Смерть короля 1915 №3

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Смерть короля.

Разсказ Як. Окунева.

Пана Винцента Лабенскаго из Подбродья, по прозвищу „пан круль“, знают все в Польше. Знают и его маленький хуторок с мельницей, с леском на холме, с барским флигельком, который летом весь тонет в зеленой листве яблонь и вишен; знают его причуды и страсть к канарейкам; знают наконец и его крутой нрав, но любят его, и если какой-нибудь пан, хотя бы самый захудалый, из поднанков, а то и совсем из хлопов, едет из Плоцка в Подбродье, то он непременно свернет с большого шляха и заедет проведать „пана круля“ Винцента Лабенскаго.

И все же, хотя пана Винцента знала, кажется, каждая собака в Польше, ему было скучно, невыносимо скучно, особенно с той поры, когда пришел однажды пробощ из Залихвостья и сказал, что объявлена война, и что немцы идут на Подбродье.

Почему немцам понадобилось именно Подбродье, пробощ и сам толком не знал, но он разсуждал, примерно, так:

— Наши войска, пан, станут подковою, а немцы уж непременно нападут клином. Такая уж, пан, стратегия у немцев, чтобы строиться клином. И тогда они войдут в Подбродье.

Пан круль мысленно послал пробоща к дьяволу, а вслух сказал только:

— Эге!

А так как он ничего, кроме этого, не сказал, то пробощ скоро уехал, выпив только „против лихорадки“ четыре стакана крепкаго панскаго меда.

Итак, пану крулю было скучно. Вторую неделю лил нудный осенний дождь; небо низко нависло над старой вишней, над скворечником, над тремя желтыми сараями, любимый кенар пана нахохлился и не пел сегодня, а пан Ян, управляющий, длинный человек, похожий на ножницы, на которые натянули штаны и куртку, уехал в город за семенами для теплицы.

И от скуки пан круль задумался, а задумавшись, вспомнил свою молодость. Вспомнил он про то время, когда, кроме гонора, у него еще не было ничего, как он изъездил полсвета в погоне за счастьем и как нашел свое счастье в Подбродье, женившись на панне Ядвиге Волоцкой, которая принесла с собою это имение и подарила ему сына Іеронима. Вспомнил пан и про свои чудачества, про то, как он однажды приехал к соседу пану Яцеку и, увидев, что у того много книг в кожаных переплетах с золотым обрезом, спросил;

— А сколько у тебя, пан Яцек, книг?

— Четыре тысячи томов, — ответил пан Яцек.

— Так у меня их будет восемь тысяч.

И через некоторое время в усадьбу пана круля привезли восемь тысяч новеньких нарядных книг из Лейпцига.

Управляющий Ян, никогда в жизни не прочитавший ни одной книги, совсем растерялся и воскликнул:

— Іезус-Мария! Куда мы денем столько бумаги?

Свалите их в клуню, и чорт их раздери — ответил пан.

Или еще:

У пана Буйницкаго были редкия собаки. Хотя пана круля тошнило от запаха псины, но он решил, что у всякаго порядочнаго человека должны быть собаки, и приказал:

— Я хочу, чтобы у меня были три своры собак. И когда их привезли в усадьбу и спросили пана круля, что с ними делать, пан стукнул кулаком по столу и крикнул:

— Три дьявола вам, пан Ян, в печенку! Кто здесь управляющий—я или вы! И разве я знаю, что делать с собаками? Пусть бегают.

И многое, многое вспомнил пан круль, но от воспоминаний ему не стало веселее на душе. Он, положим, не совсем доверял пробощу, но все же скребло что-то на сердце у пана, И когда Явтух привез с почты газеты, то пан круль сразу набросился на них.

Господи! О чем пишут эти идиоты! Ну, вот, напечатано крупными буквами: „Война“. А что под этими буквами? Сначала какой-то олух напечатал про идею войны. Подумаешь: и-де-я! Один человек ест фазана, и у него одна идея в голове, а другой жрет картошку, и вот у него другая идея. Пусть-ка эти умники скажут, чего такого поел Вильгельм, что вдруг захотел воевать! Идея! Петух, которому кухарка завтра перережет горло, кричит „кукареку“ на весь мир и тоже думает, что это идея. Посмотрим дальше: „из достоверных источников нам сообщают“. Врешь! Ничего тебе не сообщают, а ты сам себе сообщил, чтобы стянуть у добраго человека лишний пятак... Дальше стихи Лидии Полонецкой. Ей бы замуж да детей рожать, а она—стихи. Стол—пол—мол—вол, подумаешь, какая мудрость! Ага! Вот оно самое.

