Сфинкс 1911 №10

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Niva-1911-10-elements-sphinx-header.png

Одна из легенд русской истории.

П. Гнедича.

(Продолжение).

II.

Niva-1911-10-elements-bukvica-r.png
остопчин очень уговариваль Костю остаться при нем.

— Ты понимаешь, почему я тебя прошу? — говорил он. Потому что мне нужно возле себя иметь умнаго, способнаго человека. У меня есть двое-трое,—но этого мало. Проливать кровь может всякий, кто охвачен чувством долга и патриотизма. Но умело распоряжаться может только человек с умом и дарованиями. Меня облек государь высокой властью. Но чтоб исполнить предначертания мои нужны люди. Я не дипломат, я человек простой, прямой, любящий правду-матку. Я прошу тебя, слышишь: прошу—остаться при мне.

Косте не хотелось толкаться в свите Ростопчина. Но скверная скверная, потому что эгоистичная—мысль, что он, оставшись при квартире главнокомандующаго Москвы, дольше не разстанется с Катей, взяла перевес. Он спросил мнение жены: она вспыхнула от радости, но сумела побороть себя и только сказала:

Как хочешь, милый, я не смею советовать.

И он поступил к Ростопчину. Ему до известной степени нравились его энергия, быстрота распоряжений, вера в незыблемость России. Но ему не нравилось в графе его ломанье пред населением Москвы: игра в народный язык, какое-то залихватское паясничанье запевалы-солдата. Графу казалось, что его афиши, с которыми он обращается к населению, — верх литературности, когда это было очень плохое диллетантство.

В одной афише он советовал народу расправляться с теми, кто распространяет недоброжелательные слухи. Такого он предлагал „за хохол—да на Съезжую”.

— А ежели хохла у кого нет, — а плешь?—спросил у хожалаго один мастеровой.

— Но, но,—поговори больше!—остановил его хожалый:— Я тебя и без хохла на Съезжую предоставлю.

О Кутузове Ростопчин не мог слышать. Он иначе не звал его, как „старой бабой и сплетницей”.

— Я изумляюсь, — говорил он при Константине: — я изумляюсь, как мог государь назначить его! Это—гнуснейший эгоист! Ведь я его знаю, знаю насквозь. Это—старый лентяй, который впал в детство от лет и разврата. Он может только спать, и больше ничего... Ты знаешь, он спит по восемнадцати часов в сутки. Подумай,—это главнокомандующий!

— А я слышал,—возразил Константин: — что он совсем не спит, а только приказывает говорить, что спит.

— Еще того лучше, —фарсёр!—крикнул граф.

Тревожное состояние в Москве все росло. Подвоз живности

и хозяйственных продуктов прекратился. Жизнь стала дорожать. В дворне Константина стали ходить какие-то смутные слухи о каких-то шпионах Наполеона, о том, что государь отрекся от престола и уехал в Пермь. Костя сказал управляющему:

— Объясните им, что эти праздные толки надо бросить. Если я еще что услышу, ответите мне за всех—вы.

Глазки Станислава Каэтановича забегали. — Такое время, извините, —заговорил он. Невозможно удержать их...

— Если вы не можете с ними управиться, так зачем же вы взялись за вашу должность?

Лицо его перекривилось.

— Я, в сущности, извините, —заговорил он:—более обязан смотреть за домом, то-есть, так сказать, за стенами, чем за прислугой...

— Поднимите глаза на меня,—сказал Константин.

Хросцицкий поднял.

— Мне сегодня один из агентов графа сказал, чтоб я наблюдал за вами, — медленно проговорил Константин.— Есть кое-что, говорящее не в вашу пользу.

У него задрожала нижняя губа:

— Насчет чего-с?

— Да насчет многаго. Будьте осторожны. Идите.

Станислав Каэтанович поклонился и с видом оскорбленной невинности вышел.

В тот же вечер молоденькая, краснощекая, вся в веснушках, горничная Надя проскользнула в кабитет Константина.

— Барин, простите ради Бога, — заговорила она.—Очень мне надо вам кое-что сказать. Только чтоб никто не слышал.

Он сказал, что слушает ее.

Я насчет господина Хорцицкаго.

— Я не люблю, когда мне жалуются.

— Да я и не жалуюсь. А только у вашей барыни эта Фрося...

Надя подошла в упор к барину.

— Беглая она, От Иппокритова. Так теперь от него люди здесь. Ну и Хорцицкаго подкупают, чтоб выкрасть ее.

— А тебе что за дело?—строго спросил Константин.

Надя опешила.

— Услужить хотела,—ответила она.

— Шпионством?.. Скажи по правде: уж верно ты на этого Хросцицкаго зубы точишь?

Надя вдруг заплакала.

— Прохода не дает... — сквозь слезы еле выговорила она.

— Ну, вот, так-то лучше, на чистоту. А откуда ты знаешь все?

