Солнце Жизни 1911 №14

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Из книги „Солнце Жизни“.

А. М. Федорова.

Судные Ворота.


Места, где некогда происходили великия события человеческой жизни, обладают особенной властью и обаянием для дальнейших поколений. Но люди не ограничиваются одним утверждением этих мест, им нужны еще более точные свидетельства, нужны камни, предметы, на которых отпечатывалис бы следы если не самого интересующаго их лица, то хоть следы его современников. Однако это далеко от фетишизма, потому что фетишизм предполагает воплощение в предмете самой личности. Уже не говоря о научном значении подобнаго рода предметов, я бы даже не сказал, что в полусознательном стремлении к ним нет возвышенных и верных побуждений. Ведь стараемся же мы оградить дерево, цветок от злых и стихийных посягательств на него и обносим его для защиты крепкой оградой. Такой же защитой служат и эти предметы по отношению к тому или другому событию, образу, даже идее. Еще понятнее радость, невольно овладевающая при виде камня, на который ступала нога Того, Кого считают Бого-человеком, и я вполне разделяю восторг, который испытал тот, кто в раскопках натолкнулся на порог Судных Ворот при постройке так называемаго русскаго дома.

Несмотря на довольно поздний ночной час, меня потянуло посмотреть этот порог. Черный сонный араб отпер мне дверь и с керосиновой лампой в руках повел по лестнице вверх, вниз, пока я не очутился у старой арки времен Константина и Елены, около которой сбоку определялись громадные камни еще более глубоких времен.

Как показали раскопки, это были камни городской стены, к которой извне примыкала Голгофа. Стена шла на северо-запад, и тут же, внизу, сохранился камень городских ворот, в котором целы углубления для железных запоров.

Через эти ворота и провели Христа от Пилата. На этот камень, несомненно, должна была ступить Его нога на пути на Голгофу. Открытие этого камня имело руководящее значение в утверждении Голгофы, Via Dolorosa и других священных памятников. В позднейшее время здесь был храм. Сохранился и алтарь древняго храма времен Константина и Елены, пол, части лестницы. На этом месте теперь построен новый храм при русском доме, и есть небольшой музей, из котораго, впро- чем, все достопримечательности почему-то перевезены в здание Духовной миссии.

В этом же музее меня поразил образ Христа.

Репин!

-- Почему же он здесь, а не в церкви?

— Синод не утвердил.—Во-первых сияния вокруг головы Христа нет, во-вторых, крест Он несет из сплошного дерева, а в-третьих, и несет его не той стороной, как принято писать на иконах. И выходит, что это не икона, а картина, потому и место ее среди этих обломков.

Лампада чадит, и свет ее освещает то огромные древние камни, то перетянутую железным обручем красную из египетскаго гранита колонну. Араб держит лампу сбоку, и тень от его большой фигуры в длинной полосатой абае падает на стены, на икону, на порог древних ворот.

— Да, эти камни, несомненно, видели Христа, — сказала мне провожавшая меня заведующая этим домом.

И ведь вот бывает же так, что иногда одно какое-нибудь слово вдруг получает особенно острый смысл. Мне так ясно представилось в ту минуту, что камни именно видели. Это как будто и теперь чувствовалось при взгляде на них. Среди новых камней они одни имели свое определенное, почти живое выражение. Сгибаясь под тяжелой ношей, Христос проходил мимо них. Быть-может, при виде Голгофы Он даже в изнеможении и муке прислонился к одному из них, и пот и слезы, смешиваясь с кровавыми каплями, текли по Его лицу.

И камни видели это, и с тех пор они затаили в себе что-то вечное и печально-живое.

В течение этой ночи я несколько раз был там, и эти камни всегда свидетельствовали одно и то же. С крыши этого дома днем я видел много интереснаго: весь Іерусалим, и почерневшия арки древняго храма, и Храм Гроба Господня, и Сион. Ясно определялась древняя городская стена, которая шла отсюда с одной стороны к скале Мориа, с другой — к Дамасским воротам. Там, около этих ворот, есть кофейня, где любят вечером сидеть старые арабы, покуривая кальяны, с светящимися в сумерках в маленьких жаровнях угольками, попивая кофе. Такая кофейня имеется у ворот каждаго восточнаго города и, несомненно, была она и около Судных Ворот.

И также шли тогда верблюды и ослики, и поднимали пыль черные козы и белые овцы. Да и весь Іерусалим был, верно, такой же.

Высокая согнувшаяся пальма поднимается над плоскими и куполообразными кровлями іерусалимских зданий. И такая трогательно-одинокая эта пальма, точно заплутавшаяся или попавшая в каменный плен. Конечно, этой пальме не много лет, но она почему-то особенно приближает этот новый Іерусалим к тому, что был во время Христа, и мой взгляд подолгу останавливается на ней с особенной отрадой и нежностью.

II.

Претория.

