Франц Лист 1911 №43

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск


Франц Лист.

(К столетию дня рождения 9 (22) октября 1911 года).

Очерк А. Коптяева.

(Окончание).

Начало в №42, 1911 г.

К этюдной группе принадлежат: двенадцать этюдов (op. 1, 1826 г.) и „Большие этюды по капризам Паганини“. Это — великолепное техническое „profession de foi“ Листа: все то, что говорилось уже к характеристике его „расширеннаго рояля“, имеется здесь, хотя бы не в полном виде. Широкий, раскидистый пассаж и стремление одухотворить технику известной идеей являются их характеристикой.

Наконец к последней группе я отнесу нежные „Apparitions“ в шопеновском духе, бурную „фантастическую сонату по Данте“, где слышатся указания на будущий стиль Листа, „Harmonies poétiques et religieuses“ и два тома „Années de Pelerinage“. Все эти пьесы имеют известную программу настроения. Последнее я подчеркиваю, ибо даже в своих пьесах, посвященных Швейцарии и Италии, Лист ограничивается большей частью заголовком,—нет детальных указаний программы, которые ему всегда претили. А если программа появляется, то передается не поле или дерево, не соха или крестьянин, но общее впечатление от природы. Сделаю маленькое исключение в пользу „Au bord d'une source“: журчание ручейка — вот идея этой пьески. Но отправимтесь, напр., в листовскую „долину Обермана“, где не описываются горы или растительность, а выражено лишь настроение швейцарскаго поэта-пессимиста.


Кстати: c-dur-ное место этой пьесы говорит нам, что Лист еще раньше Вагнера давал эфирные гармонии...

VI.

Маленький, уютный, но и незначительный по красоте Веймар становится местопребыванием Листа в период 1847—1859 годов. В 1909 году я прожил несколько недель в этом старом приюте Гёте, Шиллера, Ницше и Листа и не согласился с его названием „приюта муз“. Да, — город замечательных людей, но уж никак не муз. Совершенное отсутствие фабрик и удивительная тишина, царящая в древнем парке, делают его приятным местопребыванием для отставных тайных советников и ученых, но красоты в этом небольшом городке мало, его расположение — самое простое; просты, незатейливы, нехудожественны и Альтенбург с Hofgärtnerei, где попеременно жил Лист. Мне кажется, в этот простенький и тихонький Веймар удалялись замечательные люди потому, что здесь, без особаго влияния незатейливой обстановки, они могли более углубиться в блестящия воспоминания своей прежней жизни, а с другой стороны—развить, не стесняемые чьим-либо влиянием, более глубокия стороны своего „я“.

В связи со всем этим, привязанность Листа к Веймару обусловилась главной идеей его жизни: „соединением музыки с поэзией“. Для ее осуществления он мог поселиться только в Веймаре, где каждый камень говорил о жизни двух величайших поэтов Германии. С другой стороны, тут не было консерватории и связанной с нею рутины: обширное поле для всяких новшевств открывалось здесь тем легче, что герцог Карл-Александр и герцогиня Мария Павловна были достаточно просвещены, чтобы принять любые реформы, любили и искусство, одного из величайших представителей котораго усматривали в Листе.

Была еще одна причина, которая прибавилась к предыдущим: желание спасти в этом тихом местечке любимую княгиню Витгенштейн от преследований ее мужа и общества, тем более, что герцогиня Мария Павловна благоволила к ней.

