Родэн и Толстой 1911 №3

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Родэн и Толстой.

Очерк Л. М. Камышникова.

I.

В дни, когда умирал Толстой, Родэну минуло 70 лет. Они никогда не встречались, эти два колосса мирового искусства, и, вероятно, не находили в этом никакой надобности. Толстой последних лет был несомненным антагонистом всего того, что делал Родэн. А этот последний — слишком француз для того, чтобы интересоваться даже таким, изумительной гениальности, иностранцем, как Лев Толстой.

И вдруг теперь, когда Толстой умер, по Петербургу разнеслась весть, способная встрепенуть многих и вызывающая в душе целый рой различных чувств и впечатлений.

— Родэн, — разсказывало мне на-днях одно осведомленное лицо: — едет в Россию. Он намерен собрать материалы, касающиеся внешности русскаго гения, для того, чтобы запечатлеть черты Толстого своим изумительным резцом.

Если этот слух подтвердится, то в жизни семидесятилетняго творца „Мыслителя“ наступает момент, который будет отмечен, как самая величественная черта его, в общем незамечательной, биографии.

В жизни французскаго скульптора никогда не было таких сложных потрясений, таких жестоких провалов в бездну смятеннаго духа и столь же могучих порывов ввысь, какия, мы знаем, произошли не раз в долгие годы исканий правды у великаго покойника...

Ровный, утвердившийся на определенном плане художественных достижений, гений Родэна ни разу за семьдесят лет не свернул с намеченнаго пути.

Четырнадцатилетним мальчиком явился Родэн в Париж, незаметный среди многих, но с первых же шагов обнаруживший огромное упорство и исключительную для ребенка волю.

Безсознательно, влекомый одной только жаждой воплотить действительность в линии и формы, соответствующие реальности видимаго, Родэн долгие годы рисовал, не думая о том, к чему приведет его это точное изучение натуры.

В противоположность Толстому, Родэн созревал очень медленно, и первое крупное его произведение—„Граждане из Калэ“— создано было им на 38-м году жизни.

К этому же времени и относится то проникновение его в суть воспринятой формы, то своеобразное понимание динамики вещей, которое и сделало из Родэна самую могущественную фигуру в искусстве современной Франции.

Уроженец маленькаго города Бовэ, выросший среди величавых теней прошлаго, под сенью таинственных сводов старой готики, Родэн лишь в зрелом возрасте сознавал их возрождающее влияние, силу и действительность этого увлекательнаго мира грез.

Но, современник нам по рождению, ревностный поклонник жизни и воплощеннаго в природе движения, Родэн не мог оставаться в сфере одного только отвлеченнаго мечтания о Боге.

Долгие годы изучения классиков, преимущественно греческаго искусства эпохи наивысшаго расцвета его, не могли оставить Родэна безучастным к красоте земного, греховнаго тела.

Родэн настолько глубоко проникся этой красотой пластической Греции, что в его представлении серый мрамор эллинских статуй жил настоящей, ему доступной и им воспринятой, жизнью.

— Венера Милосская—настоящая женщина, живая, реальная,— воскликнул он однажды:—назовите ее каким угодно именем и она отзовется на него.—Но воскрешенный в искусстве мрамор эллинов зажил под рукой Родэна жизнью современной женщины, живой, стремительной, ежеминутно иной.

Если Венера Милосская может только откликаться на зов, то женщины Родэна, стремительные и гибкия, срываются с своих мест и, как лавина, обрушиваются на помраченное чувством существо современнника.

Родэн никогда не был певцом женскаго тела—par excellence.

То, чтб больше всего интересовало и интересует Родэна — „движение в Космосе“ — он находил одинаково и в теле мужчины, как и женщины. Тело потому наиболее идеальная для художника форма, что в нем лучше и с наибольшей полнотой олицетворяется идея вечнаго космическаго движения — залог истинной жизни. Вне движения—нет ничего. Для Родэна вне тела не было движений. Когда ему однажды пришлось по заказу изобразить великаго своего соотечественника Бальзака, и он почувствовал, что безсилен сделать то, что ему было единственно - ценно — движение — в стесняющих пределах европейскаго платья, он предпочел не делать ничего. И гениальная голова Бальзака поныне покоится на нетронутой резцом глыбе мрамора. В другой раз— в статуе Виктора Гюго— он внял голосу своего непреодолимаго тяготения к космосу и изобразил гражданина Франции нагим, чем значительно была шокирована вся буржуазная Франция.

Насколько Родэн космичен, видно хотя бы из того, как мало мыслит он живую, изменчивую форму человеческаго тела вне каких бы то ни было аксессуаров окружающей его природы.

Его живые, трепетные, куда-то стремящияся тела всегда имеют какой-либо фон, глыбу скалы, часть здания (кариатиды), просто -невыраженную массу камня. Чтобы дать движение, надо выразить и покой. Только тогда нам и понятны будут перспективы трех измерений, в которых творит гений скульптуры.