Пан круль старается прочесть напечатанное, но строчки прыгают перед его глазами, и из этого выходит чорт знает что, а не разумные человеческия слова.

— Іероним!—зовет пан своего сына.

Из боковой комнаты выходит мальчик лет шестнадцати, болезненный, с бледным лицом и грустными серыми глазами. Пан круль смотрит на сына и думает, качая головой, о том, что у Іеронима чахотка, что он скоро умрет, как умерла мать, и грустно и тяжело пану крулю, и хочется молиться за сына,

Пусть сын умрет, но он не будет ничего просить у пана Бога, потому что гонор дороже всего на свете.

— ГИрочти, Іероним.

Сын читает о том, что немцы взяли Подбродье, и что они идут к Плоцку.

— Врешь!—кричит пан круль.

— Так напечатано,—пожимая плечамяи говорит Іероним.

— Напечатано. Мало ли что напечатано. Пошел вон! — совсем разсердился пан круль на сына.

Через час пан круль опять зовет сына:

— Іероним, иди сюда!

И опять ему становится тяжело на душе, когда он видит мертвенно бледное с двумя яркими розовыми пятнами на щеках лицо сына и слышит его хриплое дыхание.

— Трудно тебе, Іероним?

— Я скоро умру, отец.

Пан круль не хочет этого: не умрет Іероним, ни за что не умрет. Пан круль стучит кулаком по столу.

— Я не спросил тебя, когда ты умрешь. Зачем ты говоришь об этом?

Дождь усилился и барабанит по крыше. Пали сумерки на усадьбу пана, всю Польшу окутали осенния сумерки. Толстая Явдоха зажгла лампу и не уходит из комнаты, хотя ей нечего здесь делать. Она смотрит на пана, на Іеронима и вздыхает.

— Ну?—спрашивает ее пан круль.

— Все люди ушли, пан: Михалько, Кастуська, Чеслав—все ушли.

— Ну?

— Сегодня ночью могут прийти немцы.

Ну?

— Я запрягу, пан, Гайдука. Поедем и мы.

— Чортова баба! Разве ты не видишь, что Іероним болен, и что его в такую погоду нельзя никуда везти? Глупая баба!

— Закутать бы его хорошенько...

— Где твое место, Явдоха?

— На кухне, мой пан.

— Ну, и ступай туда. Живо, пока я тебе не отшиб твой толстый зад! Марш!

Явдоха уходит, а пан приказывает сыну:

— Іероним, возьми с полки Библию. Так. Открой ее и читай.

— В каком месте открыть, отец?

— Открой наугад. Читай!

Дождь стучится в окна: откройте, добрые люди! Завывает ветер в трубе, где-то скрипит на ржавых петлях ставень. Іероним читает сдавленным голосом: „И станет земля железом под вашими ногами, изсохнет грудь ее, и сосцы матери твоей дадут горький яд вместо молока, А небо сделается медью над вашими головами. Так будет“.

— Кто сказал это?

— Пророк Іеремия, отец.

Брось книгу и ступай спать.

Сильнее поднялся ветер, и плачет он, бродяга, шатаясь по полям, по лесам, по опустевшим деревням. Слышно, как въехал кто-то на деревянный мост: стучат копыта лошадей.

Немцы! А кто такие немцы?—Люди. Разве они сделают что-нибудь дурное Іерониму? Быть этого не может, чтобы люди убивали людей без всякой причины. Подъехали к крыльцу. Фыркают лошади, звенят стремена, и кто-то говорит низким басом. Пан круль встает во весь свой огромный рост, закидывает назад седую голову и идет к дверям:

Кто там?

— Откройте!

Это не немцы.

Пан круль открывает двери. В комнату входит промокший и усталый человек—офицер. Совсем молодой и похож на Іеронима, такой же бледный, такой же усталый.

Офицер быстро, но внимательно осматривает пана круля и, решив что-то в уме, спрашивает:

— Это ваша мельница там, на горе?

— А то чья же, если не моя?

