Третейский суд 1911 №15

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Третейский суд

Разсказ И. Потапенко.

С рис. С. Ф. Плошинскаго.

I.


Ссоры, собственно, не было, а был только спор, но голоса обоим противникам Бог дал такие громкие, что проходившие мимо дома селяне вздрагивали и крестились, думая при этом: не вышло ли у главнаго приказчика помещичьей экономии какого-нибудь несчастья?

Дело происходило в страстной четверг, в квартире старшаго приказчика Оглоблина. Сам Оглоблин, здоровенный малый, косая сажень в плечах, сидел за столом, угол котораго, чтобы не портить скатерти, был прикрыт салфеткой. На салфетке стояла бутылка с водкой, в тарелке лежали пара соленых огурцов и краюха чернаго хлеба.

Оглоблин только-что вернулся из конторы, где перед праздником выдавали жалованье. По дороге он зашел в винную лавку и купил водку для предстоящаго праздника. Но когда он дошел до ворот своего дома, навстречу ему попался писарь Мармидонтов, и так как бутылка была в руках Оглоблина, на виду, то Мармидонтов не мог удержаться, чтобы не зайти к Оглоблину. Таким образом и вышло, что бутылка, купленная для праздника, несмотря на страстной четверток, была откупорена теперь же.

Оглоблин сидел на дощатом, ничем не обитом, диване, у стены, а Мармидонтов—на стуле против него.

На Оглоблине был надет русский кафтан, с узкими рукавами, из синяго сукна, и высокие сапоги. В этом виде он всегда бывал на работе и не успел переодеться в домашнее платье.

Мармидонтов же шел из церкви и потому был одет в благообразный черный сюртук, а на столе лежала его фуражка с черным бархатным околышем и с кокардой. На кокарду он не имел собственно никакого права, но так как никто против этого не возражал, то он носил ее „для придания веса своей особе“.

По внешности он был противоположен Оглоблину. Тот прямо поражал своим здоровьем—краснощекий, мускулистый, несокрушимый силач, он носил длинные русые волосы и русую окладистую бородку, Мармидонтов же был хуД, имел длинную шею с сильно выдавшимся кадыком, узкую, остроконечную голову и смуглый цвет лица, изборожденнаго следами оспы.

Квартира Оглоблина, полагавшаяся ему от экономии, состояла из двух комнат. Одна была выделена, как чистая, для торжественных случаев. Там принимали гостей во время именин и всяких праздников. А другая—разделенная ситцевой занавеской на две—служила для остальных надобностей. Передняя часть была в роде столовой, а по ту сторону занавески стояла кровать, и там помещалось семейство.

Оглоблин был молодожен. У него всего год тому назад родился первый ребенок, который и пищал теперь за занавеской, а жена его принимала меры, чтобы он заснул.

Жена Оглоблина терпеть не могла, когда приходил к ним Мармидонтов. Муж ее был человек работящий, дельный, очень ценимый в экономии и никогда не пивший водки без компании. Компанию эту в деревне найти было не трудно, и она допускала, что люди сходятся и выпивают по праздникам. И так как все остальные тоже всю неделю бывали заняты своими делами, то так оно и должно было бы выходить.

Но писарь Мармидонтов попадался на глаза Оглоблину во всякое время. Как-то уж так выходило, что чуть не каждый день, когда Оглоблин возвращался с работы, непременно навстречу ему шел Мармидонтов. А это уже обязательно означало выпивку. Мармидонтов мог пить во всякое время и сколько угодно. И как только он управлялся там, в волости, со своими делами! Должно-быть, и дела-то все были такия, что их можно было делать и пьяному.

И она видела, что, благодаря этому бездельнику, ее муж просто спивается.

Вот и теперь—чистый четверг, люди готовятся итти вечером на Страсти Господни, говеют, постятся. И Оглоблин самым искренним образом купил водку для праздника. Она же ему это и поручила.

А вот попался-таки навстречу Мармидонтов, и бутылка раскупорена, уж они ее осушили до половины и, сидя друг против друга, спорят, орут во все горло, словно задались целью перекричать друг друга.

И из-за чего спорят? Из-за поросят. Всякому понятно, что в каждом порядочном доме к празднику бывает поросенок. Даже у мужиков во всей деревне не найдется ни одной сколько-нибудь приличной хаты, где не готовили бы к празднику поросенка.

