Сфинкс 1911 №14

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Niva-1911-13-elements-sfinx-shapka.png

П. Гнедича.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Niva-1911-13-elements-bukvitsa-r.png
еформа освобождения крестьян была Аракчеевым передернута, и на место ее совершенно неожиданно выплыло положение о военных поселениях. Ни в Сенат ни в Государственный Совет этот указ не посылался на обсуждение. Даже министры не были опрошены. Аракчеев работал в небольшом кружке собранных им лиц и о результатах докладывал немедля государю.

Когда Аракчеев чего хотел, он делал быстро, ни пред чем не останавливаясь. Не прошло и нескольких месяцев после начала работы, а уж на Волхове, неподалеку от Грузина, раскинулись военные поселения. Мальчиков, всех без исключения, начиная с шестилетняго возраста, одели в форму кантонистов. Мужики были затянуты в мундиры, и им было сказано, что они иначе не могут ни сеять, ни пахать, ни косить.

— Ежели по хворме. так бороденку брить надоть?—спрашивали они.

— Необязательно,—отвечал Аракчеев на запросы ближайшаго начальства:—пусть желающие стригут и бреют, а кто пожелает—пусть будет с бородой.

Сам граф, как младенец, тешился своей игрушкой. Его восторгало зрелище кантонистов, играющих в бабки. Ему нравились мужики, колотившие рожь тяжелыми цепами в мундирах. Он распорядился, чтобы на гумнах были поставлены печи, дабы и зимой можно было здесь производить учение, как в манеже.

— Отныне,—говорил он:—крестьянин облагодетельствован государством. Он уже не будет отрываться на долгие годы от семьи. Тут же, с малолетства, обучаясь шутя всем приемам оружия, привыкая к форме, крестьянин к двадцати-одному году превратится в превосходнаго воина. Государство вздохнет облегченно.

Прошло всего одно лето при новых условиях. Граф решил перевести и остальную армию на то же положение. На юге стали строить казармы и подготовлять воинския общины. Но тут произошло нечто неожиданное.

Облагодетельствованные крестьяне вдруг завопили не своим голосом. Они заявили, что готовы от каждаго дома поставить на службу сына, отдать все свое имущество, даже избы, готовы итти навсегда в степи, только бы избавили их от новаго режима.

— Прибавь нам подать,-—говорили они:—не тронь только наших обычаев и одежи. Не делай из нас сплошь Солдатов.

Аракчеев не мог понять, что, оторвав земледельца от земли, он разорил его. Вместо того, чтоб итти работать на свое поле, отец семейства шел в дневальные к офицеру и целый день сидел без дела в жаркой, вонючей кухне, а рожь тем временем осыпалась. Он хотел свезти в город мороженых гуськов, продать к Рождеству и выручить деньгу, а его заставили маршировать в натопленных гумнах. Благосостояние семей начало уменьшаться.

— Я очень слежу за их нравственностью,—говорил государю граф.—Я в деревнях во всех окнах повесил занавески и велел задергивать, когда одеваются девки. А то парни глядели на них через окна.

государем, граф заявил, что „сие новое, никогда нигде не принятых основаниях небывалое великое государственное предприятие, справедливо обратившее на себя внимание целой Европы, обязано своим началом и существованием величайшему из царей“.


Но военные поселения скорее закрепощали людей, чем освобождали их,—и до освобождения крестьян было далеко. Тем не менее Аракчееву пришлось снова по настоянию государя вернуться к вопросу об уничтожении рабства, и даже пришлось официально объявить:

„Его величеству благоугодно было повелеть начертать проект об освобождении помещичьих крестьян из крепостного состояния, с тем, чтобы проект этот не заключал в себе никаких мер, стеснительных для помещиков, и особенно, чтоб меры сии не представляли ничего насильственнаго в исполнении со стороны правительства,—напротив, чтоб они сопряжены были с выгодами помещиков и возбудили бы в них самих желание содействовать правительству в уничтожении крепостного состояния людей в России, отвечающем духу времени и успехам образованности и необходимом для будущаго спокойствия самих владельцев крепостных людей“.

Но как все это выполнить—никто не знал, и менее всего верили в эту реформу те, кто отпустил своих крестьян добровольно. Они хорошо знали, что если предложить помещикам выкуп, то три четверти из них не согласятся на это.

А между тем облагодетельствованные Аракчеевым крестьяне поднялись. Они послали ходоков к государю, к великому князю Николаю Павловичу, к императрице Марии Феодоровне. Но ничего нельзя было поделать. Только на каждаго недовольнаго крестьянина было поставлено по двадцати солдат на прокорм.