Из трех элементов создалось творчество Родэна: статическаго искусства эллинов, глубоко реальнаго — по собственному признанию Родэна; из чисто духовности готики, ее абсолютной устремленности к жизни вечной, потусторонней, и из реальности современной, динамической, переменчивой и порывистой, какой представлена она в целом—в самом сердце современности—Париже.

II.

Толстой по своей внешности оказался совершенно неуловим для пластическаго воспроизведения. Теперь, когда его уже нет, но образ его ощущается всеми, прикоснувшимися к неизсякаемой мощной духовности его великаго гения, становится очевидным, что истинный облик Толстого не сохранен для потомства.

И не потому он не сохранен, что не нашлось художника, способнаго воплотить дорогия черты, а потому, что для воплощения их не было у изображавших его никаких побуждающих к творчеству данных.

Толстой—фигура героическая. Но этот легендарный, героический человек жил в обыденной обстановке случайных, лишь внешне его характеризующих, подробностей.

То основное—что жило в Толстом, звало к „тихому бунту“ его протестующую душу и привело его к такому величаво-трагическому концу— не могло отразиться в обстановке, теперь, как мы уже точно знаем, противной его истинным переживаниям.

Вся многогранная, многообразная жизнь восьмидесятитрехлетняго мыслителя наложила последовательные пласты на его великую душу, и отразить их в живом, точном изображении не оказался в силах никто из современных художников. Мы имеем множество портретов Толстого, работы целаго ряда даровитых русских художников. Начиная, кажется, с Крамского, Толстого последовательно изображали и Репин, и Пастернак, и Гинцбург, и Аронсон, вплоть до профессиональнаго литературнаго портретиста г. Пархоменки. Но даже у лучших из них Толстой либо „писатель в лаптях“, либо популярный человек, всем знакомый, но столь далекий в случайной обстановке даннаго на картине момента. Никто еще не забыл шума, поднятаго газетами вокруг портрета Толстого работы Репина, изобразившаго писателя босым, с Евангелием в кармане и руками за поясом. Но кто станет отрицать, что центром внимания в то время был не Толстой, как мыслитель, не лик его, способный вдохновить гения, а элемент „анекдотизма“.

Репин—мастер тела, но в плоскости, совершенно противоположной той, в которой творит другой гений тела—Родэн.

В то время, как для Родэна тело—лишь движущаяся частица великаго космоса, в которой отразилось его мощное тяготение к вечно-прекрасной жизни, для Репина оно — живой, запечатленный кистью организм, существующий независимо от всех прочих окружающих его явлений действительности. Силу жизни Репин чувствует во всем, что связывает его живыми нитями с правдой настоящаго, сегодняшняго дня. При этом Репин, как кажется, никогда не выбирает объекта, он органически не способен предпочесть одно явление природы другому, с одинаковой теплотой изображая красивое и безобразное. Пожалуй, от этого у многих и сложилось убеждение в том, будто Репин преимущественно выбирает в жизни одно только уродливое, животное. Таково, между прочим, утверждение г. Чуковскаго. Вряд ли такой взгляд на Репина правилен. Для него не существует в природе ни красоты ни безобразия. Он все видимое заносит в альбом, а так как красоты в жизни безконечно меньше, то, естественно, безобразие на картинах Репина по отношению к красоте находится в такой же пропорции, как и в настоящей, действительной жизни.

В жизни Толстого,—в его работе за плугом, питье чая,— не было, да и не могло быть той красоты, которая сближает в искусстве отдельное явление природы со всем величием космоса". Физиономия автора „Войны и Мира“—дивный образец красоты всечеловеческой, воплощенная в оболочку человеческой некрасивости. Эту человеческую некрасивость и воспроизводил нам всегда Репин, и винить его за это невозможно. Напротив, надо быть глубоко благодарным художнику, который с таким мастерством сумел запечатлеть для потомства черты писателя. По ним мы с безупречной точностью сумеем определить форму и внешность того великаго гения, внутреннее содержание котораго представляет для нас такую исключительную ценность.

Скульптурные изображения Толстого еще менее удачны.

Как наиболее схожий с внешним обликом великаго писателя, называют бюст работы Ильи Гинцбурга. Я имел возможность подробно разсмотреть эту безспорно лучшую работу г. Гинцбурга. Работу свою он выполнил с большою любовью и исключительным старанием. Его Толстой в своем роде „человеческий документ“, до того точно, фотографически-правильно воспроизводит он оригинал. И мне вполне понятен протест г. Гинцбурга против снятия маски с лица Толстого, ибо после того, что сделал г. Гинцбург, никакой маски больше не нужно.

Есть еще одно произведение, изображающее писателя. Это—бронзовая маска г. Аронсона, сделанная с натуры. Недавно одна петербургская газета провозгласила эту работу Аронсона, как лучшее воспроизведение образа автора „Войны и Мира“. Между тем на скульптуре г. Аронсона Толстой — просто не похож. При этом г. Аронсон не избежал обычной для него сентиментальной слабости, которая так не идет к изображению Льва Толстого.

Тут мы вплотную подошли к вопросу, который представляется мне наиболее существенным в трактовании темы об изображениях великаго писателя.