Оглоблин хотя и не был хохлом по происхождению, но, попав в хохлацкую страну еще мальчиком, усвоил все местные вкусы и обычаи, и даже говор у него стал хохлацкий. Его и называли просто Оглобля. Понятно, что и у них в доме к празднику бывал поросенок.

И вот спор: чей поросенок лучше? Ну, может ли разумному и трезвому человеку прийти в голову подобная мысль? Все поросята рождаются одинаковым образом: от свиньи. Не было еще случая, чтобы поросенок родился от коровы. Ну, и жарят их одинаково, на противне да на масле, с кашей. И вкус у них одинаковый, известно- поросячий вкус. Так нет же— орут, стучат кулаками по столу. Оглоблин говорит:

— Да ты, Мармидонт (и это уж значит, что Оглоблин выпил лишнее, потому что в трезвом виде он никогда не говорит писарю ты и называет его Іоной Степанычем),-—ты, Мармидонт, много умеешь говорить, да все не то говоришь. Поросенок, он, конечно, как всякий поросенок, да только не в поросенке тут дело.

— А в чем же, скажи, пожалуйста? В тебе, что ли, или в персидском шахе?

— Ну, и опять не то. Все не то говоришь. А дело в начинке. Понимаешь? Из чего состоит начинка, и как ее положить, и сколько масла и прочее,—в этом весь смысл... понял?

— Совсем не в этом смысл,—возражал Мармидонтов:— а в том именно смысл, до какой степени его зажарить. Будь он там самой что ни на есть аглицкой породы, вот которые совсем без шерсти ходят,—а все-таки он должен быть зажарен до румяности, ни более ни менее. Вот. А это не всякий может. Ты его либо не дожаришь, либо пережаришь. А у меня жена секрет знает. И уж у нея поросенок всегда в аккурате... Самый что ни на есть до румяности... Ни более ни менее... Моя жена Анна Панкратьевна...

— Да что Анна Панкратьевна?—орал на это Оглоблин:— Знаю я очень хорошо Анну Панкратьевну... А у меня жена Матрена Григорьевна, так чем же это хуже? А дело тут не в жене, а в поросенке,—понял?

— Ни более ни менее,— согласился Мармидонтов.—Я и говорю про поросенка: тут главное соблюсти румяность. И моя жена, Анна Панкратьевна, она соблюдает румяность.

— Да постой! — кричал ему прямо в рот Оглоблин: — что такое румяность? Тут главное—вкус. Да ты вот что: хочешь пари? Давай держать пари. Вот сегодня четверг, а в воскресенье Пасха,—вот мы и посмотрим, чей поросенок будет лучше. Вот твоя жена, Анна Панкратьевна, и секрет знает, а мой поросенок будет лучше. Идет пари?

— Ну, так что ж. Идет.

— А на что?

— Да на что хочешь... Ни более ни менее!

— На мешок жита. — Ну, сказал... Тебе хорошо. Ты в экономии можешь жита стащить, сколько угодно, так тебе это даром. А я где возьму?.. У меня земли нет. Я писарь,—ни более ни менее. Я пером действую... Хочешь на два штофа?

— Все равно, и на два штофа... Но рукам?

— Ни более ни менее.

Хлопнули ладонью о ладонь. Но писарь, как более хитрый, сейчас же спохватился:

-— Постой: а как же узнать, чей лучше?

— Да, вот это вопрос: как узнать?—согласился Оглоблин.

— По-моему,—сказал писарь:—тут только одно: надобно устроить третейский суд,

— А что же это такое? — спросил Оглоблин, никогда не имевший дела с такими мудреными вещами.

— А это, брат, штука особенная. Это значит, ты выберешь своего, а я своего, а они уже промежду себя третьяго, который называется супер-арбитер... Ни более ни менее... Понял? Вот их и будет три, оттого он и третейский.

— Гм... Что яс, это хорошо. По доброй воле, значит. Кого же выбрать? Ну, я, положим, нашего булгахтера, Петра Никифоровича... Он едок хороший, понимающий....

— Да, промаху не даст. Только не булгахтер, а бухгалтер. Надо правильно говорить, — ни более ни менее,

— Ну, все равно, пусть будет бухгалтер, — сказал Оглоблин, который вышел в люди „из простых“ и самоучкой дошел до грамотности и положения старшаго приказчика.—А ты?