— Да, помилуйте,—сколько теперь пестраго народа ходит. Толкается всюду на дворе. Того наслушаешься,—беда!

— А зачем слушаешь?

— Да коли уши растут, куда ж их денешь!

Константин предупредил и жену и Фросю. Фрося никуда

не выходила днем и была все время при барыне,—а ночью спала сзади их спальни, в уборной. У решетки дома дня два под ряд останавливались какие-то подозрительные люди в картузах и о чем-то говорили с дежурным дворником, который с некоторых пор безсменно ходил у ворот. Фрося плакала, целовала руки у Кати и все твердила:

— Барыня, не выдайте, голубушка, не выдайте!

Поправлялась она быстро. В ее черненьких глазах загорелся тот огонек, который некогда остановил внимание Иппокритова. Рубцы и подтеки заживали. Раза два Катя слышала, как она поет.

— У тебя хороший голос, Фрося,—сказала она.

— Был, барыня, да сплыл, — ответила она.—Что уж за голос теперь. Послушали бы лет пять назад!

— А любила ты когда барина?—спросила ее Катя.

— Разве могли мы их любить? — воскликнула Фрося.—Мы только боялись их.

Из гостей у Новоскольцевых бывал только товарищ его детства, Болховитинов, который тоже состоял при графе, хотя и числился по иностранной коллегии. Они были одних лет. Новоскольцев был смелее и сильнее, а Болховитинов опытнее, как служака. Память у него была огромная, ум сатирический. Ростопчина он любил вышучивать,—а тот верил всему, что он говорит, не подозревая, что он над ним смеется.

К сожалению, Ростопчина никто не держит в руках, разсказывал Болховитинов. При хорошем воздействии из него бы вышел превосходный баран для стрижки. Когда он диктует мне свои афиши, у меня лопаются от смеха пуговицы на фраке. А вчера он мне говорит: „Надеюсь, что Кутузов

не поставит меня в неловкое положение, отдав Москву французам, —когда я головой ручался перед гражданами, что враги в Москву не вступят”. Я ему на это сказал:—„Граф, Кутузов настолько вежлив, что никогда не рискнет на такой faux-pas”. А он серьезно подтверждает:—„Я тоже думаю. Но

каково же мое положение! Он проигрывает сражения, потому что возит за собою девиц, переодетых казаками, а я за все должен отвечать. Я уверен, что если бы он заранее предупредил меня, что сдаст Москву без боя,—я бы распорядился, и все дело приняло бы другой оборот. А теперь народ требует, чтоб я стал во главе ополчения и вел его на злодея... ” Я ему посоветовал все-таки стать во главе и итти. Но он возразил:—„Mon cher, это возможно было бы только в том случае, если бы предварительно французы были разбиты..”

Болховитинов был весел, несмотря на всю серьезность положения. Он развозил но Москве приказы главнокомандующаго но разным ведомствам, но делал это с таким безаботно-веселым видом, точно танцовал на вечере. В департаментах и архивах шла укладка и спешка. Чиновники должны были увязывать дела для отправки их куда-то на Волгу. Хмурые, нотные сторожа перетягивали бечевками пачки синих тетрадей и зашивали их в холст и рогожу. Контроля почти не было,— и нашлись люди, которые сумели воспользоваться обстоятельствами. Особенно отличился при этом Алексей Павлович Феклистов—старый подьячий, одержимый большой семьей и потому всегда ходивший с подвязанной грязным белым платком щекой. Он прямо торговал „делами”. Приходил к тем, кто был замешан в „деле”, и говорил:

— Желаете, сударь мой, приобрести материалы со всем поличным?

Опытный собеседник только спрашивал:

— За сколько?

— Две тысчонки.

— А ежели восемьсот?

— Ни копеечки. Самому чего стоит.

— Выкрасть-то?

— Трепету много. Потом надо принять во внимание отчет перед судом Всевышняго.—Сто рубликов скину.

— А тысячу?

— Ни-ни! За менее важные документы получил более солидные суммы.

— Да ведь это кровопийство!

— Скорее христианский долг помощи ближнему.

— Ежели все равно на смарку идет вся ваша канцелярская уголовщина?

Феклистов строго водил пальцем справа налево.

— Никогда того не может быть. Ибо Русь велика и обильна и из всякаго положения выплывет. Вот оно, дельце-то, у меня. Затопить печку, подбросить—и нет ничего.

Дорого просишь.

— Тогда будь здоров.

Но несчастный не выдерживал и возвращал назад посетителя.

— Ну, сбавь что-нибудь, ради Христа! Ну, пятьдесят рублей, для стараго знакомства.

И дело вместе с документами горело, а у Феклистова рос бумажник и дорос до того, что потом, когда жители вернулись в спаленную Москву, он построил три дома и стал давать деньги под залоги.

III.