Мрачные катакомбы-провалы, сияющия, как колодцы полузавалившияся пещеры, которые ведут Бог знает куда. Каменные мешки со следами цепей, с отверстиями, выбитыми в камне, куда ставились ноги преступника в то время, как руки приковывались к цепи. Пробоины в стенах, в которые подавали преступнику пищу и питье; в них и наблюдали за ним стражники, для которых здесь же в камнях выдолблены ниши, жесткое солдатское ложе.

Это—недавно обнаруженная общественная тюрьма древних времен. Несомненно, она существовала и во время Христа, так как первые христиане превратили ее в подземный храм, не уничтожая однако следов тюрьмы. Тут еще сохранились древния иконы. Дерево иных превратилось в пыль, других —все изъедено и ноздревато, как медовые соты. Но на одной иконе, более позднейшей, нашли год—630-й от Р. X.

Коричневые, тоже успевшия наполовину разрушиться, кости, хрупкия, как песчаник, сложены тут же, у одной из ниш.

Может-быть, это—кости схороненных здесь христиан-подвижников, которых бросали, как падаль, в эти глубокие колодцы. По крайней мере, тут эти кости и нашли при раскопках.

Очень вероятно, что отсюда были выведены разбойники, распятые вместе с Христом на Голгофе. Говорят, что из полузавалившихся пещер ход ведет прямо к Голгофе, и разбойников провели подземным ходом. Тут же сидел в таком случае и Варрава, отпущенный на свободу вместо Христа.

Разрушался много раз Іерусалим, но тюрьму, да еще под землей, разрушать было не зачем: такое место всегда могло пригодиться не для той, так для иной цели. Еще за десятки лет до раскопок это место было известно, по преданию, старожилам іерусалимским, да и Via Dolorosa заставляла предполагать тут поблизости нечто подобное. Тюрьма, очевидно, должна была находиться недалеко от Претории, и таким образом обнаружение ее вполне подтверждает достоверность местонахождения Претории, а также направления Крестнаго Пути.

К сожалению, раскопки ведет не ученый, а простой греческий архимандрит о. Серафим, которому и принадлежит это место. Он воздвиг над ним маленькую деревянную веранду, всю обставленную цветущими растениями, где посетителей угощают ликерами и коньяком. Молоденький греческий монашек, состоящий при этой церковке, утверждал, что тут и лифостра-тон, с котораго Пилат показывал Христа народу. Но показываемый им лифостратон возвышается едва ли не над самой тюрьмой, что совершенно невероятно. Гораздо вернее предположение, что Претория — по соседству, на месте нынешних турецких казарм. Там сохранилась и часть древней лестницы, которая будто бы вела на лифостратон... Другая половина этой лестницы увезена в Рим, в церковь Іоанна Латеранскаго. Когда я вышел из этого подземелья на воздух, мне представилось, что я в действительности был не только в темнице той эпохи, но как будто и не в наше время.

Светило хищное палестинское солнце, пожирающее влагу и зелень, заставляющее землю то твердеть, как железо, то разсыпаться, как пепел.

В глубине улицы налево за турецкими казармами зеленели тихие холмы Елеона, а направо, сквозь арку, открывалась восходящая к Голгофе масса іерусалимских плоских крыш, блестевших от солнечнаго света.

Слева во дворике радостная зеленая пальма, сестра той, которую я видел с крова русскаго дома.

На арке была надпись: Ecce homo. Отсюда шел по смертному пути Спаситель. Я шаг за шагом прошел по этому пути. Очень вероятно, что улицы шли именно вот этими изломанными линиями. Ведь восточные города строились без всяких планов. Зачем же было прокладывать новые пути, строить новые мостовые там, где хоть частью сохранились они. Да и места, которыми приходилось проходить, также наверное мало чем отличались от бывших здесь две тысячи лет тому назад. Мрачные своды, под которыми чернели забытые проржавевшими решетками и затянутые паутиной окна; сараи для скота, откуда несет прелым навозом, и тут же на повороте—базар с ободранными тушами, с массой зелени. Общественная баня, откуда пахнет мылом и паром, и где видны отдыхающие после мытья люди...

Блестят медные кастрюли открытой кухни, где варится и жарится всякая всячина, и бьет в нос терпкий запах съестного. Тут же и лавочка с прохладительными напитками, с буке- тами цветов, воткнутых в стаканы. Масса народа в библейских костюмах. Все движется, шумит... И так же наверное было и тогда, когда Он шел здесь в сопровождении римских солдат, падая под крестом, обливаясь потом и кровью.

На месте VI падения, где Симон Киринеянин возложил на себя Его крест, остановилась толпа австрийских паломников. Католический монах с неподвижно-красным лицом, с ложноскромными глазами и красными пухлыми губами, встал на камень и заговорил о событии, связанном с этим местом.

С артистическими жестами и паузами, с дутым пафосом он призывал и всех присутствующих разделить ныне это бремя. Молчаливое стадо паломников слушало его, понурив головы, и, когда он эффектно закончил свою речь и, спрыгнув с камня, оказался весьма небольшого роста,—паломники уныло и гнусаво затянули псалом.