„Бунты“ сумел скоро подавить Аракчеев. Дело освобождения не двигалось, а безпокойство в сердце Александра все более и более охватывало его. Он не мог оставаться на месте. Заграничные конгрессы кончились, и он опять принялся за путешествия по России—утомительные, безконечные, иногда не имевшия никакой цели. Изменение его характера стало резко кидаться в глаза окружающим. Приехав в Москву, он в день Бородинской битвы не поехал, как все, на панихиду по убитым воинам, не посетил ни одного из мест великих и славных сражений. Точно 12-ый год был для него кошмаром, и он его хотел забыть возможно скорее. На вечерах и балах он попрежнему был весел, разговорчив, даже много танцовал, но сквозь любезность сквозило нечто, чего прежде никто не замечал. Однако уменье быть популярным все же осталось в государе. Он попрежнему умел привлекать к себе толпу и доводить сердца до восторга, —так что подолгу потом говорили об „ангеле, что пролетел мимо“.

В одном из городов император остановился на частной квартире. Подойдя к окну, он увидел толпу, поджидавшую его выхода. Он начал разспрашивать, из кого состоит эта толпа. Ему начали докладывать.

— А это что за старушка?

— Это здешняя помещица Костомерова.

— Богатая?

— Всего 21 душа.

-— Чего же ей надо в городе?

— Приехала только для того, чтобы увидать хоть издали своего государя.

Он помолчал, потом опять спросил:

— Эта старушка... она семейная?

— Нет, совсем одинокая. Был сын, служил в военной службе.

— Где же он теперь?

—- Убит под Бородиным.

— А в какой части служил?

— Артиллеристом был.

Государь еще раз переспросил фамилию и затем вскоре вышел к ожидавшим его.

Обойдя всех, он остановился перед старушкой.

— Кто вы?—спросил он.

Та ответила.

— Где же вы живете?

Она подтвердила то, что говорил хозяин дома,—что живет неподалеку от города и приехала только затем, чтоб увидеть своего царя.

— Благодарю вас,—сказал Александр и вдруг задумался.

— Скажите,—начал он медленно, как будто припоминая что-то давно забытое.—Вы говорите,—ваша фамилия Костомерова... У вас был сын в артиллерии? Или это не ваш сын?

У старушки глаза налились слезами.

— Был, батюшка, ваше величество,—был...

— Он убит на Бородинском поле?

— Убит, убит, батюшка, ваше величество.

— В таком случае я выражаю свое уважение не только к вашему возрасту, но и к матери героя. Позвольте вашу руку.

Старушка несмело протянула свою морщинистую, покрытую веснушками руку. Царь взял ее и, поднеся к своим губам, поцеловал.

Толпа сперва онемела, — потом кто-то крикнул „ура!“ Возглас подхватили—и громким перекатом приветствие царю долго стояло в воздухе. А когда он уезжал из города, хватались за колеса, за фордеки, за крылья, благословляли ангела и долго восторженно махали шляпами и платками.

Когда он приезжал в монастырь, он целовал руку игумна. Когда его встречал архиерей с крестом, он нередко падал перед ним на колени. Когда к нему подступал проповедник и глаз-на-глаз начинал наставлять его, он на прощанье всегда говорил иноку:

— Никогда я не испытывал такого сладостнаго чувства, как с вами, при вашей беседе.

Всякое мистическое движение духа помимо формы вызывало одобрение царя. Архитектор Витберг,—человек, лишенный вкуса и таланта, но тоже настроенный на мистический лад,—задумал создание храма в Москве в память Отечественной войны. Храм должен был быть построен на Воробьевых горах и олицетворять собою человеческое существо: тело, душу и дух,— которые в то же время олицетворяются Рождением Христа, Его Преображением и Воскресением. Здание должно было представлять громаднейшее сооружение в мире. Когда Александр увидел его, он сказал:

— Вы угадали мои мысли, мое желание этого храма, которое я тайно хранил в себе, не предполагая, чтобы строители удовлетворили меня. Но вы отгадали и заставили камни говорить.

К счастью, проект Витберга в конце концов, много лет спустя, несмотря на то, что сам государь заложил храм, был сдан в архив. И, к несчастью, вместо него в Москве был воздвигнут по проекту Тона храм Христа-Спасителя.

Военные поселения все разростались шире и шире. Гнет крепостничества, произвола, насилия царствовал там. И в то же время на фоне этой мрачной картины вдруг иногда пробивались многообещающие светлые лучи.

Государь прибыл в Польшу, чтобы лично открыть сейм. Ждали, что он скажет в речи. И вот он, между прочим, произнес:

— Представители Царства Польскаго! Постарайтесь достигнуть высоты вашего предназначения. Вы призваны дать великий пример Европе, которая смотрит на вас.

„Докажите вашим современникам, что свободные учреждения, священные принципы которых путают с революционным учением, грозящим падением государству,—не опасные мечтания, а напротив того, когда приводятся в исполнение с чистыми намерениями и от чистаго сердца, с целью достигнуть полезной и спасительной цели, всегда согласуются с порядком—и только содействуют государственному благосостоянию.

„Теперь вы должны произвести опыт—явить пред всеми эту великую и спасительную истину... Вы должны показать, могу ли я не изменить своим намерениям и то, что сделано для вас, распространить и далее“.