Болховитинов знал больше других, потому что Ростопчин любил его больше других и требовал, чтоб он с ранняго утра сидел возле него. Всех важных просителей принимал Болховитинов. Поэтому он принял и Иппокритова, лично явившагося к генерал-губернатору с просьбой выдать ему обратно скрывающуюся у Константина беглую девку.

Это было как раз в то время, когда Ростопчин вернулся от Кутузова с ужасным известием, что Москва будет оставлена. Репутация главнокомандующаго была окончательно погублена благодаря „развратному сплетнику”, и Ростопчин утешался только мыслью своего подвига: как он вывез имущество из своего стараго помещичьяго дома, велел его поджечь, а на столбе укрепил надпись, где, обращаясь к французам, заявлял, что сжигает наследие дедов, чтоб оно не досталось им в руки.

Болховитинов нарочно подсунул Иппокритова Ростопчину, говоря, что у того экстренное дело. Но когда тот изложил свою просьбу, главнокомандующий весь побагровел:

— Москва предается сожжению и неприятелю, отечество гибнет, а вы, сударь мой, о дворовых девках заботитесь,— да пропади они все пропадом!

— Ежели мне отказывают власти в содействии, возразил Иппокритов:—в таком случае позвольте, ваше сиятельство, распорядиться мне по-своему. Развяжите мне руки и снимите с меня ответственность за мои действия.

Но граф его уже не слушал: увидев новаго курьера, он пошел к нему навстречу, взял письмо и начал читать. Потом, прочтя, он обратился к Болховитинову:

— Надо сейчас ответить,—пройдем ко мне.

— Так как же, граф?—не отставал Иппокритов.

— Если вы не хотите достаться завтра на завтрак гвардейцам Наполеона, — с едкой усмешкой сказал Ростопчин:— так советую вам сейчас же садиться в коляску и уезжать отсюда.

— Благодарю вас за совет,—сказал Иппокритов.

Болховитинов, проезжая мимо дома Новоскольцева, велел завернуть к ним. Он застал Костю, только-что вернувшагося с окраин, и Катю, укладывающую вещи,

—Выезжайте скорее,—сказал он Кате. —Но только я вас предупреждаю: вы не гарантированы в том, что Иппокритов по дороге силой не возьмет от вас Фросю. Будьте готовы ко всему скверному. У него человек двадцать отчаянных головорезов-псарей. Они и с вами не поцеремонятся.

Костя не мог ехать с женою, и его это безпокоило. Но Болховитинов и тут пришел на помощь.

Вы должны ее здесь оставить,—сказал он.

— Я дала слово ее не покидать,—возразила Катя.

— И я даю слово, что она будет цела и невредима, подтвердил Болховитинов. — Я живу в доме генерал-губернатора, она останется у меня в людской, — кто ж ее там тронет?

— Я согласна, если согласится Фрося, —сказала Катя.

— Можно мне ее повидать?—спросил он.

Фрося была в соседней комнате, и он прошел к ней. Она укладывала сундуки. Болховитинов притворил за собою дверь и остановился, смотря на ее гибкую змеиную фигурку, склонившуюся над сундуками. Она повернула голову, и ее черные глаза встретились с его глазами. Они смотрели на него вопросительно.

— Фрося, прямо начал он: хочешь итти ко мне? От меня тебя не выкрадет Иппокритов.

Она слегка вспыхнула, увидев молодцоватую фигуру барина.

— У меня нет ни плетей ни рогаток,—продолжал он. — Я тебе и паспорт сейчас выправлю. И будешь ты свободной мещанкой. Хочешь?

Она встала, стряхнула с себя лоскутки и взглянула на него не то растерянно, не то вопросительно.

Он взял ее за подбородок, повернул лицо к свету, немного помолчал и потом прибавил:

— Заживет.

Через четверть часа он увез ее, завернутую в шаль. Она лежала на дне кузова его коляски и весело хихикала; Болховитинов тоже был весел и смотрел на возбужденную шумящую толпу, все еще не знающую о назначенной отдаче Москвы.

Когда он выезжал со двора Новоскольцева, дорожная старая карета загородила ему в воротах выезд. Форейтор-подросток ругался, и кучер Болховитинова, обозвав его сволочью и гужеедом, вытянул его кнутом. За стеклом кареты Болховитинов мельком увидел хорошенькое лицо брюнетки и какие-то огромные усы.

Это была Веруня со своим мужем. Узнав, что Новоскольцевы в Москве, она решила прямо ехать к сестре. Та и обрадовалась и испугалась.

— И ты вышла замуж?—спрашивала она.

— Ну, так что же? И ты вышла.

— Да ведь он два раза женат?

— А теперь женился в третий.

— Вас разведут.

— Когда еще разведут,—до того ли теперь! Его на два дня отпустили, чтобы он проводил меня к тебе. Когда еще теперь я с ним увижусь.

— Да ты не любишь его?

— Конечно, нет.

— А он тебя?