Они, конечно, остановились еще около лавочки, где, по преданию, Вероника отерла полотенцем пот и кровь с лица Христова. Эта сцена грубо воспроизведена тут же на фигурах во весь рост, которым настоящее место в провинциальном паноптикуме, а не на Via Dolorosa. Но эти раздражающия мелочи не могли нарушить общаго впечатления близости к тому времени. После VIII остановки уже нет указаний на остальную часть пути на Голгофу, но это и не важно. Камень Судных Ворот определяет вполне это направление. Днем и ночью проходил я по этому пути, и каждый раз невольный трепет заставлял меня останавливаться посреди пути. Две тысячи лет тому назад! Две тысячи лет!

Громадный храм стоит на месте Голгофы. В этот день храм полон верующими во Христа. Но каждый раз, как я подхожу к этому месту, шум, который идет оттуда, эти крики голодной жизни, устроившей не только на площадке, но и в самом храме вечный базар,—все это вместе со звоном оружия о каменные плиты заставляет меня с острой тревогой закрывать глаза.

И тогда как будто исчезают все эти здания, загромоздившия когда-то пустынное лобное место, и в приливах и отливах человеческаго шума слышатся дикие голоса толпы, от которых дрожь проникает в сердце.

Что было бы, если бы эти люди жили в то время?

III.

Сион.

Русские паломники тянутся за гробом мимо Яффских ворот и по большой дороге поднимаются на Сион: там православное кладбище. Уныло поют усталые печальные голоса: хоронят своего брата-крестьянина, котораго Господь сподобил умереть в Іерусалиме, Сейчас его зароют на Сиони, на том самом Сиони, который Библия называет радостью земли, горой и домом Божиим. „Врата Сиона любит Господь более всех селений Іакова“. На Сиони, прославленном пророками и воспетом царем Давидом, могила котораго находится здесь же, были великолепные сады Соломоновы.

„Даже до вертограда гроба Давидова идут, до купели устроенные, до дому сильных“.

Но никто не знает истиннаго местонахождения Давидовой могилы, хотя и указывают мусульмане в доме, построенном на месте Тайной Вечери, горницу, где действительно есть могила, покрытая выцветшей зеленой материей, но это не могила Давида.

И может-быть, русский паломник будет лежать рядом с гробницей, где схоронен великий псалмопевец и царь. Так земля равняет великих и ничтожных, оправдывая мудрое изречение другого царя, сады котораго также благоухали вокруг Сиона:

„Суета сует и всяческая суета“.

Дворцы, сады и фонтаны Соломона и Давида стали прахом, и на месте их хоронят нищих русских богомольцев. Только Имя Христа будет вечно украшать гору эту и вызывать благоговение верующих.

Здесь Христос провел с учениками последние часы и здесь происходила Тайная Вечеря.

Конечно, комнатка с колоннами из краснаго египетскаго гранита, которую показывают, как место Тайной Вечери, не могла сохраниться от времен Христа в таком виде. Особенно это впечатление оскорбляет ее новая покраска ради посещения германскаго принца. Но что горница могла быть на этом месте, очень вероятно.

Известно, по свидетельству св. Епифания, что на месте горницы Тайной Вечери была построена первая христианская церковь, а церковь на этом месте, несомненно, была, о чем сохранилось предание, да и колонны, оставшияся здесь, весьма вероятно принадлежали церкви.

Я был на Сиони не один раз. И сам не знаю—почему, меня тянуло сюда, несмотря на сомнения. Может-быть, привлекала сама великая трагическая красота этого последняго совместнаго пребывания Христа со Своими учениками.

От Вечери последней на Сиони,

Христос сошел под тень седых маслин,

В уснувший сад на Елеонском склоне.

И сюда же Он приведен был в полночь, в дом Кайафы, связанным, поруганным и избитым.

Там, где теперь армянский монастырь, и находился дом Кайафы. Дом Анны был неподалеку, и они до разсвета посылали Христа друг к другу.

Я рад был побывать в армянском монастыре. Своими древними синими изразцами он похож на монастырь св. Іакова здесь же на Сиони. В этом монастыре указывают темницу Христа и даже древнюю виноградную лозу во дворе, около которой будто бы грелся Петр, когда стража, приведшая Христа, развела здесь огонь. И сам по себе, без отношения к этим событиям, монастырь произвел на меня впечатление старины, мира и истинно-церковнаго покоя, который так редко встретить в других іерусалимских православных церквах. С Сиона славный вид на долину Гигонскую, на Іосафатову долину, на Іерусалим, на горы Моава. Красноватые холмы; зеленые равнины; белые камни, и над всей этой библейской картиной—синее глубокое небо.

Вдоль северной стены иду я к Силоамскому источнику. Нельзя сказать, чтобы дорога была особенно приятна: из нея сделали свалочное место для всякой дряни. Почему-то особенно много жестянок, которые ослепительно сверкают на солнце среди прочаго мусора, кучами гниющаго вдоль всей стены.