Еще яснее он высказал свои конституционные мысли при закрытии сейма. Он сказал:

— Свободно избранные должны разсуждать свободно!

Эти речи поразили всех в России. Отечество было накануне конституции.

Опять все всполошилось, заволновалось. Но историк Данилевский сказал:

— Петр Великий не говорил русским, что они дикие, и что он собирается их просветить, а сделал это без всяких предупреждений.

II.

В Петербург приехали два квакера: Аллен и Грелле де-Мобилье. С ними познакомился государь еще в Лондоне и звал в Петербург. Он с радостью их принял, приказав провести их к себе потайным ходом. Безмолвная молитва, которой они молились, особенно была по душе государю. Он становился вместе с ними на колени и чувствовал благодать Духа Святого, нисходящаго на него. Он говорил, какое утешение доставляют ему беседы их среди политических дрязг и неприятностей. Квакеры, осматривавшие в ожидании царя, который был в отъезде, тюрьмы и учебные заведения, высказали несколько мыслей о необходимой реформе того и другого. Они успели заявить Александру, что у них есть брошюрка: извлечение текстов Священнаго Писания для учащихся. Он им ответил на это:

— Вы именно исполняете то, чего я очень желал. Я часто думал, что училища могли бы послужить сильным орудием для царства Христова, приводя к истинному благочестию.

Он не раз видел их и поддерживал себя безсловесной молитвой. „Вознося дух свой к Богу, он — по собственным словам—отрешался от всех земных забот и наслаждений“. О том, что скоро он совсем сложит с себя сан императора, говорено им было вскользь многим, — но однажды, после парада, вылилось уже в определенную форму.

Он сидел после обеда в обществе брата Николая Петровича и его жены, Александры Феодоровны. Вспоминая утренний парад, он сказал:

— Я радуюсь, вспоминая, как ты командовал сегодня войсками. Радуюсь вдвойне и тому, что ты исполняешь те обязанности, которые лягут на тебя в будущем тяжким бременем.

Встретив недоумевающий взгляд брата, он продолжал:

— Я считаю тебя своим наследником. И ты примешь престол гораздо ранее того, чем ожидаешь,—еще при моей жизни.

Николай Павлович, смущенный, просил объяснить эти слова.

— Брат Константин никогда не заботился о престоле,— сказал Александр:—а теперь окончательно решил отказаться от него, передав права престолонаследия тебе и твоему потомству. Я же дам место молодежи.

На глазах Александры Феодоровны выступили слезы.

— Не волнуйтесь: это случится еще не сейчас, — сказал государь:—быть-может, пройдет несколько лет, прежде чем я решусь привести этот план в исполнение.

Константин действительно решил отречься от престола, хотя говорил об этом, по свойственной ему привычке, полушутя. Когда раз Александр сказал ему:

— Я должен предупредить тебя, что собираюсь отречься. Я устал и не в силах сносить тягость правительства. Предупреждаю тебя, чтобы ты был готов на все.

Константин на это ему ответил:

— В таком случае я попрошу у вас место второго камердинера: буду вам служить и в случае нужды чистить сапоги. Я готов и теперь это сделать, но, люди подумают, что я подличаю. А когда вы не будете на престоле, я этим докажу мою преданность вам.

Александр его крепко поцеловал и сказал:

— Когда придет время—ты будешь извещен и, сообразно своим мыслям, выскажешь матушке свои желания письменно.

Вскоре Константин сам себя поставил в такое положение, что вступление на престол сделалось затруднительным: он женился на польке, графине Грудзинской, но манифест о том, что лица, вступившия в брак с лицами не царской крови, подвергаются некоторым ограничениям прав,—прошел как-то незамеченным и, в силу своей неопределенности, не помог впоследствии распутать вопрос престолонаследия.

Задумав отречься, усталый от дел правления Александр с удивительным равнодушием принял сообщение о заговоре против его особы. Ему доставлены были подробные разоблачения князем Васильчиковым. Он принял их с таким видом, точно давно о них знал. Потом, после молчания, он сказал:

— Васильчиков, вы при мне с самаго начала моего царствования. Вы знаете, что я же одобрял все эти иллюзии и заблуждения. Не мне их карать!

Еще подробнее доложил ему о существовании тайных обществ Бенкендорф. Но и на это донесение Александр мало обратил внимания. А вот что было в этом донесении.