Идея веймарскаго периода находит яркое выражение в письме Листа от 16 ноября 1860 года к неизвестной: „В Веймаре меня удержала в течение двенадцати лет великая идея: обновление музыки посредством ее более интимнаго союза с поэзией; я чувствовал необходимость более свободнаго развития и, так сказать, более подходящаго к нашему времени. Идея уже затеплилась, несмотря на встреченную оппозицию. Что бы там ни было, она восторжествует, так как составляет интегральную часть справедливых идей нашей эпохи, и утешением мне служит, что я был ей предан сознательно и без заинтересованности. Захоти я с поселения моего здесь в 1848 году пристроиться к „мертвой музыкальной партии“, привить себе ее ложь и предразсудки—мне было бы очень легко это сделать в виду моих прежних связей с старыми столпами „того берега“. Я, конечно, выиграл бы в репутации и в различных удобствах... Охотно простили бы мне грешки молодости и спели бы гимн поборнику добрых и святых традиций от Палестрины до Мендельсона. Но такой не должна была быть моя судьба: моя убежденность была слишком искренной, моя вера в настоящее и в будущее искусство слишком пылкой, чтобы я отдался мертвым формулам наших лжеклассиков, кричащих, что искусство гибнет или что оно уже погибло. Волны духа не похожи на морския: им нельзя сказать „вы пойдете до сих пор, но не дальше“; совершенно наоборот: „дух веет там, где он хочет“, — и искусство этого века должно сказать свое слово, как это было суждено предыдущим векам, —и оно его непременно скажет“.

В каких же произведениях выразилась основная листовская идея: обновление музыки через сближение с поэзией? В симфонических поэмах.

Лист был большим поклонником великих классиков, но вовсе не находил, что ими исчерпывается развитие музыки, и что, кроме них, существуют лишь эпигоны. Напротив, для искусства открылись, по его мнению, новые пути, совершенно не известные Моцарту и Гайдну. Нашлись именно смельчаки, утверждающие, что музыкант может вдохновляться внемузыкальными идеями: живописью, поэзией, скульптурой, самою жизнью. Великая мысль о програмной музыке уже родилась раньше. Если я назову Листа ее основателем, то сделаю это со следующей оговоркой: сама идея не нова, но то применение, которое дал ей Лист, совершенно ново. Дело в том, что еще Бетховен сознавал необходимость программы, но только самой общей: все его указания ограничиваются поэтическими названиями частей симфонии или сонаты. Возьмите для примера „Сходку крестьян“, „Бурю“ и „Сцену у ручья“ в Пасторальной симфонии, и „Прощание“, „Тоску по разлуке“ и „Радостную встречу“ в фортепианной сонате „Es-dur“. Никогда Бетховену не приходило в голову дать в музыке описание подробностей пейзажа и т. д. Этим занялся сумасбродный, но талантливый Берлиоз, поразивший Европу двадцатых годов своей „фантастической симфонией“. Здесь реализм музыкальной живописи царит уже полновластно: достаточно прислушаться к „Сцене в полях“, где обрисованы пастух, гроза и мечтатель со своей вечной мыслью о возлюбленной. Изображение грома — почти лабораторное, и слушатель остается более под впечатлением громовых литавр, чем идеи пьесы.

На совсем другую точку зрения становится Лист в своих „Symphonische Dichtungen“, являясь здесь настоящим последователем Бетховена. Правда, он идет дальше его и увлекается не одним заголовком, но целой поэтической программой; однако он любит передавать лишь свои настроения от стихотворений Ламартина (,,Прелюдии“), Гюго („То, что слышно в горах“ и ,,Мазепа“), Шиллера (,,Идеалы“), драм Шекспира (,,Гамлет“), Гердера (,,Прометей“), народных легенд („Тассо“, ,,Орфей“), картин Каульбаха („Битва Гуннов“), личных переживаний („Festklänge“, „Heroide funèbre“, ,,Венгрия“).

Итак, „настроение вместо музыкальной живописи“—вот что прежде всего отличает Листа от Берлиоза. Эта разница и раскалывает развитие програмной музыки на два направления... Лист глубже Берлиоза понял сущность музыки; его идея настроения пустила пышные ростки: почти все выдающиеся композиторы последовали за ней (Чайковский, Р. Штраус и др.). Сам же Лист при истолковании „Орфея“ выражает лишь общее настроение очарования, производимаго музыкой, а не передает подробности легенды; в „Мазепе“ не рисует истории гетмана, а дает психологический портрет „сильной личности“ и т. д.