Село Скудельное раскинулось внизу, по взгорью, и перед домами, как зеленые коврики, бархатятся посевы и огороды.

Тропинки вьются, как веревочки, вниз от домов, и кажется, что дома привязаны этими веревочками где-то внизу, чтобы не разбежались.

Силоамский источник вправо от Сиона, внизу. Еще издали слышны женские голоса и визг. Старая арка. Почернелые своды. Глубокая лестница вниз, как в подвал, и в глубине подвала самый источник.

Десятки веков бьет здесь из недр прохладный, чистый источник. Его вода исцеляла больных, купала Давида, Соломона и Вирсавию. И сейчас там купаются арабския девушки, в то время, как другия, с жестянками на голове, гордой походкой цариц подходят к источнику.

При каждом движении босых ногь вздрагивают сильные, не стянутые корсетом, груди под темно-красными вышитыми тканями, и темнеют из-под опущенных ресниц большие таинственные глаза. Девушки также сходят вниз по мокрым почернелым ступеням, чтобы искупаться и набрать вечно текущей воды, а уж явившиеся сюда для купанья мужчины нетерпеливо торопят их громкими окриками, в ответ на которые раздаются смех и ропот.

Но вот они появились оттуда все сразу, как стая быстрых пестрых птиц, веселые, освеженные водою, и радостно подставляют солнцу свои лица и здоровые тела.

Очутившийся тут же фотограф хочет воспользоваться счастливой минутой и снять их, но они испуганно закрывают лица и разсыпаются в разные стороны. Я спускаюсь вниз.

Сыростью камней и свежестью воды охватывает меня у источника, который бежит отсюда наружу, и убегающия струи шепчут вещую сказку жизни. Да будет благословенна чистота благословеннаго источника.

IV.

Торжества.

На Страстной торжества шли за торжествами.

В четверг у Гроба Господня происходило Омовение ног.

Как и на все подобные религиозные церемонии, приходилось запасаться билетом.

День был облачный, довольно свежий. Я с трудом пробирался через площадку у храма Вознесения на кровлю греческаго монастыря, где были поставлены для зрителей скамьи в несколько рядов, и ахнул от удивления, оглянувшись вокруг.

Казалось, тысячи грачей прилетели сюда и не только закрыли самую площадку, но и все карнизы, все выступы, крыши, купола храма и даже крест.

Повсюду чернели, шевелились и галдели люди, каким-то чудом лепясь на ужасной высоте на скользких каменных выступах и покатостях крыш.“

От одного вида кружилась голова, и это состояние еще увеличивалось от безпокойнаго восточнаго шума.

Посреди площади стоял помост, покрытый старым, истоптанным ковром. На нем в два ряда скамьи с двенадцатью подушками, и посреди помоста большой серебряный кувшин и таз для омовения ног.

Слева от входа в храм у стены было воздвигнуто возвышение, и под ним привязано масличное дерево, знаменующее собою Гефсиманский сад.

Я сидел рядом с целым турецким гаремом, охраняемым евнухом. Турчанки, закутанные в свои черные чадры, с любопытством поблескивали глазами, живо переговаривались и курили папиросы, украдкой поднимая свои сетчатые изары.

Ждать приходилось очень долго. Турецкая стража устала от криков и борьбы с напиравшей на помост толпой, которая все прибывала и, как свинцовая дробь, забила сплошь даже узкую соседнюю улицу. Орел летел высоко над этой толпой. Зоркие глаза увидели копошащуюся массу, и он, верно, подумал, что это—сбитое в кучу стадо. Как-то сразу взмыл в высоту и долго кружился над нами легко и плавно, изредка освещаемый солнцем, которое в ярко-синих провалах вырывалось из клубившихся туч.

Но скоро тучи совсем закрыли солнце, и стал ощутительнее холодный северо-западный ветер. Упали первые капли дождя. Мои соседки раскрыли ярко-красные зонтики, которые орлу с высоты, верно, казались цветочками мака. И такие же зонтики появились внизу.

С кавасом впереди, громко стучавшим булавой о каменные плиты, прошел наш архимандрит о. Леонид. Он должен нынче изображать в этой церемонии апостола Петра. Седая борода, высокий клобук... Типичное священническое лицо. Кто бы мог подумать, что этот духовный пастырь — по образованию инженер-технолог и до 37 лет служил химиком на мануфактурной фабрике Морозовых?

Появились греческие монахи. Кое-кто из них уселся под помостом и украдкой, пряча папиросу в свой широкий рукав, курил.

Молоденький английский пастор, в плоской четырехугольной шапочке, уселся на самом помосте и наблюдает картину.

Наконец под звон колоколов, с пением певчих из глубины отверстаго входа храма появились кавасы в расшитых куртках. Черные рясы и красные, расшитые золотом, ризы. Заколебались хоругви и заблестели доски. Тяжелая серебряная митра патриарха среди них сияет серебром, золотом и драгоценностями.

