем счету у дьяка Лисицына, как лучший пекарь, „перепечеи“ (куличи) его работы отменно хвалил сам царь. Умел он испечь и вкусные сдобные и подовые хлебцы из пшеничной муки для малолетних царевичей и царевен, а в особенности славился печением жаворонков на ореховом масле, приготовляемых в день Сорока Мучеников, 9-го марта, знаменующих наступление весны.

— Молчи, „жаворонщик“, пока я за тебя не принялся!—кинул ему сердито Левон, задетый им за живое и давно уж таивший злобу против „удачливаго“ товарища.—Шел бы лучше в „Бурникову избу“, тебе там самое что ни на есть лучшее место, пеки недомерки и кольца, а здесь ростом не дорос!

— Коли пошлют—так и пойду, все ж тебя об этом уж не спросят, а о вечор тож с тобой, „Каланча“, потолкуем там на льду!—спокойно ответил Аким, не отрываясь от работы,

— С кем ноне биться будешь?—спросил Афанасий, переставший уже месить и отряхивавший руки, покрытые жидким тестом.

— Куретные ладят пойти на нас малой стеной, с ними кое-которые из рядов согласны, допреж всего Васька Геев-рукавишник, с озорства, что у него рукавицы кожаные, и осташи забирать перестали.

— Ну, с ним-то я переведаюсь,—откликнулся Левон, в эту минуту забывший о своей досаде на товарища и горящий желанием переведаться с достойным противником.

— Не устоять тебе, Левон Васильевич, против рукавишника: ишь, он, как бык,—в обхват не возьмешь!

— Я его наседом, а то наскоком обработаю! — Ну, ну, ладь, мы тебе подсобим,—примирительным тоном поддакнул Аким:—постой только за хлебенников.

Но лицу „Каланчи“ расплылась довольная улыбка, ему было приятно, что его просят.

— Уж ладно, что и говорить, своих не выдам.

Ссора между хлебниками сама собой прекратилась, они мирно беседовали вместе и обдумывали сегодняшний бой.

II.

Враги их тоже не дремали и подсчитывали свои силы.

Кроме ГЕева, большия надежды возлагали они на истопников царских. Среди последних славился в особенности силою Феклист Густерин: против его кулаков устоять обыкновенному человеку было немыслимо, ширина и выдержка его груди были таковы, что на нее садилось четверо, а могучему истопнику хоть бы что.

Это была гордость всей истопничьей палаты, но Феклиста было трудно поднять на кулачный бой.

Для этого сначала его нужно было очень раздразнить, вывести из миролюбиваго состояния, как говорили бойцы—„поджарить“. Тогда уж грузный истопник закипал гневом и сам первый лез драться.

На сегодняшний бой истопники не хотели безпокоить своего Голиафа, он мог понадобиться в другое, опасное для них.

время, а теперь в „стене“ участвовали только более слабые бойцы.

— Подождем до Вербнаго воскресения,—злорадно говорил рукавишник Геев:—тогда уж и покажем себя хлебопекам да квасникам: такой квас из них пустим, не рады будут, что с нами связались!

— Эх, ты, мил-дружок, хвалиться только рано зачал,— прошамкал его сосед по ряду, купец Ожогин, тоже в молодости любивший кулачные бои,—выбитые зубы до сих пор напоминали ему о былой удали.

— Отчего ж, Парфен Силантьевич, не хвалиться, коли наперед я уверен, что кисляям этим запечным с нами не совладать!—бахвалился Геев.

— Аль ты забыл, парень, что у них „Каланча“ имеется, ведь он один на „стену“ полезет.

Рукавишник задорно свистнул:

— Ну, так что ж, что „Каланча"?! Мы на него Феклиста натравим, живо обработает, грудью на хлебодара навалится, тут ему и карачун весь.