Офицер кладет свою руку на плечо пана и быстро говорит:

— За нами идет отряд немцев. Под Заболотьем—наши казаки. Это справа. Мой отряд спрячется в лесу, у Шпилей— слева от вашей усадьбы! Бы честный человек?

Пан круль гордо поднимает голову и закусывает губы.

— За такой вопрос в мое время дрались. на пистолетах, пан офицер.

Оставьте. Теперь не время обижаться... Если немцы придут сюда, вы зажжете мельницу. Поняли?

Конечно, это рискованное предприятие. Но пан круль кивает головою и пожимает руку офицеру:

— Да поможет вам пан Бог.

И, вспомнив снова, хмурит свои седые брови и добавляет:

— Словом, это будет сделано.

Отряд ушел. Опять тихо в доме, и опять плачет ветер за окном, а пан круль ходит взад и вперед по комнате и думает о сыне, о своем бедном мальчике, который скоро умрет,—скорее, чем можно было ожидать. Издали доносится глухой рокот, словно перекатывают бочку по мостовой. Пан круль прислушивается с минуту и кличет Явдоху.

— Вот что, Явдоха,—говорит он ей.—Возьми спички, склянку с керосином и иди садом к мельнице. Ее нужно зажечь.

— Как, мельницу зажечь? Что вы сказали, пан?

— Да, да, зажечь нашу старую мельницу. Пусть она горит ярко. Не жалей керосина, Явдоха. Зажжешь, а потом утекай подальше, если боишься смерти...

— Я не могу, пан. Как хотите, я не могу зажечь нашей старой мельницы.

— А я могу? Ну, поворот налево—марш! Чтобы через полчаса мельница горела, как костер в Иванов день.

Явдоха, всхлипывая, уходит. А у самаго крыльца слышится резкий окрик:

— Halt!

Пан круль садится в кресло, спиною к дверям, и делает вид, будто читает Библию. Он слышит за своей спиной звон шпор, шаги нескольких людей, но не поворачивает головы. Эти люди обращаются к нему на своем языке, но пан круль хотя и понимает, о чем они спрашивают его, ни за что не ответит, пока они в его доме не заговорят с ним на его языке. Он, пан круль, говорит только по-польски, и наплевать ему на все другие языки, пока он хозяин в своем доме. И когда кто-то, догадавшись, хлопнул его по плечу и спросил по-польски, кто он, пан круль сразу вскакивает на ноги и, гордо оглядев человека в черном мундире с каской на голове, резко говорит:

— Войдя в дом, христиане снимают шапки, паны немцы.

Их шесть человек, и все они, переглянувшись, быстро исполняют требование пана круля.

Позвольте представитъся, — говорит самый старший, с кровавым шрамом от лба до подбородка, и протягивает пану руку. Пан прячет свои руки в карманы.

— Я не желаю знакомиться с вами. Я не звал вас. Вы сами ворвались в мой дом. Вам нужно знать, кто я? Я — Винцент Лабенский, по прозвищу пан круль, дворянин и помещик. Больше мне нечего сказать вам.

Здесь только-что были русские. Куда они ушли?—глядя ему в глаза, спрашивает офицер. — Только правду, иначе вы будете разстреляны.

Пан круль отступает на два шага, осматривает с ног до головы офицера и качает головой:

— Ах ты, щенок! Разве пан круль даже под пистолетом лгал когда-нибудь в жизни?

— Значит, вы знаете, где они?

— Знаю.

— И скажете?

— Нет.

— Если вы через десять минут не скажете нам, где находятся русские, вы будете разстреляны.

Пан круль смотрит в окно и бормочет:

— Десять минут... десять минут... этого достаточно.

И, обратившись к офицеру, говорит:

— Мне наплевать на ваши слова, по правде сказать. Но через десять минут вы, пожалуй, узнаете, где русские.

Из своей комнаты вышел Іероним. Он встревожен, бедный мальчик, на губах у него крававая пена. Должно-быть, он с испугу закашлялся.

В чем дело, отец?

— Ничего, Іероним, ничего. Паны офицеры приехали. Видишь?

Пан круль готов помириться с Богом. Пусть Он сохранит только жизнь Іеронима. Но пан Бог этого не хочет.