Наш архимандрит, уже в полном облачении, первый подошел к помосту: Петр убедился, что все готово для Омовения ног и пошел сообщить об этом Господу. Явившагося затем в сопровождении учеников патриарха разоблачили, оставив с обнаженной головой, в белом одеянии, препоясанном полотенцем. На возвышение слева вошел греческий священник и стал читать соответствующия главы Евангелия.

Певчие запели „Кирие Элейсон“. Священники, посмеиваясь, стали разуваться, и церемония началась.


Пошел сильный дождь,

Я порядочно продрог.

Но уйти, протиснуться в этой толпе было невозможно. Приходилось ждать конца.

Вдруг я чувствую, чья-то осторожная рука касается плеча моего.

Оглядываюсь и вижу: простая женщина-паломница протягивает мне теплый пуховый платок и говорит:

— Вы, видимо, прозябли, господин. Так и простудиться нетрудно. Не погнушайтесь моим платком.

— А как же вы?

— У меня кофта теплая. Наденьте его.

Я взял ее платок и набросил его на плечи.

Если у меня осталось трогательное воспоминание об этом утре, так я обязан им этой доброй женщине. Вся же церемония Омовения ног с жалкими греческими певчими и шумливой, нелепой, празднично-настроенной толпой не произвела на меня никакого впечатления.

V.

Благодатный огонь.

Накануне пасхальной субботы, этого торжественнаго дня получения Благодатнаго огня, я вечером зашел в храм Гроба Господня.

Там уже было множество народа, спешившаго занять места назавтра. И, может-быть, потому это горькое и подавляющее чувство неловкости, которое я всегда испытывал здесь в первые минуты, на этот раз оказалось длительнее и острее.

В праздном движении по храму шумливой и полудикой толпы, в этих развалившихся, скорченных, спящих и сидящих по-домашнему чуть ли не у самаго алтаря фигурах, в разбросанных повсюду одеялах и подушках, на которых разноцветными пятнами шевелились арабы, копты, греки, руские крестьяне, даже чернокожие, было что-то напоминающее табор. Недоставало только костров, да вместо звезднаго небеснаго купола над всем этим сбродом смутно темнел ободранный купол храма Воскресения, и мрачно стояли старые грязные стены с глубокими нишами, лестницами и зияющими ходами в пещеры и подземелья.

Смутно светились разноцветные лампады кое-где. Еле освещалась даже Кувуклия Гроба Господня, вокруг которой сплошной массой шевелились приехавшие из Египта копты. Самое веселое место было, несомненно, при входе, непадалеку от Камня Мѵропомазания, где, с одной стороны, тоже совсем по-домашнему, расположились турки—хозяева храма, с другой—греческие монахи или, как называют здесь это отделение храма, небесная канцелярия. Тут продавали назавтра места, и шла оживленная торговля на поминовение.

Записывали желающих вечнаго поминовения и поминовения временнаго. И за то и за другое брали соответствующую плату, при чем торговля шла с запросом и уступкой. Шумели, спорили, ссорились, приходили, уходили. Иные, даже из христиан, забывали в самом храме снимать шапки. А между тем, служки церковные готовились ко всенощной с Плащаницей и носились по церкви со свечами, лестницами и пр. атрибутами. Я не стал дожидаться богослужения и ушел домой с стесненным сердцем. В субботу утром, часов в 10, двинулись с кавасами на раздачу Благодатнаго огня.

Утро было солнечное, сухое и обещало жаркий палестинский день. Десятки нищих, явившихся на эти дни со всех окрестностей, в лохмотьях, с скрюченными руками и ногами, бросались навстречу и под ноги, показывая свои искалеченные члены, обнажая свои язвы.

— Хаджа... Милость... Спасибо... Христос!..—выбрасывали они все русския слова, известные им, и ударяли о камни своими жестяными кружками и тарелками. Резкий металлический звон вместе с их преувеличенно-жалобными воплями и зазывающими криками лавочников провожали нас всю дорогу. Хотелось скорее убежать от этой музыки, но грязные, цепкия, худые руки хватались за платье, а ноги скользили по излизанным ногами, отшлифованным до блеска неровным камням безобразной мостовой. Площадка храма. Опять нищие, богомольцы, продавцы напитков и всякой мелочи. Турецкие солдаты. Шум, как на базаре.

— Берегитесь воров! — предупреждает кавас.

Каждый день только и слышишь о разных воровствах. Да и самого каваса обокрали в этот день карманники.

Наши охранители идут одни впереди, другие позади. На всякий случай сопутствует даже огромнаго роста араб, приглашенный только ради этой оказии. Предстоит нешуточное дело. Я не без грусти разстаюсь с сияющим солнцем и синим небом. Достаточно перешагнуть порогь храма, чтобы сразу попасть в другую атмосферу. И шум здесь другой.