Автор разсказывал, как еще в 1814 году, когда русския войска стояли в Париже, множество офицеров было принято в масоны и поступили в тайные общества. Последствием этого было, что они пропитались гибельным духом партий, привыкли болтать то, чего не понимают, и из слепого подражания получили не наклонность, а, лучше сказать, страсть заводить подобные тайные общества и у себя. Некоторые из них не имели в виду никакой определенной цели, другие, напротив того, мечтали лишь о политике и о том, как возыметь действие на правительство. Явная цель этих свободомыслящих, точнее— своевольномыслящих — было введение конституции или, собственно, такого образа правления, под которым своеволие ничем не было бы удержано, а пылким страстям, неограниченному честолюбию, желанию блестеть—предоставлена была бы полная воля. Разумеется, надеялись вместе с тем занять высшия места в правительстве и, не опасаясь потери (потому что не имели ничего), воспользоваться выгодами переворота. С поверхностными большею частью сведениями, воспламеняемые искусно написанными речами и мелкими сочинениями корифеев революционной партии, не понимая, что такое конституция, чаще не смысля, как привести собственные дела в порядок, и состоя большею частью в нижних чинах,—они мнили управлять государством. Для прикрытия сколько-нибудь своего невежества они бросились к изучению политических наук и стали посещать преподаваемые курсы, где поверхностно ослепляли их блеском выражений и глушили громкими, но пустыми словами. Слабый умственный желудок их, не имея предварительных оснований в вспомогательных науках, не сваривал сочинения лучших писателей, отчего и все их просвещение было мишурное.

„Стремления эти особенно заметны были в столице, где предоставляется более удобностей доставать правительством запрещаемые, по вредным правилам, сочинения. Может-быть, споспешество их и примером гвардии слепо увлечь всю армию...

„Первоначально члены общества были почти все молодые гвардейские офицеры: Муравьев, Пестель, князь Трубецкой, Бибиков, князь Долгорукий (бывший адъютант Аракчеева), Перовский; затем явились офицеры генеральнаго штаба, артиллеристы,—всего было до двухсот членов.

„В одной из отдаленных деревень кого-нибудь из членов намеревались завести типографию, литеры, отлив на старинный шрифт, и все нужное выписать из-за границы; иные полагали более успешным через находящихся за границей членов литографировать в Париже, особенно карикатуры и, ввозя, через них же, распускать в народе на толкучем рынке, разсылать в армию и по губерниям... Несмотря на все сие, ревность многих ослабевала; другие вовлеченные, не постигая всей цели, понявши оную, отстали; некоторые отделялись и заводили между собою общества. Неосторожность и неуместные разсказы еще более разстраивали и подали повод к опасным происшествиям“. Из записки этой ясно, насколько Бенкендорф был хорошо осведомлен об истинном положении дел, и ясно, почему впоследствии император Николай сделал его шефом жандармов. Записка не ограничивалась историей Общества,—она указывала на наиболее вредных лиц, на которых следовало бы обратить внимание. Самое собою разумеется, что „необычайное воспаление“ не могло быть продолжительно. Лета, развлечения, занятия и переходы по службе охладили и развлекли многих; заведенные между ними разные общества рушились; сохранившеся долее прочих было общество под названием „Союз Благоденствия“. Правила его составляли особую книгу, названную по цвету обертки „Зеленою книгою“. Она разделялась на две части, а последняя—на четыре отделения. Написанная темным, мистическим слогом, она составляла смесь из правил разных тайных обществ, с весьма нескладным применением к отечественному. Краткая первая часть давалась для прочтения принимаемым по взятию от них подписки — не открывать ничего; вторая часть сообщалась посвященным уже в тайны. Главные правила относились к попечению об усовершенствовании наук, художеств, всех ветвей государственнаго хозяйства, судопроизводства и пр. Таким образом даже и для самих членов, менее опытных, прикрыта была цель главных руководителей— возыметь влияние на все отрасли правительства, чего частные лица присваивать отнюдь не могут. Средства к тому избраны: распускаемые слухи, разсказы в Обществах, сочинения, особенно журнальные статьи, как более и скорее расходящияся, дабы дать направление общему мнению и нечувствительно приготовить все сословия. Есть многое, до чего, как до больного места, чтобы не почувствовать, не должно прикасаться; но частные напоминания и, так сказать, безпрестанные атаки по заведенной системе на понятие о рабстве, цепях, неволе, тиранстве, ненаблюдения правосудия и пр., врезываясь в память, давали бы дурное мнение и поселяли бы отвращение от существующаго очерняемаго порядка и желания перемен. Первым шагом для привлечения низшаго состояния почитались: освобождение крестьян, к чему каждый член был обязываем, и распространение училищ „взаимнаго обучения“. Научив простой народ и нижних воинских чинов одному только чтению, скорее, подействовали бы приготовленными в духе и но смыслу их маленькими сочинениями, начав самыми невинными: сказками, повестями, песнями, краткими наставлениями и пр., чтобы их заохотить, чему и сделаны опыты.

Записка Бенкендорфа представляла огромный материал для изследования и фактически была совершенно верна. Тем страннее кажется то обстоятельство, что Александр не обратил на нее никакого внимания. После смерти его записку нашли, пролежавшую несколько лет в столе, даже без всякой пометки на переплете. Апатия, с которой относился он в последние годы царствования к внутренней политике, быть-может, оправдывает до некоторой степени эту невнимательность. Ему было все равно,—он готов был отдаться какому угодно течению.