— Должно-быть, любит, когда женился.

— Да кто же вас венчал?

— Попик есть такой викарный. Он за двадцать-пять рублей все, что угодно, может сделать. Он два раза сослан был.

— Преинтересный мужчина,—разсказывал про того же попа ее муж.—Он, представьте, пьет. Пьет ужасно, непробудно. Но когда мы, военные, пьем — у нас есть какое-то самосознание того, что мы делаем; а этот, представьте, без царя в голове. Шел крестный ход на Пасхе. А он уж готов. Увидел, что мальчишки в городки играют, не выдержал, остановился, смотреть начал. А потом закричал: „Ах, вы, собачьи дети, разве так играют?“ схватил палку и вышиб весь городок...

Веруня, узнав, что Катя сейчас выезжает к отцу, сказала, что и она поедет с нею.

— А ты что папе скажешь?— спросила Катя.

— А мы дорогой придумаем. Конечно, мужа к нему не повезу.

Катя была рада и сестре и ее мужу, который тоже с ними

мог ехать все время, С Костей Кате не довелось и проститься, как надо. За ним прискакал гонец от Ростопчина.

Они крепко обнялись. В последний момент Катя не выдержала и разрыдалась. Прижимаясь к Косте, она только повторяла:

— Береги себя, береги себя, милый!

Костя почти насильно вырвался от нея, быстро сбежал с лестницы и, сев в коляску, полный волнения, только повторял:

— Не надо, не надо было жениться теперь!.. В голове не то...

Болховитинов был прав. Едва дормёз Новоскольцевых выехал за заставу и покатил по почтовому тракту, как в надвигавшихся сумерках из рощи показались всадники и загородили дорогу. Если бы экипаж не был закрыт, а сидевшие в нем были более внимательны, они заметили бы, что от самаго дома сзади ехали два конника; у заставы они перегнали экипаж и понеслись вскачь, сбоку дороги, по еще зеленой, но примятой траве. Когда дормёз остановился, дверца растворилась, лестница с шумом покатилась вниз, и Иппокритов вежливо сказал:

— Прошу прощения.

Но когда навстречу ему показались огромные усы его собутыльника, он даже сделал шаг в сторону.

— Что ты здесь делаешь?—воскликнул он.

— Ты чего путаешься по дорогам?—спросили усы в свою очередь.

— Ну, коли это ты, тем лучше. Высаживай ее, и дело с концом. Я прошу у вас извинения, обратился он к сидевшей с края Кате:—но я дал слово, что она будет моя, и она будет.

Тут произошло нечто неожиданное. Ротмистр, обладавший такой же силой мускулов, как и силой растительности, вдруг с размаху хватил кулаком но лицу Иппокритова. Тот пошатнулся и упал. Ротмистр выхватил из кобуры пистолет и крикнул:

— Убью всякаго, кто сойдет с седла, пока мы не отъедем.

Он крикнул „пошел!“—и сел в карету.

— Каков мерзавец!—говорил он.—Думать, что я могу отдать ему Веруню...

— Какая там Веруня,— возразила Катя и разсказала ему, в чем было дело.

Он широко открыл в полутьме свои красивые телячьи глаза и зашевелил усами.

— Как недостойно вышло, — проговорил он.—Придется извиниться перед ним. У меня ведь кулак совершенно непозволительный. Я им раз лошадь убил. Ударил между ушей и на месте. Это очень будет неприятно, если он не очнется. Хотя, кажется, удар пришелся по скуле.

Веруня засмеялась.

—Каков у меня муженек?—спросила она.

— Сила завидная,—сказала Катя.—Вам завтра надо его навестить. Скажите кстати, что Фрося осталась в Москве, — а где она — я не знаю.

На станции им пришлось более часа ждать лошадей. Мимо провезли в маленькой венской карете Иппокритова. Он был без чувств, и один из доезжачих, бывший фельдшер, спросил воды, обмыл барину лицо, сделал перевязку и сказал ротмистру:

— Ничего, особых повреждений нет. Очухаются.

IV.

В армиях Кутузова и Наполеона было два замечательных лица: с нашей стороны граф Милорадович, а с французской— король неаполитанский—Мюрат.

В каждой армии всегда найдутся франты-щеголи, которые гарцуют на особенных лошадях, носят какую-то особенную форму, причесываются не так, как другие, и хотят из каждаго разговора, из каждой фразы сделать что-нибудь значительное. У них всегда огромная уверенность в самих себе. Они считают себя тонкими дипломатами, храбрецами, знатоками солдат и властителями минуты. Таковы были: неаполитанский король Мюрат и Милорадович.