— А я возьму письмоводителя Мерлушкина, вот который у земскаго начальника служит. У него на праздниках всю неделю работы не бывает, так он может есть, сколько угодно. А едок ведь тоже не плохой!

— Мерлушкин? Отлично, я знаю Мерлушкина... Он понимает...

— Ну, а третьяго они уже сами найдут... Только слушай, Оглобля:—тут уж спорить нельзя. Что они скажут, тому, значит, и быть. Такой закон...

— Да ладно. Так и будет. Только уж я знаю, что скажут. Уж моя Матрена постарается.

— Ну, брат, моя Анна Панкратьевна ей сорок очков вперед даст,—ни более ни менее...

И они долго еще спорили, пока солнце не зашло, и люди стали направляться к церкви слушать двенадцать Евангелий. Бутылка была осушена до дна, Оглоблин начал сильно склоняться к дремоте, а Мармидонтов, который, сколько бы ни пил, всегда оставался в полном разуме и твердо держался на ногах,— только поплотнее застегнул черный сюртук и отправился в церковь.

II.

Бухгалтер Петр Никанорович и письмоводитель Мерлушкин отнеслись к делу с должной серьезностью. Оба они отлично понимали, что экспертиза поросят, которую они призваны производить, не будет иметь мирового значения и от того, что пасхальный поросенок окажется вкуснее у писаря, чем у главнаго приказчика, или наоборот: в природе не произойдет никаких изменений.

Но оба они были люди добродушные и веселые, большие любители выпить и закусить и понимали, что возложенная на них обязанность представит большое развлечение на праздниках не только для них, но и для всего круга знакомых.

Круг этот представлял некую середину между низшим, который состоял из деревенских мужиков и рабочих экономии, и высшим, членами котораго были помещики, очень редко, впрочем, проживавшие в деревне, управляющий с многочисленным семейством, земский начальник, купец Перетыкин, державший в селении две лавки, и батюшка.

Село Бахмутьево, в котором происходило действие, было довольно большое и представляло собою в некотором роде центр, так как в нем жил земский начальник и из него командовал всей окружностью.

И когда экономический бухгалтер и письмоводитель Мерлушкин остановились на вопросе, кого избрать в супер-арбитры,— слову этому, котораго они раньше не знали, научил их Мармидонтов,—то мысли их как-то сами собою сошлись на одном и том же имени, и оба они почти одновременно произнесли:

— Дьяк Евлампий! Кому же другому быть? Ест за двоих, пьет за троих. Друг и приятель столько же Оглоблина, сколько и Мармидонтова, а следовательно, будет в обе стороны безпристрастен, и к тому же человек необыкновенной веселости.

Так и было решено, что третьим судьей будет дьяк Евлампий. Это был человек уже весьма почтеннаго возраста. Ему было лет под шестьдесят, но необыкновенно здоровая натура его удивительно стойко выдерживала все натиски, как он сам говорил,—не только внешних врагов, каковы годы и болезни, но и внутренних, каковы—непомерное количество принятых им за всю жизнь яств и питий.

В его роскошной густой и кудрявой темной гриве только едва-едва стал серебриться белый волос, а борода совсем была черная и, казалось, никогда не переменит своего цвета.

Голос у него был басистый, звучный. Когда он читал на клиросе или пел, или просто разговаривал с человеком, то казалось, что в его толстом животе хранится как бы некий резонатор. Такие сочные полные звуки вылетали из его уст.

Дьячком он остался, собственно, из-за любви своей к деревне. В жизни у него бывали случаи занять место протодиакона в городе или устроиться певцом в архиерейском хоре, но он от природы был склонен к свободной сельской жизни, а также не любил чинопочитания.

— В городе,—говорил он:—такая гибель начальства, что не приведи ты Господи. Каждый старше тебя, и каждому ты кланяйся. А тут, в деревне, я знаю себе одного отца-настоятеля , да еще Господа Бога, и оба они добрые. Ну, так мне и хорошо. Иной раз и выпьешь лишнее и накуралесишь. Ну, так что ж, И отец-настоятель простит, и Господь Бог стерпит. А в городе все такие строгие. Сейчас выговор, взыскание, да в формуляр запишут, и еще на Страшном Суде зачтут. А тут в формуляр не пишут, так, может, и на Страшном Суде не вспомнят. Где уж!—там и без этого будет много работы.