Однажды он. сказал губернатору в Пензе после смотра:

— Я устал не от того, что был на параде. Солдаты и офицеры хорошо подготовлены и прославлены на весь мир. Для России довольно военной славы! Больше не нужно,—ошибка желать ее еще. Но когда я подумаю, как мало сделано внутри государства,—эта мысль ложится мне на сердце, как десятипудовая гиря. От этого я устаю.

С годами государь стал глохнуть. У глуховатых людей всегда развита подозрительность, и ему слышится нередко то, о чем никто и не говорил. Большею частью ему кажется, что над ним исподтишка смеются. Положение ближайших к нему людей становилось тягостным.

Однажды три генерал-адъютанта, стоя у окна во дворце, разсказывали друг другу анекдоты. Когда неожиданно вошел государь, они еще не могли отделаться сразу от веселаго настроения. Александр не сказал ни слова, прошел мимо, а через несколько минут прислал за одним из них — Киселевым.

Киселев застал его перед зеркалом. Он поворачивался то одной, то другой стороной, как бы желая что-то заметить.

— Скажи, пожалуйста, что вы нашли в моей особе смешного?—спросил он.

Киселев не понял вопроса.

— Может-быть, есть что-нибудь сзади? — продолжал государь. — Может-быть, есть что-нибудь на мундире, что подало повод тебе с товарищами издеваться надо мною!

Изумленный Киселев отказался даже оправдываться.

—- Пошлите, ваше величество, за Кутузовым и Орловым,— сказал он:—они сами вам подтвердят, в чем дело, и каковы были причины нашего смеха.

Но Александр так и остался со своими подозрениями.

Подозрительность вызвала в самом Александре желание сохранять в тайне то, чего совсем не следовало сохранять в секрете. Один из таких странных поступков вызвал впоследствии неисчислимые беды.

Константин Павлович окончательно заявил брату, что отказывается от престола. Не было ничего проще, как открыто назначить наследником Николая. Манифест по этому поводу был составлен и подписан, но государь по неизвестным причинам не захотел его обнародовать. Он решил написать его в трех экземплярах и хранить: один—в Москве, в Успенском соборе, где имеется ларец с государственными бумагами, другие два—в Петербурге, в Сенате и Государственном Совете.

Страннее всего то, что текст этого манифеста был скрыт от главнаго лица, котораго касался: от великаго князя Николая Павловича. Впоследствии, когда Александр умер, Николай, не зная о существовании манифеста и отречении Константина, открыто ему присягнул. Отсюда—все недоразумение и весь декабрьский печальный „бунт“.

Зачем это сделал Александр — неизвестно. Глубочайшая тайна окружала написание манифеста. Писал его архиепископ московский Филарет. На запечатанном конверте государь сам сделал надпись. Он просил хранить конверт до дня его кончины, — а затем вскрыть в присутствии епархиальнаго архиерея и московскаго генерал-губернатора прежде всякаго другого действия. Тайну документов знали: Филарет, Голицын и Аракчеев, да еще принц прусский Вильгельм, случайно бывший в это время в России.

Александр в общем отличался хорошим здоровьем. Но 19 сентября 1823 года его лягнула на смотру лошадь одного полковника, ударив его в правое бедро. Государь, несмотря на боль, остался на коне. Когда он вернулся с парада, нога так распухла, что лейб-медик Виллие разрезал сапог, чтоб осмотреть поврежденное место. Не желая нарушать этикет, государь все-таки вышел к званому обеду с забинтованной ногой.

Примочки, невидимому, помогли государю, и сначала думали, что рана пройдет безследно. Но через четыре месяца явились боли в ушибленном месте, доктора стали опасаться гангрены и на всякий случай стали выпускать бюллетени. Но, пролежав с месяц, государь встал, настолько ему стало лучше.

Когда ему сказали, что в городе все были опечалены его болезнью, он поправил говорившаго:

— Все, кто меня любит?

— Все вас любят, ваше величество.

— Приятно поверить этому, — уклончиво сказал Александр и прибавил:—но я был бы весьма не прочь сбросить себя это бремя короны, которая меня невозможно тяготит!

Во время болезни большое влияние на царя оказывал архимандрит Фотий, —он всегда старался воспользоваться моментом и, памятуя прежнее благоволение к нему монарха, решил и на этот раз получить аудиенцию, при помощи которой он намеревался сокрушить князя Голицына, который якобы сокрушал церковь Господню.

Для возбуждения к себе интереса Фотий заявил, что было ему видение: видел он себя в царских палатах; царь просил его благословить и исцелить. Тогда Фотий обнял его за шею и сообщил ему на ухо, от кого обижена православная церковь. Царь знаком показал, что все, что возможно, он исправит, — и тогда исцелен от болезни будет.

Видение намекало на что-то. Государю доложили. Он распорядился, чтобы Фотий приехал из Новгородской губернии в Петербург и, по приезде, отдохнув, посетил его.

IV.