Конечно, Милорадовичу с внешней стороны было далеко до Мюрата. Но и он резко отличался от других офицеров тем, что надевал себе на шею три шали: красную, синюю и оранжевую. Когда он скакал на своем иноходце, заседланном казачьим седлом, с нагайкой в руках, концы шарфов вились сзади по ветру и придавали ему сходство с фазаном, Мюрат был изобретательнее. Кроме шарфов, он любил глазетовые панталоны и шапки, отороченные соболями. Но все же и наш генерал был настолько заметен, что французские солдаты назвали его „русским Мюратом“. Оба полководца давно заметили друг друга и даже не раз договаривались по тем или другим вопросам военных действий.

Мюрату поручил Наполеон первому вступить в Москву. Между тем жители еще там копошились, и наш санитарный обоз, бывший тогда в самом жалком состоянии, не успел вывезти из города раненых, которых было тысяч десять, Милорадович боялся, что Мюрат отрежет его от Москвы, если будет так же быстро наступать, как он это начал. А пока у него не было от Ростопчина известия, что всех больных вывезли, —он не мог дать дорогу французам, а должен был их удерживать во что бы то ни стало. Тогда Милорадовичу пришла блистательная мысль: написать Мюрату письмо с просьбой не торопиться.

Это было наивно, но смело. Он написал записку, где предлагал Мюрату: или занять Москву целой, без боя, но повременив несколько часов, или принять кровопролитный бой и получить в свои владения вместо города одне развалины.

Написав записку, он поручил штаб-ротмистру Акинфиеву свезти ее неаполитанскому королю, Акинфиев взял трубача и поехал к французским аванпостам. Там его сразу уловили в зрительную трубу и ждали приближения. На сигнал трубача из рядов французов отделился егерский полковник на отлично вычищенной лошади, —точно на параде в Лоншане. Он спросил, что надо русскому парламентеру. Акинфиев сказал, что ему нужно лично видеть Мюрата. Его попросили следовать. Он въехал в аванпосты и, стараясь быть хладнокровным, нелюбопытным, а, главное, сохраняя довольный и веселый вид,— добрался до генерала, нисколько не похожаго на Мюрата, хотя, повидимому, тоже итальянца, по крайней мере по произношению французских слов.

— Если вы к королю неаполитанскому,—сказал он:— то это решительно все равно: вы можете все, что нужно, передать мне, а я все передам ему. Я — генерал Себастиани, и это решительно все равно.

Но Акинфиев уверил, что ото совсем не все равно, и что если ему велено это передать королю неаполитанскому, то почему же он должен передавать не ему, а другому лицу?

Себастиани пожал плечами и повторил:

— Уверяю вас, это все равно.

Тем не менее он велел провести Акинфиева к Мюрату. Мимо пяти кавалерийских полков и пехотных частей, стоявших развернутым фронтом, ехал ротмистр, все глубже и глубже проникая в недра неприятельской армии. Блестящая свита и блестящий король неаполитанский были ярко озарены сентябрьским солнцем. Золото так и горело на этой группе, точно разодетой для маскарада.

Мюрат был уже предупрежден. Он ласково смотрел на русскаго офицера и приподнял шитую золотом, украшенную перьями шляпу в роде тех, в каких при Людовике XV ходили кавалеры для каруселей. Когда Акинфиев подъехал к нему, он сделал грациозный жест в воздухе и просил оставить их одних. Свита тотчас же отъехала в сторону. Тогда король тронул лошадь шага на два вперед, положил свою правую руку в белоснежной перчатке на гриву русской лошади и мягко спросил:

— Что вы имеете мне сказать, господин капитан?

Ротмистр подал записку. Пока король читал, Акинфиев разсматривал его выхоленное продолговатое лицо, великолепно расчесанные бакенбарды и вьющиеся до плеч волосы, мало гармонировавшие с шитым воротником его щегольского мундира. Прочтя записку, он сказал:

— Напрасно думать, что французы не великодушны по отношению раненых и пленных. Пленные уже не враги. Ваши солдаты, находящиеся в Москве на излечении, будут пользоваться от нас таким же вниманием, как и наши раненые.

Мюрат сказал это с твердым убеждением, что он совершенно прав, и иначе не может быть.

— Что же касается остановки движения наших авангардов,—без воли и решения императора я лично не имею права их останавливать. Но вопрос этот настолько важен, что я предлагаю вам немедленно ехать к его величеству. Я дам вам провожатаго, и вас пропустят тотчас же.

Он подозвал адъютанта и объяснил ему его миссию. Акинфиев откланялся и повернул лошадь. В сущности, он был рад проволочке и нерешительности Мюрата, потому что случай лично говорить с Наполеоном не каждому выпадал на долю.

Мюрат смотрел, задумавшись, ему вслед. Вдруг ему пришло в голову, что русский „капитан” разнесет по русской армии известие, что Мюрат ничем не может распорядиться помимо Наполеона и является только слепым исполнителем предначертаний великаго полководца. Его ударило даже в краску при этой мысли. Он обернулся к свите и крикнул:

— Воротить!

Акинфиева воротили.