И когда ему сообщили о третейском суде по поводу жареных поросят и о том, что он выбран супер-арбитром, то он, несмотря на свой шестипудовый вес, прямо-таки подпрыгнул от веселости.

— Вот будет потеха, ей-ей! Двух поросят надлежит съесть. А сколько же при этом надо выпить!..

И когда в страстную субботу он читал на клиросе, то мысли о предстоящем суде порядочно-таки мешали ему читать, как следует. Он иное слово повторял не к месту, а другое пропускал, и старый настоятель, который, в сущности, любил его за веселый и беззлобный нрав, не особенно одобрительно посматривал на него из алтаря. Наступили праздники. Первый и второй день никоим образом нельзя было использовать для заседаний третейскаго суда, так как супер-арбитр с утра до вечера вместе с настоятелем обходили дома прихожан с праздничными песнопениями, собирая в тянувшийся за ними воз всякаго рода съедобную добычу. Благодаря этому, дьяк Евлампий к вечеру оставался без ног и не был пригоден к исполнению столь ответственной обязанности.

Между тем в обоих домах, у Оглоблина и у писаря Мармидонтова, готовились. Жены того и другого, с одной стороны— Матрена Григорьевна, а с другой—Анна Панкратьевна, обе были женщины трезвые и хозяйственные и терпеть не могли, когда их мужья предавались вину.

Но дело шло о празднике, когда уж так самим Богом устроено, что без вина никак не обойдешься, а кроме того— и это самое главное—был затронут вопрос хозяйскаго самолюбия.

Почтенные дамы были между собой в самых наилучших отношениях, постоянно ходили друг к дружке в гости и сплетничали насчет остальных дам, в то время, как все остальные дамы тоже сплетничали на их счет.

Они также делили разные хозяйственные секреты, так что Анна Панкратьевна, например, знавшая прекрасный способ заготовлять на зиму шинкованную капусту так, что она до самой осени сохраняла всю свою свежесть, без малейшаго умолчания сообщила этот секрет Матрене Григорьевне, а жена приказчика, умевшая выпекать куличи по особому рецепту, открыла тайну этого рецепта жене писаря Мармидонтова.

То же самое, по всей вероятности, произошло бы и с поросячьей начинкой и с искусством зажарить поросенка до румяности. Но спор, возникший между мужьями, поставил между дамами в этом отношении как бы стену. Обо всем они свободно говорили, открывая друг дружке свои несложные души. Но как только речь касалась поросят, обе тотчас замолкали. И это понятно, так как у каждой был на этот счет свой секрет. В то время, как жена писаря знала секрет о румяности, Матрена Егоровна умела составлять совершенно особенную начинку. Каждой хотелось поддержать репутацию своего дома, своего кухоннаго искусства.

Разумеется, это было глупо, что их мужья вздумали состязаться в поросятах, и обе они осуждали за это своих мужей. Это было не серьезно для мужчин, занимавших почтенное положение в обществе. Но раз уже это так случилось, каждая считала своим долгом блеснуть и заткнуть за пояс приятельницу.

И они готовились к мирному состязанию.

Встретив Оглоблина в первый день праздника на улице, дьяк Евлампий сказал ему:

— Смотри же, Оглобля, на третий день у тебя будем делать первое заседание. Скажи Матрене Егоровне, чтобы уж постаралась. Да и сам хорошей выпивки приготовь, потому суд будет сурьезный... А у Мармидонта мы уже на четвертый день позаседаем. Так решено. Закон, значит, такой!

Это, разумеется, он сам и решил, и все приняли это решение с удовольствием. Конечно, и в первые два дня люди ходили друг к другу в гости, ели и пили власть. Но им недоставало веселаго дьяка Евлампия, который обладал какой-то особенной, Богом дарованной ему, способностью распространять вокруг себя беззаботную веселость.

После этого Оглоблин пригласил всех знакомых к себе в гости на третий день праздника.

III.

Заседание происходило в горнице—чистой комнате, которая и была предназначена для приема гостей.