Другая разница между Листом и Берлиозом — та, что первый—представитель монотематизма, второй—политематизма. Лист воплощает свое общее настроение в одной, наиболее характерной, теме; Берлиоз разбрасывается на несколько тем, которые играют у него роль лейтмотивов для обрисовки нескольких лиц, нескольких положений. Поэтому он индивидуализирует инструменты, усматривая в кларнете, английском рожке, фаготе и т. д. — известный поэтический символ. Лист вовсе не думает о такой индивидуализации, давая тем не менее пышную, блестящую инструментовку без тех „cris de Paris“, которыми богат Берлиоз.

Скажу еще, что лучшими поэмами юбиляра считаются: „Орфей“, „Прелюдии“, „Мазепа“, „Tacco“, „То, что слышно в горах“.

Едва ли существует более содержательная статья о поэмах Листа, чем написанная Вагнером (находится в 5-м томе его „Gesammelte Schriften“). Справедливо говорит великий маэстро, что еще Бетховен мучился несоответствием старинных форм увертюры и симфонии с драматическими и поэтическими намерениями композитора: повторение первой части в увертюре „Леонора“, требуемое формой, противоречит ее драматической идее. „Увертюра и симфония“ произошли от старинных форм танца, которые до сих пор слышатся в их построении: здесь более господствует смена периодов и частей, чем драматическое развитие. Но неужели идея „Прометея“, „Тассо“, „Гамлета“, которых Лист выбрал героями своих симфонических поэм, может менее вдохновить композитора, чем простой танец? Конечно, нет, и, конечно, прав Лист, создавший новые разнообразные формы для драматической передачи своих настроений, не вяжущихся с более мелкими и антидраматичными симфоническими формами танца. Лист, следовательно, создал такия поэтико-музыкальные формы, на которые не отваживался даже Бетховен. Но потребность в них носилась в воздухе.

Я не встречал еще ни в одной листовской биографии выяснения вопроса, почему композитор на ряду с симфоническими поэмами написал две симфонии. Кажущаяся аномалия станет ясной, если сказат, что здесь название симфонии является вынужденным: Лист просто не знал, как иначе назвать свои трехчастные звуковые поэмы, тогда как для одночастных он удачно нашел определение: симфоническая поэма. Название симфония не оправдывается у Листа даже историческими традициями, ибо классическия симфонии имеют четыре части, тогда как в листовских—„Фаусте“ и „Divina Comedia“—по три части. Трехчастность здесь не произвольная, но строго мотивированная поэтической концепцией. Идею гётевскаго „Фауста“ Лист воплощает именно в трех образах: Фауст, Гретхен, Мефистофель; идею дантовской комедии тоже в трех: Ад, Чистилище, Рай. Итак, листовския симфонии, очень богатые музыкальными образами и разработкой, являются, в сущности, скрытыми симфоническими поэмами.

VII.

Композиторская деятельность еще далеко не исчерпывала труды Листа в Веймаре: он был администратором театра, дирижером и профессором собиравшейся со всех концов света молодежи. Он настоящий реформатор веймарскаго театра, репертуар котораго совершенно переменился: остались классики, как Моцарт и Глюк, но значительная часть спектаклей отведена Листом современности. Авторы прогрессивнаго направления (Вагнер, Корнелиус, Шуман, Берлиоз и др.) нашли теперь приют на веймарской сцене, все более и более стекалось иногородней публики в „город Гёте“, и в несколько лет он стал музыкальным центром всей Германии.

Особенное внимание уделено Листом своему великому другу Вагнеру: поставлены „Тангейзер“, „Лоэнгрин“ и „Моряк-скиталец“. Лист устраивал вагнеровские циклы, придавая им особую торжественность. Предполагалось этим вызвать поворот в общественном мнении: публика приучалась смотреть на искусство, как на что-то праздничное и высокое. Казалось, великий венгр предвкушал тем самым идею Байрейта—вагнеровских „торжественных представлений“ на байрейтском холме.