Тип архимандрита Фотия неоднократно проходит через историю России, видоизменяясь по векам и душевным качествам священника. В Фотии александровской эпохи, быть-может , сильнее сгущены отрицательные черты, чем в ему подобных, но все же это фигура резко определенная, с характером, выраженным полностью.

Многие склонны такия фигуры считать чуть ли не душевнобольными, так как галлюцинация и самовнушение, переходящее границы обыкновенной, будничной жизни, считаются ими явлениями ненормальными. Между тем именно среди убежденнаго духовенства галлюцинирование бывает явлением заурядным. При экстазе во время богослужения, во время молитвы у себя дома, при совершении таинства—проявляется такой подъем духа, что человек перестает чувствовать свое тело. Голос в такия минуты срывается, берет то тоном выше или ниже, начинает звучать диссонансами. Движения делаются порывистыми, иногда совершенно непроизвольными. Прикосновение к человеку в таком экстазе нередко дает себя чувствовать сильными толчками в роде электрическаго тока. Явление это назвать ненормальным так же странно, как назвать ненормальным всякую электризацию тел.

У Фотия в его жизненном пути много было общаго с Аракчеевым. Оба прошли суровое детство и суровую школу. Один в двадцать-пять лет добрался до чина подполковника, а другой был в это время уже іеромонахом. Он тогда уже начал сознавать, что ему от Бога послана какая-то миссия, и он окружен невидимыми злыми силами, препятствующими ему в желаемом достижении. Но иногда эти силы получали реальную оболочку и являлись в виде „человекообразных бесов“. Они бегали вокруг него и совещались между собою:

— Вот враг наш, — говорили они: — схватим его и будем бить.

Иногда Фотий получал от них такие удары, что бежал на кровать, покрывался с головой рясой и читал молитву, покуда бесы не отходили.

Но все же это был не настоящий дьявол. Фотий восхотел его видеть и вызвал его. Когда он явился, іеромонах ужаснулся. Он вступил тем не менее с ним в борьбу, и если не погиб, то только благодаря помощи свыше. После этого дьявол много раз подсылал к нему лукаваго, который все предлагал ему совершить чудо: перейти против дворца Неву яко по суху. Но Фотий не дерзнул искушать небеса и опыта не решился сделать.

Из его поклонниц и последовательниц самой убежденной была графиня Анна Алексеевна Орлова Чесменская, которая, владея громадным богатством, предложила Фотию тратить его на свои нужды. Фотий воспользовался этим предложением довольно широко и даже ездил по городу в „колесницах рабы Господней смиренной, сосуда благодати Христовой“, то-есть попросту—пользовался экипажами графини.

Он давно уже, прослышав про мистицизм императора, хотел приблизиться к нему. Да и многое ему очень хотелось изменить в строе общественном. Орлова уладила ему аудиенцию,— и Фотий, как некогда древний пророк, решил явиться во дворец не подданным царя, а свободным служителем Бога.

На него смотрели с изумлением, когда он, „изшед из колесницы“, стал подыматься по лестнице дворца. Всюду ему казались бесы. — тьмы сил вражеских. И он все знаменовал себя, стены, двери, колонны, лестницы, читая про себя молитву.

Когда открылись двери царскаго кабинета, Фотий истово вступил туда. Навстречу ему поднялся Александр и подошел под благословение. Но Фотий сделал вид, что его не видит,— он искал против двери образ, чтобы „поклониться прежде Царю Небесному, а потом уже земному“. Но образа не было. Он повернулся в одну сторону, в другую—и наконец заметил образок над входной дверью. Александр сделал два шага назад и ждал. Когда Фотий покончил молитву и обратился к нему, он принял благословение и поцеловал благословившую его руку.

Фотий в своих записках пишет:

„Царь паки со страхом и благоговением подходит ко мне, приемлет благословение, целует усердно десницу мою...“

Очевидно, это „усердное целование“ поразило его. Он не знал, что Александр целовал руки у всех іеромонахов, которые его благословляли, и подходил всегда с благоговением к каждой духовной особе.

Подав царю образ Спаса, Фотий сел по приглашению государя, но предварительно перекрестил сиденье кресла, дабы отогнать духа злого. Потом он перекрестил царя и ждал вопросов. Но царь спросил его только о том, как он учительствовал в корпусе, как он в монастыре живет. Ответив, Фотий принялся за поучение и стал говорить о спасении души. Александр поднял глаза к небу и внимательно слушал. Говоря, Фотий часто крестился, и Александр крестился тоже.

Пока он говорил о спасении души, все было хорошо. Но затем он не выдержал и заговорил о тайных врагах церкви, ради которых, в сущности, он и добивался аудиенции.

— Государь, — сказал он: — против врагов тайных и надо действовать тайно.

Александр посмотрел на него проницательно и повторил:

— Тайно?

— Не только тайно, но и нечаянно. Следует действовать неожиданно. Вдруг запретить.

Что запретить, он не сказал,—но, конечно, в виду имелись тайные общества, и особенно масонския.