— Это ваш сын? Мы угостим и вашего сына, если вы захотите этого, пан помещик, — говорит офицер и, положив пред собою часы, садится на стул.

Мокрые стекла в окне становятся вдруг красными, как будто кровавый дожд полил с неба и залил их. Дрожат на окне багровые капли крови. В комнату вбегает рослый солдат и быстро-быстро говорит офицеру что-то по-немецки, озлобленно косясь на пана.

А пан круль усмехается в свой седой ус:

— Ага, что съели, лайдаки?

Ну, что ж, господин помещик, вы сделали свое, а мы сделаем свое дело. Собирайтесь,—холодно говорит офицер.

Чуть ощутимая дрожь пробегает по телу пана круля. И дрогнувшим голосом он спрашивает офицера, указывая глазами на сына:

— И он?

И он,—отвечает офицер.

Чорт возьми! Отчего это закружилась так голова у пана круля? Ты боишься смерти, старый лайдак?

— Іероним, нам придется прогуляться немного по саду с паном офицером. Это недалеко ведь, пан?

— Совсем недалеко. У первой стены,—усмехаясь, отвечает тот.

— Надень, Іероним, пальто. На дворе сыро. И калоши надень. Ведь можно простудиться без калош, пан офицер?

— Разумеется.

...Сильно сердится пан Бог. Ветер так и рвет, так и мечет, бросая вместе с дождевыми каплями желтые листья, последние листья.

— Осторожно, Іероним. Здесь можно промочить ноги. Собачья погода, не правда ли, господин офицер?

— Совершенно верно, господин помещик.

— Теперь, Іероним, мы станем у этой стены, а пан майор... Кажется так? Да, Пан майор покажет нам один очень интересный военный экзерсис.

— Отец, они нас убьют?

— О нет, мой трусишка. Видишь, солдаты выстраиваются, берут свои ружья какь на прицел. Сейчас они повернутся налево кругом марш. Закрой глаза, Іероним, и когда пан офицер сосчитает до трех, сразу открой их. Увидишь, какая штука выйдет!

— Feuer!—скомандовал офицер.

Пан круль упал рядом с сыном, обняв его шею, и последния слова, которые он шепнул, были:

— Вот и все, мой Іероним.

Niva-1915-3-cover.png

Содержание №3 1915г.: СОДЕРЖАНИЕ. ТЕКСТЪ: Дневник военных действий. К. Шумскаго.— Сказка Бельгии. В. Я. Светлова.—Бельгии. Стихотворение И. М. — Смерть короля. Разсказ Як. Окунева. — Германии. Стихотворение Елены Федотовой. — В пользу раненых. Разсказ М. Павлинскаго. — Чорохский край. Очерк П. В. Нестерова.—Объявления.—Отклики войны.

РИСУНКИ: Засада.— К грандиозной победе сербов (5 рис.). — Конференция нейтральных монарховь—скандинавских королей в Мальмэ.—Утро в окопах.— Исправление железно-дорожнаго пути, после отступления германцев. — Телефонисты.— Исправление нижними чинами железно-дорожнаго батальона пути, испорченнаго германцами.—Мельница около Ловича, на которой пойманы были за сигнализацией два шпиона. —Воронка, образовавшаяся от взрыва шестидюймоваго австрийскаго снаряда. Бомба с аэроплана.—Укладка снарядов в зарядные ящики у станции железной дороги.—В Галиции, занятой нашими войсками (3 рис.). — Во Фландрии (2 рис.).—У Ипра. Бельгийцы вь окопах. — Разрушенный мост в Бельгии, на котором погиб поезд с французскими ранеными. —В Аргоннском лесу. Несгораемый шкап мэрии одной из деревень, взорванный и ограбленный немцами . — Госпиталь в Санлисе. Стена со следами бомбардировки. — Белъгийцы с крыши вагона обстреливают неприятеля, атакующаго железную дорогу. — Герой-епископ города Арраса, монсиньор Лебедэ. — Из действующей армии (7 рис.). — Неприятельская армия (3 рис.).— Чорохский край (11 рис.). — Эрзерум. Базар на главной улице.— Река Кара-су, приток Евфрата, в восьми верстах к северу от Эрзерума.—На русско-турецком фронте.

К этому № прилагается „Полнаго собрания сочинений И. А. Бунина“ кн. 1 и второй полулист карты театра военных действий.