— Эх, сынок, сынок! Погляжу я на вас, на нонешних бойцов, не такие мы были; допреж того, чтоб стеной итти, храм Божий навещали, молитву творили, а вы на такое дело идете и лба не перекрестите! — заметил старик и покачал головой.

Геев сделал вид, что не слышит его замечания, и как будто нечаянно взял тяжелый медный недовесок и перекрестился им.

По покрасневшему лицу и по дрожавшей руке его было заметно, что он напрягает все свои силы.

— Вижу, парень, что силы тебе не занимал стать, а все же совет мой—поостерегись, не ровен час, на кого нарвешься, изможжат, коли сильнее тебя найдутся.

Вечером действительно кулачный бой продолжался не долго: бойцов было немного, да ему не дал разгореться стрельцовский дозор.

Заметив его, бойцы, во избежание дальнейших неприятностей, быстро разбежались, успев все-таки назначить день следующаго боя.

Решили сойтись в Вербное воскресение пораньше, сейчас же после обеден, а чтобы не помешали—спуститься пониже по реке, где поукромнее.

Тем не менее слух о предстоящем кулачном бое быстро разошелся по Москве, подбивая любопытных и любителей подобных боев полюбоваться на кровавое зрелище.

III.

Хлебная и кормовая палаты выставили не мало молодцов, квасовары и браговарня перешли к ним на помощь.

Солодовщики сначала, было, не хотели помогать своим товарищам квасоварам, но когда увидели, что войскобойники соединились с истопниками и купцами, пошли к ним на помощь.

День выдался погожий. Мороза не было, на Москве-реке снег за последние дни стаял, лед остеклянился, на ногах стоять было скользко,—все, повидимому, неблагоприятствовало бою.

— Как зачинать, братцы, станем?—с недоумением спросил у хлебников Афанасий.

— Мальчонков бы выслать, пусть зачнут, они задорный народ!—промолвил кто-то из толпы.

— Тоже сказал, дядя Митрий, чем же кидаться-то они станут? Снега ни порошины нет,—ишь, как стекло, лед-от гладок!

Повидимому, и с той стороны бойцы не знали, с чего начать, а главное всех пугала скользкая поверхность.

— На снегу свалишься, все тебе не так больно, а об лед башкой вдарься—сразу дух вон,—смущенно говорил Геев и, обратившись к истопникам, прибавил: — А где Феклист-то, ребята, чтой-то нигде его не вижу?

— Не подошел он еще сюда, грузен больно, поспешает все ж. Без него зачнем,—отозвался кто-то из истопников.

— Даве и то кравчий Матвей Степанович ему в укор поставил, что неповоротлив стал.

— Поразогреть бы его, ребятки, не худо,—проговорил рукавишник. — Не скоро этого медведя раскачаешь!

Бойцы все прибывали и прибывали.

Пришел из скобяного ряда торговый гость Иван Шемшурин, туго стянул свой шелковый пояс, молодцовато сдвинул на ухо шапку, обшитую соболем, с алым бархатным верхом, и вызывающе поглядывал на противников, стоявших в нескольких саженях ниже по реке.

Несмотря на все усилия и старания завязать первую ссору, чтобы потом перейти в рукопашную, обеим противным „стенкам“ это не удавалось.


Хороший ли первый весенний денек поддерживал миролюбивое настроение, или же канун Страстной недели со строгим покаянием, наступавший завтра, пугал будущих ослушников царской воли,—трудно было это решить, во всяком случае все лучшие бойцы были налицо, оставалось только приняться за работу, дюжими здоровыми кулаками обрушиться на своих противников и гнать по реке побежденных до последней возможности.

— Хоть сам зачинай,—чуть не плача проговорил „Каланча" и, хотя было не холодно, начал перекидывать руки справо налево по плечам.

— Подожди немного, пусть другие зачинают, в Писании ведь

сказано: „зачинщикам падет на главу меч".

— Скорей бы, руки так и раззудились,—нетерпеливо прошептал Левон.