— Да,—сказал Мюрат:—я хочу сохранить Москву, я не могу допустить ее сожжения.

Тут, в этих словах, уже ясно было, но его мнению, что он опасается за воинский гений Наполеона и решается взят на себя правильный образ действий.

— Вывозите раненых, продолжал он: —а я буду настолько медленно подвигаться вперед, насколько это будет нужно графу Милорадовичу.

Это уж была необычайная любезность короля.

Но,—прибавил он строго:—я ставлю одно непременное условие: к концу дня мы должны быть в Москве.

Таким образом миссия Акинфиева была выполнена блестяще, и Милорадович присоединил к своим лаврам лавр тонкаго дипломата. А за любезность короля граф дня через три отплатил ему тоже любезностью.

Верстах в пяти от Москвы но Рязанской дороге находится деревня Вязовка. Она была занята Милорадовичем после того, как Москва была оставлена жителями. Сюда же придвинулись аванпосты французских войск. Неприятели стояли в близком разстоянии друг от друга и даже переговаривались. Милорадович не захотел упустить случая поговорить с неаполитанским королем, да и тот имел к нему дело. Они съехались на великолепных конях и в великолепных шарфах. Мюрат просил графа очистить без боя деревню, которую все равно французы с их превосходными силами займут, и, кроме пролития крови, никакого смысла в этом бое не будет. Милорадович с этим согласился и сказал, что к завтрашнему дню ни одного русскаго солдата не будет в Вязовке.

Ермолов в своих записках говорит по поводу свиданий этих двух „ярмарочных” полководцев, что Милорадович доказал, что французам не всегда принадлежит первенство в хвастовстве. Но, как это часто, если не всегда, бывает, потомству оставлено было представление о их беседах совершенно в другом свете благодаря шутливости и веселости, быть-может, неуместной, других деятелей войны и больше всего Ростопчина.

Произошло это так:

Когда Москва была оставлена, Ростопчин, взбешенный, полубольной, проклинающий Кутузова, отправился во Владимир, забрав с собою всех своих служащих. Туда же попали и Болховитинов и Новоскольцев, Граф живо интересовался Москвою и ловил жадно всякий слух, доходивший оттуда. Константин, томившийся от трехдневнаго бездействия, сказал ему:

— Позвольте мне, граф, съездить в Москву.

Граф выпучил на него глаза.

— Ты, братец, с ума спятил?—спросил он.

— Отчего же? Я говорю по-французски не хуже Наполеона, платье у меня заграничнаго образца. А может-быть, я переоденусь. Я думаю, что скорее меня разстреляют русские, чем французы.

Ростопчин обрадовался этой мысли:

— Поезжай, родной, поезжай. Возьми моих лошадей. Если хочешь, и верховую прихвати... Только возвращайся скорей.

Константина влекло в Москву безотчетное чувство. И желание испытать опасность, и взглянуть, что делается в том доме, где он родился, и какое-то безотчетное чувство молодости, энергии, сил, которых некуда девать. Он не чувствовал опасности и не хотел ее чувствовать. Он весело смотрел на мчавшияся ему навстречу версты, на безконечные обозы, тянувшиеся от Москвы с нагруженными на них вещами... Он смотрел на ученье молодых ополченцев, что усиленно производилось по краям дороги, и чем ближе подъезжал к Москве, тем чувствовал себя спокойнее и радостнее. На последней станции ему вдруг пришло в голову взять почтовую тройку и прямо приехать к себе домой. Но его везти отказались. Тогда он купил тележку и сытую рыжую лошадку. Тележка была щегольская, рессорная, на которой ездил сам содержатель почтоваго тракта. И сбруя была с набором. Он сказал, что, может-быть, через день вернет ее обратно и тогда заплатит сто рублей за проезд, а остальные двести хозяин вернет. На этом порешили. Константин взялся за вожжи и крупной рысью тронулся к Москве.

Над городом, в утренней сырой завесе испарений, дымились три пожара. От одного дым был совсем бурый, с красными отсветами снизу: должно-быть, горели сено и солома. Другой был густой, черный,—точно горела аптека. Третий—бледный, голубоватый с белыми клубами пара—указывал на то, что пожар тушили и заливали. У самой заставы на дороге он увидел павшую лошадь. Она была живая, подымала голову и скалила зубы, но на нее никто не обращал внимания, а все только обходили ее. Навстречу Константину попался разъезд из французских егерей. Он остановил лошадь.

— Господа!—весело крикнул он.—Могу я проехать безпрепятственно в город?

К нему подъехал молоденький офицер, загорелый от похода, в закопченом мундире.

— А с какой целью вы едете туда?—спросил он.

— Я московский житель.

— Отчего же вы не живете в своем доме?

— Я уезжал по делам службы.

— Вам никто не препятствует вернуться в ваш дом, но весьма возможно, что он занят французскими солдатами, и было бы неудобно, если б вы их стеснили.