И опять полутьма, серые облезлые стены со следами потеков; все в копоти, ссадинах и язвах. Ободранный купол, полуоблезлая живопись на стенах. И все—вверху, внизу—затоплено толпой,—мутной, черной, ожесточенной, куда-то рвущейся толпой, которая становится безпощадной и страшной в своих тревожных колыханиях.

Больше всего женщин,—женщин всех наций, и по преимуществу пожилых и старых женщин. Они стараются пристать к нашей компании, чтобы пробраться... — куда?—они не знают еще этого сами. Все равно, раз с нами кавасы, значит—нас ведут куда-то, где во всяком случае лучше, чем здесь.

Их оттирают, но они с умоляющими лицами тянутся опять. Идем, как сквозь строй. Кто-то хватает меня за руку. Я вижу женщину в сером платье и белом, сбившемся в сторону, платке. Лицо ее потно, красно и искажено истерической гримасой: вот-вот разрыдается.

Я сторонюсь, чтобы, насколько возможно, дать ей дорогу, и с ужасом вижу, что она беременна.

— Что же это такое, Господи?—бормочет она, указывая движениями на массивную даму в белом, с большой шляпой на растрепавшихся волосах. — Она меня ударила.. Разве это возможно? Она вообразила, что я в платке, так, значит, простого звания. — А я помещица... Меня тут многие знают... Я шестой раз здесь... Я благородная.

Она спешит высказать все это в истерической обиде, между тем как толпа несет нас куда-то в сторону, потом вверх по узкой лестничке.

Она еще может искать сочувствия!.. Помнить о своем достоинстве! Я никак не могу понять, что это такое.

Итти в эту давку в таком положении! Шестой раз! Что же, это такое?.. Неужели вера? Безумие!

Наконец мы попадаем, задыхающиеся и измятые, куда-то наверх, на какие-то хоры, которые узким горбатым мостиком висят поперек церкви на ужасной высоте. Прямо под нами— сплошная колышущаяся масса голов и плеч. И куда ни посмотришь, везде такая же масса: на хорах, идущих вокруг всего храма, в простенках, в ложах, в нишах, на лестницах... Говорят, здесь нынче до восьми тысяч народа.

Черные, грязные стены, решетки, цепи... Все мрачно, как в древнем каземате. И в забитые железными решетками окна как будто не смеют проникнуть солнце и свежий воздух.

Душно и смрадно.

Громадные люстры в красных чехлах, на железных цепях свешиваются с купола над этой сплошной массой человеческих тех. Если сорвется хоть одна из них, она раздавит сотни людей.

Вчера во время всенощной оборвалась большая горящая лампада на Голгофе. По счастью, падая, она зацепилась цепью за другую и повисла. Пролилось только горящее масло и причинило ужасные обжоги.

Над нами сбоку—ложа на железных опорах, но стена дала громадную трещину. В ложе сидят монахини, и к ним прибывают все новые и новые лица. Прямо перед нами вдали, за другим, таким же, как наш, но только совсем низко поставленным мостиком—Кувуклия Гроба Господня. Там и должно совершиться чудо. После крестнаго хода там должен вспыхнуть в запечатанной часовне огонь, упавший с неба, и оттуда патриарх передает его толпе.

Тысячи глаз жадно устремлены туда. Но нам с нашего балкона мешают глядеть вперед деревянные ангелы с распростертыми крыльями. Надо найти местечко между этими крыльями, на которых висит паутина, и толстым слоем лежат пыль и копоть.

Как раз посредине толпа разделена как бы коридором— от Кувуклии вплоть до алтаря храма. Тяжелый гул наполняет стены, гул огромной, нетерпеливой, раздраженной и жадно ожидающей чуда толпы, которой трудно дышать в этой давке.

Но ждать приходится долго. Беременная женщина, очутившаяся также на нашем мостике, разсказывает опять сочувствующим о том, как ее обидели, приняв за простую, между тем как она благородная. Теперь уж она истерически всхлипывает и уверяет, что это в первый раз случилось из тех шести раз, что она была здесь.

Другая около меня также пытается вызвать внимание к себе. Она жалеет всех находящихся здесь и себя также. Она тоже чуть ли не в пятый раз здесь и всегда устраивалась отлично.

— Я по своему положению принадлежу к обществу. Меня даже консул к себе два раза приглашал. Я и у архимандрита бываю.

Воробей влетает в одно из окон, носится некоторое время под куполом и наконец, как пуля, летит в другое открытое окно.

Детские глаза увидели птицу. Детские голоса приветствуют ее. Боже мой, зачем детей-то притащили сюда?

Снаружи, с каких-то крыш, возвышений и карнизов, сквозь железные решетки протягиваются руки с кувшинами и кружками: туда забрались торговцы напитками и просто водой и продают жаждущим.

Ждать становится все тяжелее. В голову поневоле лезут мысли о том, какая страшная катастрофа каждую минуту может разразиться тут.

Скорее бы все началось!