Часов в семь вечера, когда в церкви отошла вечерня, начали собираться гости. Тут было человек двадцать, мужчин и дам, все народ трудовой, круглый год добывавший для своих семейств пропитание,—приказчики, конторщики из экономии, служащие из канцелярии земскаго начальника, волостной старшина,—все люди скромные, молчаливые, предпочитавшие слушать. Руководящими лицами были—писарь, умевший говорить много и запутанно, и дьяк Евлампий, говоривший нескладно, но обладавший даром веселить общество.

Сперва пили чай и вели чинные беседы. Настроение только чуть-чуть приподымалось вишневкой, которую пили дамы, и ромом, который мужчины наливали в чай. Но часов в девять засуетилась Матрена Григорьевна—молодая, рослая бабенка, совершенно подстать своему мужу, энергичная хозяйка, все делавшая сама, без всякой прислуги. На столе появились тарелки, вилки, ножи, стаканчики, вино, водка и множество закусок большею частью домашняго соления. Выпивали и закусывали.

Но вот на большом противне, том самом, на котором он был изжарен, появился на столе поросенок.

— А,—воскликнул дьяк Евлампий:—вот и подсудимый! Но какой же он молодчина, просто даже и не знаешь, с какого конца он лучше. Ну, господа судьи, давайте судить.

Поросенок действительно имел в высшей степени привлекательный вид. Ростом своим и дородностью он напоминал своих хозяев. Кожа у него была розовато-прозрачная, а бока, очевидно, набитые той самой таинственной начинкой, которою гордилась Матрена Егоровна, так и манили разрезать их и заглянуть, что такое в них заключается.

Дьяк Евлампий пододвинул к себе поросенка, взял острый нож и опытной рукой начал разрезать его. Можно было подивиться его искусству необыкновенно аккуратно, даже с каким-то изяществом, отделять от туловища голову и ноги и проводить грань между ребрышками, и при этом так деликатно, что все оставалось на своих местах, и поросенок, уже разрезанный на множество частей, для глаз производил впечатление цельнаго и нетронутаго.

— Ну, — сказал дьяк Евлампий:—теперь, Господи, благослови, начинается суд! А кто же секретарь? Почтеннейший Мармидонт, это твоя обязанность!

— Э, нет,—сказал Мармидонтов:—я в роде как бы тяжущаяся сторона.

— Да что же, что тяжущаяся? Ты будешь ведь водку наливать, вот и все; ведь водка на всем свете одинаковая—казенная.

— А это правда. Водку, это я могу

И Мармидонтов в качестве секретаря принялся усердно наливать всем в рюмки водку.

— Начнем, стало-быть, с поверхности, а потом перейдем и к внутреннему содержанию. А ну, какова голова? Христос воскрес! — прибавил дьяк Евлампий, подняв рюмку над самым поросенком и опрокидывая ее в рот.

Все сделали то же самое, а затем начали брать с блюда поросенка и закусывать. Себе Евлампий действительно положил нечто от головы. Бухгалтер и Мерлушкин тоже взяли себе каждый но уху.

— Ну, что ж,—промолвил дьяк Евлампий.—Видно, что голова по свиньячему была умная. А вот посмотрим, каковы ножки. Эй, секретарь, действуй!

Мармидонтов усердно исполнял свои секретарския обязанности, наливая в рюмки водку. Дамы, впрочем, скоро отстали и начали придерживаться белаго кислаго бессарабскаго вина.

От ножек был сделан переход к ребрам, потом к начинке, рюмки наполнялись с заметной учащенностью, а язык дьяка Евлампия двигался все свободнее. Начинка была жирная, сочная и действительно необыкновенно вкусная, благодаря чему требовалось особенно обильное возлияние.

— А вы, судьи, — говорил дьяк Евлампий, обращаясь к сидевшим по обе стороны его бухгалтеру и письмоводителю Мерлушкину:—кушайте с размышлением, потому приговор от нас потребуется.

Но судьи оба смотрели уже посоловевшими глазами. Головы их не отличались такой выносливостью, как у дьяка Евлампия и у писаря.

Поросенок был съеден до тла, и тогда перешли к другим яствам, которых на столе было изобилие.