Может-быть, противники долго бы еще не сошлись друг с другом, если бы не кусок льда, кинутый кем-то из подростков-воскобойников, больно ударивший Акима в ухо.

Пекарь озверел сразу.

— Ишь ты, задира, я тебе!—крикнул он грозно мальчику и бросился вперед.

Это послужило общим сигналом для наступления остальных.

Противники стойко встретили натиск „стенки". Закипел бой, в воздухе замелькали кулаки, посыпались тяжелые удары, раздались стоны. Лица бойцов покрылись кровью.

Скоро оказались с той и другой стороны отсталые.

Тяжело дыша, еле двигаясь, доплелись некоторые из них до берега, отплевывались кровью, тяжело охали и стонали, другие же валялись на льду, чувствуя себя не в силах встать на ноги.

Остальные твердо держались и били противников наверняка.

Хотя и хвастался Геев, что хлебопекам и квасникам не сдобровать, но все же в конце-концов они настойчиво наседали на истопников и купцов, те дрогнули и готовы были бежать.

Тщетно старались рукавишник и другие сильные бойцы выстоять под натиском силача Левона, но им было ясно, что на этот раз поле осталось за их противниками.

Истопник Феклист безучастно продолжал посматривать на бьющихся,—сегодня его раздразнить ничем не удалось.

Красавец скобяник, еле дыша, выбрался из кучи и опустился на лед почти без чувств.

Старый Силантьевич, взволнованный неуспехом своих, подошел к Феклисту и умоляющим голосом заметил:

— Феклистушка, родной, подмоги, выручай, сам видишь, наших гонят, бьют!

Истопник спокойно смотрел на говорившаго,—его не трогало тяжелое положение товарища.

Сметливый купец, видя, что все его просьбы напрасны, бойко сказал истопнику:

— Ты разве не слышал, Феклистушка, как пекаря-озорники тебя медведем кличут?

— Ну и пусть, мне-то что до этого!

„— Ишь, говорят, парень-то несуразный, глупый, в ум себе не возьмет, что мы теперь сами за него примемся, намнем ему бока, как след, а там и поминай нас лихом!

На этот раз стрела Силантьевича метко попала в цель: Феклист заворчал, но в драку все же еще не лез.

„— Опосля мы, говорят, его в бабий летник обрядим, пусть народ тешит!

— Подлинно говорили?—прорычал истопник.

— А ты что же думаешь, я, стар-человек, тебе лгать стану? Дураком, скоморохом трусливым тебя кликали,—продолжал хитрый Силантьевич.

Этого было достаточно для Феклиста, чтобы он внезапно бросился, как бешеный, в середину бойцов, и тяжелые кулаки его, точно налитые свинцом, безпощадно обрушились на пекарей и квасоваров.

Около него случайно очутился Аким. Ловким толчком в бок он пытался опрокинуть великана, но свалить с ног грузнаго Феклиста было не так-то легко.

„Сокрушая“ кулаками противников, он ногою дал настолько сильный пинок искусному пекарю, что тот, далеко отлетев в сторону, свалился, ударившись головой об лед.

— Наша взяла, бейте, гоните квасников и квашенников!— заорали истопники и купцы, замечая, что победа перешла к ним.

— Неча торопиться, куда бежите? Постоим еще!—крикнул небольшого роста, коренастый Глеб, браговар, тоже „знаменитость“ по своему делу. Лучше его никто не варил хмельной браги для царскаго обихода.

Он неподвижно стоял на месте, широко разставив ноги и вызывающе поглядывал на Феклиста, расчищавшаго к нему дорогу.

— Ну, что ж, бахвалец, все ли лестницы, переходы, сени, как след, вычистил? Нет ли за тобой какой провинности перед ключником? А? Давно ли палка его по тебе не охаживала? Соскучилась, должно, она по широкой спине твоей, Феклист!—задорно выкрикивал Глеб.