Пронзительный колокольный звон раздается совсем близко от нас и как-будто падает в толпу, которая качается во все стороны, как черный студень. То белое, что вкраплено в эту темную массу,— пучки свечей в руках почти каждаго паломника. По числу лет Христовых — по 33 свечи в каждом пучке.

И вот я вижу наконец, как внизу, перед самой Кувуклией, где шевелятся красные фески турецких солдат, мелькнули черные рясы монахов и затканные золотом ризы. Поднялись и заколебались малиновые, разрисованные хоругви.

Громадная драгоценная митра патриарха блеснула на белых волосах. Вскрикнули певчие, и пошел вокруг часовни крестный ход.

Приливы шума становятся все тревожнее, и эту тревогу усиливает перезвон колоколов, который все растет. Что там творится еще? Кажется, что с патриарха не снимают, а срывают митру и облачение, даже обувь, турецкие солдаты. Почему такая поспешность? Толпа распалена и торопит.

Я вижу—патриарх остается во всем белом, и белые седые волосы разсыпаются вокруг лысеющей головы. Он опрометью бросается в Кувуклию. Все как будто замирает на одну-две минуты.

И вдруг колокола еще пронзительнее, оглушительнее вскрикивают сотней высоких безумных голосов. Пламя света поднимается над Кувуклией, и в ту же минуту, сливаясь с переходящим в дикий набат звоном, грохочет рев многотысячной толпы.

Около Кувуклии страшное смятение - давка. Там уже идет зверская драка между сирийцами и коптами из-за священнаго огня.

И вдруг белая фигура с седыми растрепанными волосами, с двумя пылающими факелами в руках, вырывается из Кувуклии и бросается к алтарю между двух колышущихся людских стен. Десятки турецких солдат расчищают ему путь и охраняют его от неистовств изступленной толпы, которая иначе растоптала бы старика в стремлении воспользоваться огнем из его рук. Но в то время, как он вместе с солдатами врывается в алтарь, где его уже ждут греко-униатский, армянский и абиссинский архимандриты, также с пучками незажженных свечей, — пламя, полученное от патриарха раньше из круглых отверстий часовни, разливается по всей церкви огненным озером, и начинается зловещая, мрачная оргия огня.

Изступленная толпа машет своими громадными факелами, чтобы они скорее разгорелись, умывается этим пламенем и опаляет себе лица, волосы, одежду. Огненными факелами делают крестное знамение, гасят их и зажигают снова, и опять гасят, и так до трех раз. Крики становятся бушующими, как огонь, и огонь кажется кричащим. Колокола визжат и стонут и вопят как будто в безумном припадке, и такой же припадок начинает овладевать всей этой бушующей человеческой толпой.

В клокотании огня, в чаду и дыму, который становится все гуще, все удушливее, люди кажутся какими-то извивающимися и копошащимися червями. Сквозь дым, клубящийся над нами, они сливаются уже в одну ревущую массу, и пламя огней задыхается от их криков и дыма. По крайней мере свечи на часовне гаснут, и вот сверху в эту копошащуюся массу летят огненные хлопья: это загораются бумага, вата и тряпки, которыми тушат свои свечи наверху.

Вот-вот люди начнут задыхаться и бросаться друг на друга и вниз, хочется крикнуть:—довольно! И довольно не только потому, что трудно дышать, а потому, что совершается нечто безобразное, отвратительное, дико-языческое.

Что это такое? Для чего это? Во имя чего?

Где в религии, в Евангелии указание на подобное торжество?

Если это символ небесной благодати, то для чего эта комедия раздевания патриарха турецкими солдатами и обыскивание его, чтобы он, дескать, не протащил спичек?

Это дикое зрелище несовместимо не только с религией, но и с достоинством духовнаго лица столь высокаго сана. Да просто даже с достоинством человека! Поневоле приходится думать, что вся эта варварская комедия ведет к тому, чтобы обморочить народ. И где же это происходит? У Гроба Господня, да еще в такое время! Я вспоминаю негодование священника в Іерихоне, изливавшаго передо мной свою душу после того, как греческий архимандрит откровенно засмеялся на его вопрос о том: как нисходит Благодатный огонь?

Может-быть, в народной потребности чуда находят оправдание и сами делатели Благодатнаго огня.—Но в таком случае они избрали плохой путь. Гнилые подпорки следовало бы заменить новыми, более стойкими. Или они полагают, что на их век хватит, а дальше им нет никакого дела? Но арабская мудрость гласит:—Бог слишком велик, чтобы приписывать ему то, что они делают Его Именем. И если такия выдумки поддерживаются самой толпой, то ею они и разрушаются, а такого рода разрушения редко обходятся без катастроф.

VI.

Неби Муса.

Накануне Пасхи через Іерусалим и из Іерусалима громадные толпы мусульман отправляются в Іудейския Горы. Там, между Іерихоном и Красным морем, в дикой и мрачной местности, будто бы находится могила пророка Моисея, и мусульманские паломники стекаются туда со всех концов Палестины.