— Одно скажу,—говорил дьяк Евлампий:—начинка действительно несравненная, и порося вообще предостойное, а только, само собою разумеется, ничего неизвестно. Может-быть, у Мармидонта будет еще лучше. Дары Господни неисчислимы. Вот Матрене Григорьевне дан один дар, а Анне Панкратьевне, может, другой и еще превыше... Ведь вот вам, господа, хорошо,—говорил он, обращаясь к гостям:—вы себе выпиваете и закусываете, а потом домой пойдете, спать завалитесь и, может, будете видеть сладостные сны. А нам, судьям, надобно думать да думать. Вон, примерно, Мерлушкин уже и теперь задумался... Вы полагаете, он спит? Э, нет, как бы не так! Это он думает.

А Мерлушкин не только спал, а даже слегка всхрапывал.

Да и вообще удовольствия, какия могли предоставить своим гостям Оглоблины, были исчерпаны, и время заходило уже за полночь. Пора было и расходиться.

— А завтра, господа, все к нам пожалуйте, — заявил Мармидонтов гостям, когда они прощались с хозяевами.

На другой день была пирушка у Мармидонтова. Он жил при волостном правлении.

Большая хата сенями разделялась на две части. Справа было волостное правление, где стояли стол со скамейками по стенам и шкап с бумагами. Но левую сторону сеней была комната, в которой жил писарь со своей женой. А в самых сенях, вглубине, был еще темный закоулок, который назывался „холодная“ и в некотором роде играл роль места заключения для пьяных и буянов. В случаях крайней необходимости им связывали руки и ноги и отправляли в „холодную“, и здесь они проводили время впредь до вытрезвления.

Но по праздникам, когда у них бывали гости, они вступали во владение волостным правлением. Правда, действие это было самовольное и даже воспрещенное законом, но в селе никто особенно не заботился об исполнении законов, и писарь издавна смотрел на это, как на свое право. Да и, в сущности, никому это не мешало, так как по праздникам в волостном правлении никаких служебных действий не полагалось.

Туда переносились стулья, стол, за которым по будням происходили заседания сельскаго суда и чинились сельский суд и расправа, накрывался белой скатертью, появлялась посуда, бутылки, съестные блюда, и комната принимала жилой вид, и висевшие на стенах портреты важных особ, привыкшие по будням выслушивать разговоры о неплатимых податях и недоимках, о буйстве, разбое и воровстве, о найденных где-нибудь в поле мертвых телах, благосклонно смотрели на весело пирующих.

Гости собрались к Мармидонтову в обычный час. Здоровые желудки их, очевидно, успели преисправно переварить принятые вчера у Оглоблина обильную пищу и питье, и лица у всех были свежия, а глаза выражали полную готовность воспринимать вновь.

Ход событий был совершенно тот же, что и вчера. На этот счет давно уже был выработан и раз навсегда установлен определенный порядок. Хозяева предлагали, гости слегка отказывались, потом пили и ели.

Разница была лишь та, что секретарем на этот раз был назначен Оглоблин, так как Мармидонтов был хозяин. Но Оглоблин столь же исправно, как и вчерашний секретарь, наливал водку и не допустил в этом отношении ни малейшаго упущения.

Несколько иной вид являл и поросенок, который был подан к столу. По размерам он нисколько не уступал вчерашнему. Повидимому, это были сверстники. Но бока его не были столь толсты, и вообще видно было, что начинке его не придавалось первенствующаго значения.

Но зато цвет его кожи был действительно необыкновенен. Весь, от маковки до хвоста, он был одинаковаго, густо румянаго цвета, и когда после совершения всех обрядностей принялись есть его, и кожица его попадала в рот, то хрустела на зубах, как нежнейший хрящ.

Выпивали столь же исправно по поводу каждаго кусочка, при чем дьяк Евлампий говорил, а все остальные слушали, и иногда только Мармидонтов вставлял свои замечания. Вообще суд, видимо, весь сосредоточился на личности супер-арбитра, так как бухгалтер и Мерлушкин только ели и пили, но упорно молчали.