Он знал, что ничем другим, как напоминанием о Ключниковой палке, ходившей действительно нередко по спине сонливаго, малоподвижнаго истопника, можно довести его до бешенства.

У Феклиста широко раздулись ноздри, он услышал насмешку и, рванувшись вперед, пошел напролом к браговару.

Несмотря на свой низкий рост, Глеб удачно отражал его удары и, улучив минуту, бил прямо в лицо.

С залитыми кровью лицами оба бойца продолжали бой.

Обе враждующия „стенки“ так заинтересовались его исходом, что сами прекратили драться и сгрудились вокруг бойцов.

Феклист, видимо, уставал, из широкой груди его вырывалось хрипение, он плевал кровью, но упорно держался, не желая уступить Глебу.

Глеб ловким ударом заставил его пошатнуться, но удержавшийся на ногах гигант опустил кулак ему на голову, точно молот на наковальню.

Глеб свалился без чувств...

Бой закончился поражением хлебной и квасной палаты.

Совсем уже стемнело, когда раненые с той и другой стороны были подобраны, и тишина, прерываемая далекими окликами сторожевых стрельцов, водворилась на Москве-реке.

IV.

Зазвонили колокола всех „сорока сороков“ церквей в Белокаменной к Светлой заутрени.

Зашевелилась вся Москва, стар и млад спешили по церквам.

Сам батюшка-царь, отслушав полунощницу в Стольной палате, шел в церковь, но перед его отправлением еще должен был совершиться обряд „царскаго лицезрения“.

— Пусть идут,—коротко приказал Алексей Михайлович, сидевший в креслах в становом шелковом кафтане, одетом поверх зипуна. Стольники держали перед ним царский наряд, назначенный для выхода к утрени: кафтан становой, зипун, опашень, ожерелье стоячее, колпак-шапку горловую и палку из чернаго дерева индийскаго.

Стоявший „у крюка“ стольник широко откинул дверь и по списку, который держал в руках, начал выкликивать по именам.

Чинно потянулись но два рядом высшие дворовые и служилые чины и, войдя в палату, „узрев пресветлые очи“ государя, земно били ему челом, а именитые бояре становились молча, не выходя из комнаты, на свои места.

— Все? так же коротко спросил стольника государь. — Все узрели твои пресветлые очи, государь!—с низким поклоном ответил стольник.

— Подайте мне наряд!—раздался снова голос царя.

Началось обряженье.

В золотом опашне с жемчужной нашивкой, среди которой блестели камни самоцветные, государь отправился в Успенский собор.

В сенях на крыльце число сопровождавшись его бояр все увеличивалось.

Потянулся длинный крестный ход вокруг храма, царь шел вместе с ним.

Блестящий золотыми одеждами бояр, собор представлял собою красивое зрелище.

Стояла невозможная духота; нечем было дышать; многие падали без чувств, их выносили без шума, чтобы не потревожить государя милостиваго.

По окончании утрени, начался обряд целования в уста.

Снова потянулся к царскому месту длинный ряд духовенства во главе с патриархом, а затем бояр. Государь жаловал всех красным яйцом.

— Теперь настал черед похристосоваться с родителями!— сказал Алексей Михайлович, направляясь из Успенскаго собора в Архангельский...

Долго затянулась церемония „про свят день“.

Обедню царь отслушал в церкви Спаса на Бору и вернулся в Стольную палату.

Началось „славенье Христа“ патриархом и высшими духовными властями.

Поздняя обедня опять в Успенском соборе, христосованье со служилыми людьми не мало отняли времени у усталаго царя.

— Хорошо пели сегодня, владыко, твои певчия станицы,—заметил он патриарху:—в особь статью вершники, точно соловьи заливались.

— Похвалил ты, государь милостивый, вершников, а о вторниках позабыть изволил,—они гул знатно держали, — вкрадчиво заметил соборный протоиерей.