Вся сложная духовная эволюция толстовскаго миросозерцания являет собою пример одного из грандиознейших мировых подвигов по пути к выяснению правды человеческой на земле.

В отношении к огромному комплексу идей, толкающих человечество вперед, Толстой—один лишь этап этого движения, этап грандиозный по своему значению.

По сравнению с тем, что представляет собою духовное существо великаго писателя, его внешний облик—лишь случайная форма, более значительная для современников, нежели для тех, кто в веках времени сохранит в себе живую память о великом творце грядущих ценностей истины.

Толстой—величавая легенда, разнообразные варианты которой не поддаются учету его современников. Пройдут века, и, кто знает, быть-может, облик Толстого затеряется в дебрях легенд и мифологических преданий о нем. Быть-может, человечество создаст иной облик, отличный от того, который знаем и чтим; примеры этому в истории бывали. В лучшем случае останется та внешняя схема, которая, благодаря завоеваниям современной техники и искусства, [имеет все шансы быть зафиксированной навек. Но человеческое предание — то же искусство. И оно неминуемо наделит образ Толстого чертами, не отмеченными современниками, близорукими людьми, глаз которых не проникает в перспективу веков. С этой точки зрения всякое изображение Толстого не таким, каким он был в действительности, представляется глубоко неверным, почти кощунственным.

Другое изображение, кроме реальнаго, кажется вообще немыслимым при жизни человека, для котораго временное пребывание на земле—лишь миг в неучтенной вечности его существования.

О Толстом современный ему художник имеет право говорить одну только истину. Этой истиной и был подлинный лик Толстого; все, что от мастера—было тогда лишь в пределах его личных настроений, вкусов, манеры.

И не в этом ли причина того, что величайший пластический художник нашего времени—Родэн—не пожелал изображать Толстого при его жизни. Не чувствовал ли он, что то истинно-художественное в природе — вечное движение гармонических линий в дисгармоническом хаосе—не подчинится его творческой фантазии, коль скоро она приблизится к гению будущаго— Толстому.

Жизнь вообще представляется Родэну в виде какой-то безконечной, волнующейся, устремленной вперед линии. Живой Толстой с уставившимися, сосредоточенно-спокойными, такими неподвижными чертами известнаго всему миру, лица не содержал в своей внешности тех элементов духовной стремительности, которые одни только и способны вдохновить Родэна.

Как истинный художник, Родэн не мог не почувствовать, что голая фиксация внешних черт Толстого не выразит пред человечеством того значения, которое представляет для него Толстой-творец. В лучшем случае это была бы только новая родэновская трактовка на тему о случайности великаго облика, временно принадлежавшаго тому, кто по существу своему вечен.

На это Родэн не рискнул пойти. И он был прав. Мы первые бы осудили Родэна за такое толкование Толстого при жизни. Теперь —иное дело; теперь, когда Толстого уже нет среди нас, когда освобожденная от плоти великая душа его устремилась в глубину вечных времен, личность Родэна-художника неминуемо должна выступить на сцену жизни.

Если верно, что семидесятилетний гений великаго французскаго искусства собирается в Россию, чтобы своим, таким еще мощным, резцом запечатлеть образ русскаго писателя, мы должны встретить его с подобающим значению момента торжеством.

То, что было невозможно при жизни Толстого, стало желанным теперь.

В искусстве вселенной только один человек способен сейчас выразить могучую красоту момента, когда освобожденная душа Толстого из плена временнаго пребывания среди нас перешла в свободный чертог вечности.

Этот художник—Родэн. Ему семьдесят лет, и с осуществлением его вдохновенный идеи медлить нельзя. Если бы можно было помочь ее осуществлению!

Niva-1911-3-cover.png

Содержание №3 1911г.: ТЕКСТЪ. Выбор. Повесть И. Потапенко. (Продолжение). — В тихом уголке. Стихотворение Петра Быкова. — Между небом и землей. Очерк И. Кипренскаго.—Родэн и Толстой. Очерк Л. М. Камышникова.—Млечный путь. Очерк Н. С. Павловскаго.—Насекомые-разрушители. Очерк М. Орлова.—Эмир бухарский.—А. М. Скабичевский.—К рисункам.—Вздорожание продуктов (Вопросы внутренной жизни).—Черные дни Португалии (Политическое обозрение).—Объявления.

РИСУНКИ. Сумерки. — Осенняя выставка картин „Товарищества Художников“ в С.-Петербурге (12 рисунков). — Зарождение Марсельезы. Руже де Лиль сочиняет французский национальный гимн. — Млечный путь (3 рисунка). — „Насекомые-разрушители“ (9 рисунков). Эмир бухарский Сеид-Абдул-Уль-Ахад-хан. — Вступивший на престол эмир бухарский его высочество Сеид-Мир-Алим.—Критик А. М. Скабичевский.—П. Н. Волков.

К этому № прилагается „Полнаго собрания сочинений А. Ф. Писемскаго“ кн. 19.

г. XLII. Выдан: 15 января 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.