Государь ему ничего не ответил на это, только поблагодарил за беседу. Фотий понял, что „царю уже время беседу с ним кончить“, и встал. Государь просил прочесть разрешительную молитву и стал на колени. Фотий начал читать и в конце съимпровизировал:

„...Да простит все согрешения царю, — читал он: — и исполнит ум его и сердце сотворити волю Господню в славе, деле святой Церкви и веры, и сокрушить силы вражий вскоре...“

Молитва его была услышана. Не раз еще призывали его во дворец и совещались с ним. Результатом этого было „сокрушение силы вражией“, — то-есть закрытие масонских лож. Всех членов обязали подпиской — отнюдь никаких тайных обществ не открывать, кто же че пожелает дать подписку, того уволить со службы.

Фотий получил алмазный крест, великолепные часы и сан архимандрита в монастыре неподалеку от Грузина. Но как сам он говорит в своих записках: „не столько радовался о себе, сколько о том, что все сии вредные заведения по их воспрещении вскоре ослабеют в своих действиях и замыслах, и путь их с шумом погибнет, яко нечестивых“.

В настоящее время задача Фотия заключалась в том, чтобы „сокрушить“ министра духовных дел и народнаго просвещения или, как тогда звали его—министра народнаго помрачения— Голицына. Затруднение составляло то, что, как ни как, он был друг детства государя, и ему Александр был обязан переворотом своих убеждений в 12-м году. Чтобы действовать тверже и вернее, Фотий заключил союз с митрополитом Серафимом и Аракчеевым. Этот триумвират двинулся на ничего не подозревавшаго министра духовных дел. Атака велась настолько искусно, что бедный председатель Библейскаго общества не подозревал даже, какие идут против него подкопы.

Фотий привлек на свою сторону еще двух лиц, недолюбливавших Голицина—обер-полицеймейстера Гладкова и генерал-адъютанта Уварова. Через них передавались государю нужные документы.

Фотий уверял, что три часа продолжалась первая беседа Фотия с Александром. Все было совершенно так, как в видении: Фотий говорил о чистоте веры, об охранении церкви, рисуя ужасными красками тот политический заговор, что рос кругом.

Фотий уверял, что государь сказал:

— Господи, как ты милосерд: послал мне в утешение своего ангела!

Может-быть, Александр и не говорил этого, но Фотий так всем разсказывал.

Под конец беседы царь сказал: — Изложи, отец Фотий, все это на бумаге, дай мне программу для будущих действий.

Фотий утверждает, что Александр кланялся ему в ноги, не как человеку, но Богу в лице человека. И Фотий в это время видел благодать Святого Духа, сходящаго на подобие кадильнаго дыма, только сверху вниз. В лице же царя был „зрак света лица Божия“.

Проведенный от государя тем же тайным ходом, каким водили квакеров, архимандрит садился в карету и ехал к дщери, по собственному сознанию, будучи совершенно мокр: „не прост пот, а яко кровав все одеяние нижнее облил“. Переодевшись у „дщери“, он, ликующий и радостный, скакал в Невскую лавру к Серафиму. Здесь оба пастыря падали друг другу в объятия и восхваляли Господа за то, что сокрушение врага было предуготовано, и падение его — неизбежно.

Бывал в лавре и Аракчеев. С ним Александр беседовал по поводу министра духовных дел. Аракчеев притворился, что ничего не знает, и, выслушав царя, подал совет, что к делу следует приступить осторожно. Тогда государь поручил это дело провести самому Алексею Андреевичу.

Государь хотел первым делом примирения духовных лиц с Голицыным. Когда Аракчеев, приехав одновременно с Фотием в лавру, заявил об этом Серафиму, тот до того вознегодовал, что, сорвав с себя свой белый клобук, бросил его на стол и сказал:

Передайте, ваше сиятельство, государю, что сей клобук не надену, ежели Голицын у кормила духовнаго правления останется. Ибо он есть явный враг клятвенный церкви и государству.

И Фотий подтвердил сие. Он отправил государю новое „Послание“ о том, „как пособить, дабы остановить революцию“, а к посланию еще приложил „План разорения России и способ оный план вдруг уничтожить тихо и счастливо“. Все мероприятия указаны были Фотию свыше, во время молитвы. Свыше было поведано ему, что министерство духовных дел надо изъять из рук светскаго лица, а дела правления передать синоду. Всему посланию он придал форму „Повеления Божия“. Он говорил, что если Бог победил Наполеона, так теперь, через двенадцать лет, победит и Наполеона духовнаго, тем более, что для содействия Господу царю стоит только взять перо и потратить на это три минуты.

Но Александр пожалел трех минут, пера в руки не брал и все изыскивал способы для примирения. Триумвират опять приуныл.

Фотий рискнул на четвертое послание. Он уже в нем приказывал государю именем Божиим истребить беззаконие. Государь получил послание, но беззаконий не истреблял.

Тогда Фотий решился на последнее средство.