— О, я их стеснять не буду, так как не собираюсь ночевать. Я хотел только посмотреть, все ли цело.

— О, на этот счет вы тоже можете быть уверены, что едва ли, если у вас есть хорошия вещи, то они сохранились в целости. Мы—завоеватели, и Москва была подарена императором нам. Теперь, когда пожары кончаются,—все приходит в норму, и каждый имеет право вернуться в свое жилище.

Был вторник — день, назначенный для торга в Охотном ряду. Ряд повозок с живностью тянулся по улицам,—но их было сравнительно немного. Константин ехал спокойно сзади какого-то мужика в сером тулупе, который вез картофель, и видел, что французы совсем не обращают на него внимания.

Ворота его дома были открыты, сторожа не было. Он подъехал к крыльцу, закинул вожжи за тумбу и вошел в подъезд. Швейцара не было. На полу валялись смятые бумаги и обрывки веревок. Старый кот, которому было уже лет восемнадцать, сидел на окне, греясь на осеннем, только-что выглянувшем солнце, и недовольно помахивал хвостом. Константин заглянул в швейцарскую—там никого. Он поднялся по ступеням. На площадке стоял, прислонившись к углу, трехногий золотой стул, обитый штофом, как раненый ветеран. Константин пошел дальше. В приемной штора была оборвана и наполовину спустилась. В столовой слышались шум и дребезжанье. Он отворил дверь и увидел странную картину.

На высокой лестнице без кафтана сидел Станислав Каэтанович и разбирался на верхней полке буфета. Он отбирал мелкия серебряные вещи, попавшия туда вместе с фарфором. Там стояло много старых китайских и севрских чашек, назначенных для кофе. Когда ему чашка мешала, он сбрасывал ее с полки. Она падала на пол, кокалась, и осколки с хрустеньем разлетались но сторонам. Константину показалось, что управитель был пьян. Он затворил тихо, без скрипа, дверь и из приемной пошел обходом в залу и гостиную. Там было все в порядке, только статуя Гебы была снята с пьедестала, и голова ее валялась сзади в углу. Проходя ряд комнат, он дошел до спальни матери.

Тут картина была другого характера. Постель была вся всклочена, одеяло на полу. Грязные подушки смяты и залиты кофеем. На ночном столике стоял неубранный кофейный прибор, на стуле был брошен бархатный халат его отца, и тут же висели панталоны управителя. Ванна в соседней комнате была полна мыльной воды,—очевидно, управитель любил чистоту.

Константин шел все дальше. Спустился вниз, вышел задним крыльцом на двор. Его душила страшная, безотчетная злоба. Навстречу ему кинулась дворовая собака на трех ногах, с переломанной четвертой. На ее лай выглянул из конюшни мужик и вдруг даже присел от страха.

— Батюшка-барин! Когда пожаловали?—завопил он.

— Отчего собака на трех ногах? — спросил в ответ Константин.

— Да Станислав Каэтанович намедни палкой ее перешибли... Она лаяла на них...

Константин знал конюха Василья за трезваго, хорошаго парня.

— Сколько вас осталось здесь народа?—спросил он.

— Да всего нас четверо, батюшка. Повар Герасим—он дюже болен—лежит, двинуться не может, Порфирий кучер, да лакей Ефрем. У него жена рожает, так тронуться им нельзя было.

— А Станислав что?

Василий махнул рукой:

— Батюшка, что делается! Каждый день продает добро подводами... Уж мы собирались вас оповестить,—да где-то найти вас—неизвестно было...

— Много растащено?

— Да, почитай, все, что можно. Серебро взамен того, чтоб вам отвезти, скупщику в Сергиевский посад свезено.

— Позови-ка всех ваших.

Материнская кровь вдруг сказалась в нем. Боярский, старый помещик-азиат, на одно мгновение в нем вспыхнул. Он велел отвезти лошадь в конюшню, а людям итти в столовую.

Теперь он застал управителя, уже слезшим с лестницы. Он разсматривал китайскую вазу, как бы в раздумье: бить ее или отсылать на продажу? Он стоял спиной к дверям и на звук шагов не оглянулся. Только когда Константин положил руку ему на плечо—он повернул голову и, увидев барина, так и замер с открытым ртом.

— Это что такое? — спросил он, показывая рукой вокруг себя.

— Это... это...—залепетал управитель.

— Зачем ты бьешь посуду?

— Это не я...

— А кто в спальне спит? Кто ванну берет?

— В спальне?.. Ванну?—перепросил он.

В дверях показалась собранная дворня.

— Как же вы, скоты, допустили, чтоб он так безчинствовал?—крикнул Костя.

Те молчали, переминаясь с ноги на ногу.

— Кто отбил голову статуе?—продолжал он допрос.

— Да мы и не входили сюда,—сказал кучер,—Вот один Ефрем.

Ефрем кинулся в ноги...