Происхождение этого торжества однако скорее политическое, чем религиозное: мусульманския власти, опасаясь громаднаго стечения христианских паломников, придумали это торжество, совпадающее с днями нашей Пасхи, и даже указали ради этого место могилы Моисея. Но и по Библии известно, что могила Моисея сокрыта от глаз смертных. Еврейская легенда так гласит об этом:

„Облобызал Господь Моисея—и лобзанием принял душу его. И похоронил его в долине, в земле Моавитской, против Бет-Пэора.

„Посылали когда-то из Рима к гарнизону Бет-Пэорскому с запросом: „Укажите, где погребен Моисей?“ Но указать никто не мог: стоят на горе—могила видна в долине: сойдут в долину- могила видна на горе. Разделятся на две группы—и тем, которые наверху, кажется, что могила внизу, а тем, которые смотрят внизу, могила виднеется наверху. И никто не знает места погребения до настоящаго дня.

„Ради чего скрыта могила от глаз человеческих? Того ради, что открыто и ведомо было Всеблагословенному, что Храм имеет быть разрушен и народ изгнан из земли своей; не пришли бы тогда на могилу Моисея, плача и моля: „Моисей! Учитель наш! Встань, молись за нас!“ И, вставь из могилы, не вымолил бы Моисей отмены рокового приговора: ибо праведники угодны Господу после смерти еще более, чем при жизни своей“. В этот день, назначенный для выхода мусульман из Іерусалима к могиле Моисея, небо с утра таило в своих тучах ливень и грозу; иногда, светясь радугой, шел дождик сквозь солнце, но это не могло напугать народ: пестрые, ярко-красные толпы его сплошь заняли все пространство вдоль Іерусалимской стены до подошвы Елеона.

На холмах и равнине, на стенах и крышах—всюду шевелились паломники и любопытные, а вдоль дороги вопили и стучали жестяными кружками прокаженные. В мечети Омара шло богослужение, а на крепости развивались турецкие флаги. И вот в то время, как загремели пушки, возвещавшия конец молитвы, загрохотал гром в небе, засверкала молния, и ударил ливень.

Толпа с ревом бросилась бежать, ища приюта от дождя. Буря трепала палатки, вырывала цветные зонтики и несла их по воздуху. Но как раз в эту минуту началось шествие; под грохот барабанов и однообразные звуки восточной музыки безконечное шествие с знаменами двинулось по дороге. Как смерчи, закружились арабския лошади, потянулись караваны верблюдов и осликов, и гул многотысячной и праздничной восточной толпы слился с перекатами громов и шумом бурь в деревьях.

Но особеннаго подъема достиг восторг толпы, когда заколыхались над сплошным полем красных музыкантских фесок четыре зеленых знамени из Мекки.

Впереди шли дети, за ними паломники, образовавшие круг: они всплескивали руками, дико вскрикивали под неистово визжащие звуки музыки, скакали в буйном экстазе и кололи себя кинжалами и резали шашками.

В середине круга, как безумный, весь голый, буйно плясал и скакал мусульманин-фанатик, и иногда толпа подхватывала его и несла на головах, не стыдящагося своей наготы...

И странно и дико было видеть эту безконечную процессию, это скорее языческое, чем мусульманское торжество, у Кедронскаго потока, у Гефсиманскаго сада, где древния маслины как-будто хранили воспоминание о тихой молитве, о кровавых слезах Христа.

Процессия все удалялась, и ветер гнал вслед за нею тяжелые черные тучи и колыхал разноцветные знамена; и так же, как поле цветов, среди котораго красными полянами мака блестели фески, колыхались головы толпы,—в то время, как над Іерусалимом, освобождаясь от туч, ярко синело небо.

Niva-1911-14-cover.png

Содержание №14 1911г.: ТЕКСТЪ. Сфинкс. Одна из легенд русской истории. П. П. Гнедича. (Продолжение). — Из книги „Солнце Жизни”. А. М. Федорова.— Мусульманское искусство. Очерк М. Симонович.—Белая ночь. Стихотворение Леонида Афанасьева.—Проект волостного земства в Гос. Думе (Вопросы внутренней жизни).—Русско-китайская распря (Политическое обозрение).—П. Ф. Якубович.—В. И. Главач.—К рисункам.—Объявления.

РИСУНКИ. Погребение. — „Се человек”—Положение во гроб. — В Гефсиманском саду. — Мусульманское искусство (8 рисунков). — Чума в Манчжурии (8 рисунков).—П. Ф. Якубович.—В. И. Главач.

К этому № прилагается: I) „Ежемес. литерат. и популярно-научные приложения“ за Апрель 1911 г., 2) „ПАРИЖСКИЯ МОДЫ“ за Апрель 1911 г. с 43 рис. и отдельн. лист. с 30 черт. выкр. в натур. величину и III рис. дамских рукоделий“

г. XLII. Выдан: 2 апреля 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.