Голицын ничего не подозревал и попрежнему с ним виделся. Зная время, когда девицы-дщери не будет дома, архимандрит зазвал к себе добродушнаго, недальновиднаго князя и завел разговор о Библейском обществе. Сначала говорили мирно. Затем Фотий стал говорить все резче и резче. Князь упорствовал и противоречил. Тогда преосвященный встал и сказал:

— Ежели так, то проклинаю тебя после сего, анафема!

Князь вскочил с места, точно сидел на гнезде с ехиднами,

и только мог переспросить:

— Что? Что? Что ты сказал?

— Анафема!—на весь дом завопил Фотий.

Тогда князь, по словам архимандрита, „вознеистовствал и в гневе и ярости кинулся вон, яко лишенный ума“. Он кричал Фотию далеко не дружеския пожелания,—а тот, стоя посреди комнаты вопил:

— Аще не покаешься и все с тобой не обратятся—анафема всем. Ты же, яко вождь нечестия, не узришь Бога, не внидешь в царствие Христово, а снидешь во ад, и все с тобой погибнут вовеки. Аминь! Аминь!

Под смех дворовой челяди министр духовных дел, набросив на себя плащ, ругаясь и отплевываясь, сел в карету и покатил домой, при чем лакеи и швейцар покатывались со смеху и кричали:

— Поехала анафема!

Вскоре девица-дщерь возвратилась в дом свой. Ей доложили:

— Ваше сиятельство, здесь произошло без вас деяние небывалое: преосвященный предал министра анафеме, так что князь через две ступеньки бежал с лестницы.

Дщерь даже пошатнулась. Она побежала на половину Фотия и увидела странную картину: он, по его собственному описанию, „скакал и радовался, воспевая песнь сию—„С нами Бог!“ Голицын отправился прямо к государю, а Фотий—к Серафиму. Серафим удивился неожиданному событию и сказал:

-— Он заслужил сие. Сделаннаго не воротишь. Надо ждать, разсердился на тебя царь, или нет. Если он, любя Голицына, не хотел его отвергнуть, то теперь „стыда ради, как проклятаго“, принужден будет его от себя удалить. Сие много подвигнет сердце царево к действию во благо.

Но Голицын подвинул дело сам, попросив увольнение от всех должностей.

— Я чувствую, что пора мне уходить,—сказал он.

Мягкий Александр ласково сказал ему:

— Да, мой милый князь, я много раз хотел объясниться с вами чистосердечно. Конечно, вам как-то не удалось с вверенным вам министерством. Я упраздню самое министерство,—но отставки вашей никогда не приму. Вы останетесь, как лучший друг моей семьи, член Совета,—и, кроме того, вместо министерства духовных дел я вам предложу управление почтовым департаментом. Я думаю, это будет очень хорошо, потому что я не лишусь вас, как близкаго человека, не лишусь ваших советов,—и все как нельзя лучше пойдет по-старому.

И из министерства духовных дел все православные дела были изъяты и переданы синоду, а доклады по этим делам должен был лично давать царю Аракчеев.

Фотий сказал по поводу графа:

„Он явился, раб Божий, за святую веру и Церковь яко Георгий Победоносец“.

Таким образом „змий“ вдруг обратился в Георгия, а кроткий Голицын в змия. На место князя председателем Библейскаго общества был назначен митрополит Серафим, а министром народнаго просвещения—Шишков.

Бигель в своих записках говорит по поводу последней безкровной победы Аракчеева:

„Таким образом у государственнаго кормила дремали безсильные старики: Шишков, Ланской, Татищев и Лобанов,— они казались более призраками министров, чем министрами; всеми делами заправляли подчиненные, каждый по своей части, без всякаго единства. А за всех бодрствовал один всем ненавистный Аракчеев“.

(Продолжение следует).

Niva-1911-14-cover.png

Содержание №14 1911г.: ТЕКСТЪ. Сфинкс. Одна из легенд русской истории. П. П. Гнедича. (Продолжение). — Из книги „Солнце Жизни”. А. М. Федорова.— Мусульманское искусство. Очерк М. Симонович.—Белая ночь. Стихотворение Леонида Афанасьева.—Проект волостного земства в Гос. Думе (Вопросы внутренней жизни).—Русско-китайская распря (Политическое обозрение).—П. Ф. Якубович.—В. И. Главач.—К рисункам.—Объявления.

РИСУНКИ. Погребение. — „Се человек”—Положение во гроб. — В Гефсиманском саду. — Мусульманское искусство (8 рисунков). — Чума в Манчжурии (8 рисунков).—П. Ф. Якубович.—В. И. Главач.

К этому № прилагается: I) „Ежемес. литерат. и популярно-научные приложения“ за Апрель 1911 г., 2) „ПАРИЖСКИЯ МОДЫ“ за Апрель 1911 г. с 43 рис. и отдельн. лист. с 30 черт. выкр. в натур. величину и III рис. дамских рукоделий“

г. XLII. Выдан: 2 апреля 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.