— Батюшка, ирод этот заставил меня...

Константин брезгливо отстранился от него и вдруг, неожиданно сам для себя, показав на Станислава, крикнул:

— Выдрать. Здесь же, на черепках.

Он повернулся и пошел. Он обошел нижний этаж, прошел в кухню, в людскую. В одной из комнат он нашел жену Ефрема с пищавшим ребенком; он бросил ей пять рублей и сказал:

— А и скотина твой муж.

— Скотина, батюшка, такая скотина, что другой и не найти такой,—подтвердила она.

Он опять вошел в дом; сверху доносились неясные звуки, шум, говор, стоны, удары. Быстро пройдя наверх, он отворил дверь в столовую.

— Будет!—крикнул он.—Выбросьте его на улицу, как есть,—и не пускать в двери.

Старый повар сполз с печи и пришел к нему:

— Батюшка, обед изготовить?

— А можно?—спросил он.

— Отчего ж нельзя! Ежели бы банкет какой. А так можно кое-что приготовить. Разсольник можно, яишенку, курочек, цыплята есть... Зелень достать можно.

— Хорошо... Я приду,—сказал он.—Так в три часа, не раньше.

Он вышел из ворот и пошел по знакомым улицам. Пахло дымом, жареным маслом и какой-то тухлятиной. Он шел к Кремлю, надеясь что-нибудь увидеть и услышать. Его никто не трогал, прохожих было мало,—хотя на дворах играли дети и возились собаки. На фонарном столбе была наклеена афиша. Костя подошел и прочел, что французская труппа должна была дать спектакль.

Французский офицер тоже остановился у афиши.

— Это было еще вчера! — воскликнул он. — Вы там не были, monsieur?

— Не был,—ответил Константин.

— Я тоже не был. Мы умно с вами сделали, что не были, потому что кто был, тот ушел обратно.

— А почему?

— У актеров украли все костюмы.

— Кто же украл?

Француз пожал плечами.

— А la guerre comme a la guerre!—сказал он.

Константин рад был поговорить с французом:

— Но ваши солдаты грабят?

— Их нельзя удержать. Они пришли слишком издалека, чтобы требовать от лих сдержанности. Но я не могу не сказать, что вообще армия ведет себя лучше старой гвардии, которая мародерствует так, что ее не могут удержать офицеры.

Они пошли дальше вместе. Офицер был отпущен на несколько часов начальством и хотел посмотреть Москву. Константин шел с ним и называл улицы, церкви и площади. Француз всем интересовался и все говорил:

— Какое варварство, Бог мой, какое варварство!

Когда они вышли на Красную площадь, офицер показал на Василья Блаженнаго и сказал:

— Наш император приказал взорвать это чудовище.

Константин отшатнулся от спутника.

— Как взорвать?—воскликнул он:—да это один из величайших памятников нашего зодчества!

— Это—куча поганых грибов,—заметил офицер:—как метко его назвал император. И его необходимо взорвать. Впрочем, говорят, что перед выступлением из Москвы будет взорван Кремль. Вы слышали, что все дома этого сумасшедшаго Ростопчина сожжены? Ведь он один виновник того, что Москва сдана без боя.

— Почему же он виновен? — поинтересовался Константин.

— Да это всем известно,—ответил француз.


(Продолжение следует).

Niva-1911-10-cover.png

Содержание №10 1911г.: ТЕКСТЪ. Сфинкс. Одна из легенд русской истории. П. П. Гнедича.—Стихотворение Сергея Касаткина. — Наташа. Этюд Виктора Гофмана.—Цезарина. Разсказ С. Марсьен.—Н. H. Дубовской.—„Певец загадочных натур“.—Новые звезды. Очерк Н. С. Павловскаго.— 19 февраля в Государственной Думе (Вопросы внутренней жизни).—Е. Н. Чириков —Пятидесятилетие Императорскаго С.-Петербургскаго Общества Поощрения Рысистаго Коннозаводства.—Годовщина скорби.—К рисункам.—Заявление.—Объявления.

РИСУНКИ. Зима.—Ранняя весна.—Иматра.—Выбор приданаго.—Идиллия (Полуверцы Псковской г.). — Притихло. — Н. Дубовской.—Фридрих Шпильгаген.— Памяти Императора Александра II (1881—1911) (8 рисунков).—Новые звезды (5 рисунков).—Годовщина скорби (2 рисунка).—Е. Н. Чириков.—К 50-летию Императорскаго Спб. Общества Поощрения Рысистаго Коннозаводства.

К этому № прилагается: 1) „Ежемес. литерат. и популярно-научные приложения“ за Март 1911 г., 2) „ПАРИЖСКИЯ МОДЫ“ за Март 1911 г. с 39 рис. и отдельн. лист. с 27 черт. выкр. в натур. величину и 29 рис. для выпилки по дереву.

г. XLII. Выдан: 5 марта 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.