Алексей Михайлович ласково улыбнулся и промолвил:

— Спасибо тебе, протопоп, что напомнил мне о них. Жалую каждаго из них большим ковшом меда, а мальчонкам прикажу дать пряников расписных...

Устал за день государь, светлое, радостное лицо его потемнело, потух яркий взор, утомилось все тело. Завсе на людях, на юру, с царицей некогда словом-другим перемолвиться, детей приласкать...

Облегченно вздохнул царь, войдя в помещение царицы и переодевшись в обыденный наряд.

Здесь он чувствовал себя счастливым семьянином, любящим отцом.

— Скажи, Наташа, меду аль браги мне чтоб дали, с устатку жажду имею,—обратился он к царице.

Сейчас все было принесено; сама царица налила супругу кубок пенной браги.

Пригубил царь напиток, на лице его промелькнуло недовольство, ломтем перепечея закусил.

— Чтой-то о сей раз неважную брагу сварил Глеб, да и нерепечей не вкусен,—заметил Алексей Михайлович:—отведай ты, Наташа.

Не понравилось то и другое также и царице.

— Правда твоя, Алешенька, не хорошо испечен, да и тесто крепко уж больно, а что про брагу сказать, то в ней смыслить я не мастерица.

— Позвать дьяка с кормового приказа,—нахмурившись, сказал царь.

Не чаял грозы над собой дьяк Лисицын, когда входил в царицыну Палату, но только-что заметил нахмуренные брови царя, как екнуло боязливо у него сердце.

— Хороши хлебные люди, про свят день не могли твои пекаря, как след, перепечеи испечь,—грозно проговорил государь:—а брага, что помои—не ценится и не вкусна! Аким-пекарь всегда мне потрафлял, а лучше браги, свареной Глебом, мне пивать не доводилось. Разучились, что ль, варить и печь они, сказывай?

Побледневший от неожиданнаго выговора старый дьяк безпомощно опустил глаза.

Неповинны они, всемилостивейший государь, на сей раз, не их работа...

— А почему?—изумился царь.

Еще ниже потупился Лисицын, еле слышно промолвил:

До сей поры лежат они...

Больны?

— Побиты сильно,—шепотом ответил дьяк.

— Кто их побил?—допытывался царь. Замялся дьяк, он боялся открыть всю правду:

— В бою кулачном на Москве-реке.

— Бой в посту водили! Ну, поделом награду получили!— сказал Алексей Михайлович, и сдвинутые брови его разгладились.

Лисицын вздохнул облегченно, гроза миновала его.

— А все же жаль мне обоих. Пошли лекаря моего к ним, пусть молодцов оправит, нужны они. Ступай!

Дьяк с низким поклоном, пятясь, вышел из комнаты.

К царю вернулось снова хорошее расположение духа.

Niva-1911-15-cover.png

Содержание №15 1911г.: ТЕКСТЪ. Третейский суд. Разсказ И. Потапенко.—Пасхальная ночь. Стихотворение Н. Шульговскаго. — Про свят день. Исторический разсказ Г. Т. Северцева-Полилова.—Мироносицы. Стихотворение К. Фофанова.— Золотые Ворота. Іерусалимская легенда Сельмы Лагерлеф.— Разложение Турции.—Под звездным флагом (Политическое обозрение).—К рисункам.—Хозе Рауль Капабланка-и-Граупера.—Жемчужные деньги.—Объявления.

РИСУНКИ. От Светлой заутрени. — Воскресение Христово. — Воскресение Христово. — Раздача милостыни в Святую ночь в старой Руси. — Гастроном. — Пасхальная заутреня.— Накануне Пасхи.—Новый председатель Государственной Думы М. В. Родзянко.—Храм в память 300-летия царствования Дома Романовых. — Хозе Рауль Капабланка-и-Граупера. — Жемчужные деньги в Сиаме (4 рисунка).

г. XLII. Выдан: 2 апреля 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.