— Ведь вот удивительное дело, — говорил дьяк Евлампий, дожевывая уже третий кусок поросячьяго бока и обильно поливая его водкой:—как мудро устроен свет. Из одного и того же предмета человек извлекает многия удовольствия. Вот вчерашняго дня мы пировали у Оглобли, а нынче пируем у Мармидонта, и там и здесь вкушаем поросенка. И, может-быть, еще три дня тому назад оба они—то-есть не Оглобля с Мармидонтом, а поросята, — вместе гуляли по полям и из одного корыта пили пойло, может-быть, они были закадычными друзьями, и одинаковые у них были мысли, а посмотрите, сколь они различаются между собой! Превосходен был вчерашний, но великолепен и сегодняшний, и в то же время сегодняшний не походит на вчерашняго. Глядишь на Божий свет и прямо-таки не можешь не воскликнуть от восхищения: дивны дела Твоя, Господи, ей-ей!

Когда же поросенок был съеден, прежде чем перейти к другим яствам, ожидавшим очереди, дьяк Евлампий поднялся и, напустив на себя важную торжественность, отчего его толстое, добродушное лицо сделалось еще смешнее, чем создал его Бог, откашлялся и провозгласил своим могучим сочным басом:

— Приговор! Вся публика оправилась, выпрямилась и насторожилась так, как-будто и в самом деле ожидала что-нибудь серьезное и важное. Все лица повернулись к дьяку Евлампию, а он и сам, видимо, делал большое усилие, чтобы не разсмеяться, но выдерживал довольно исправно.

— Принимая во внимание,—первое: что, как человек, сотворенный по образу и подобию Божию, состоит из тела и души, так и порося должна быть обязательно составлена из мяса и начинки, и как никаким человеческим воображением невозможно представить, чтобы человек жил без души, так и порося не может быть подаваема на стол без начинки...

Он на минуту остановился, протянул свою руку с пустой рюмкой по направлению к секретарю Оглобле, тот моментально налил ему водки, он залпом опрокинул ее в свое горло и продолжал:

— Второе: подобно тому, как человеку надлежит, питая тело свое и содержа его в чистоте и здоровье, и душу свою совершенствовать добродетельными поступками, так и в поросячьем деле совершенство начинки должно быть сопрягаемо с добрыми качествами прочих органов, а особливо—именуемой шкурки, а посему приговорили: просить досточтимую вчерашнюю хозяйку нашу, Матрену Григорьевну, и сегодняшнюю нашу архи-триклиншу, достоуважаемую Анну Панкратьевну, доверчиво и

ничего не умалчивая, открыть друг дружке тайну, первая— превосходнаго изготовления начинки, а вторая—великолепнаго поджарения шкурки до румяности, дабы на будущее время мы имели возможность, будучи в гостях и у Оглобли и у Мармидонта, вкушать равномерно совершенных поросят со стороны как начинки, так и прочих органов. А по случаю сего суждения и приговора обязаны мы выпить трижды за здоровье Оглобли и Мармидонта и их любезнейших супруг! И выпили трижды.

А так как хитроумный приговор, сочиненный дьяком Евлампием, доставил удовольствие всем, а в особенности Оглобле и Мармидонту и их супругам, то сейчас же стали пить за здоровье дьяка Евлампия, затем нужно было выпить и за других судей, которые вкушали обоих поросят столь же добросовестно, как и супер-арбитр.

Потом начали пить за каждаго из гостей поголовно и напились до положения риз.


Niva-1911-15-cover.png

Содержание №15 1911г.: ТЕКСТЪ. Третейский суд. Разсказ И. Потапенко.—Пасхальная ночь. Стихотворение Н. Шульговскаго. — Про свят день. Исторический разсказ Г. Т. Северцева-Полилова.—Мироносицы. Стихотворение К. Фофанова.— Золотые Ворота. Іерусалимская легенда Сельмы Лагерлеф.— Разложение Турции.—Под звездным флагом (Политическое обозрение).—К рисункам.—Хозе Рауль Капабланка-и-Граупера.—Жемчужные деньги.—Объявления.

РИСУНКИ. От Светлой заутрени. — Воскресение Христово. — Воскресение Христово. — Раздача милостыни в Святую ночь в старой Руси. — Гастроном. — Пасхальная заутреня.— Накануне Пасхи.—Новый председатель Государственной Думы М. В. Родзянко.—Храм в память 300-летия царствования Дома Романовых. — Хозе Рауль Капабланка-и-Граупера. — Жемчужные деньги в Сиаме (4 рисунка).

г. XLII. Выдан: 2 апреля 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.