Еще в другом отношении напомнил он своими проектами байрейтскаго реформатора: Лист мечтал именно о создании „гётевскаго фонда“ в Веймаре для устройства состязаний во всех областях искусства в роде дельфийских в Греции. В его соответствующей статье, поданной на разсмотрение герцога, говорится об устройстве музея для хранения премированных картин, статуй, книг и нот. Лист мечтал о Пантеоне искусств в вагнеровском духе, но встретил оппозицию как раз со стороны Вагнера, потребовавшаго единаго искусства, а не выставки различных искусств.

Такая энергичная деятельность сгруппировала вокруг реформатора массу прогрессивных композиторов и виртуозов. Назову: Бюлова, Корнелиуса, Раффа, Таузига, Сметану, Дрезеке, Фолкмана, Бренделя и др. Все они образовали под его главенством так называемую „новую немецкую школу“, на которую вскоре посыпались всевозможные обвинения обскурантов.

„Тем самым, что вы исполнили мою оперу, вы сделали меня человеком!“—писал Листу Корнелиус. „Все то, что вы говорите мне относительно моих „этюдов“, мне льстит более, чем одобрение целаго мира! Когда я оканчиваю какую-нибудь пьесу, я спрашиваю себя, что подумаете вы и будете ли вы довольны!“ — писал ему другой ученик—рано похищенный смертью К. Таузиг.

И вся эта восторженная ученическая банда была связана одной общей идеей, одним общим настроением: мотив „Моряка-скитальца“ был нашим лозунгом в безлунные ночи; королевская фанфара из „Лоэнгрина“ являлась нашим „последним“ напутствием при прощании с Листом!“ — писал Корнелиус.

Ученики Листа представляли собою дружескую семью, с которой маэстро обращался совсем запросто, по-товарищески. Однажды в Альтенбург, где он жил, понаехало много музыкантов; их было так много, что наконец не хватило кроватей. Тогда в большой зале флигеля положили на пол солому, и здесь устроился на ночлег сам Лист со своими учениками. Было весело и шумно; позабыли о сне; Лист стал напевать пиччикато басов из своего „Фауста“; не успел он окончить, как ученики, сложив свои руки воронками, изобразили следующия за этим валторны... Старый маэстро пришел в восторг и просил повторения; за такими-то шутками производился общий туалет...

Изредка случалось, что Лист не мог сразу исполнить труднаго пассажа, который блестяще выходил у ученика. Напр., капризный Таузиг изобрел особенное хроматическое глиссандо обеими руками, оканчивающееся на верхних клавишах рояля пронзительным „бипп!“ Лист попробовал, но у него все не выходило... Наконец после тщетных попыток он обратился к виновнику этой задержки: „Как ты делаешь это, милый?“ Таузиг показал снова, и наконец великому виртуозу удалось повторить хитрую штучку своего ученика.

Воскресные „matinées“ у Листа пользовались громкой славой; здесь очень часто исполнялись его оперные фантазии. Композитор Вестгеймер, учившийся у Листа, спросил однажды, почему маэстро пишет такия пьесы; последовал ответ: „Да, мой милый, пиши я только симфонии „Фауст“ и „Данте“, я уже не мог бы предложить моим друзьям форелей с шампанским во льду!“

Оппозиция, разгоревшаяся по поводу постановки „Лоэнгрина“, и скандал, учиненный защитниками старины во время перваго представления „Багдадскаго цырюльника“ Корнелиуса переполнили чашу терпения Листа, и он подал в отставку. Давно он замечал, что новое искусство имело приверженцев главным образом среди приезжих в Веймар, а сами веймарцы устраивали ему оппозицию.

Но он все еще не сдавался, и лишь перемена позиции двора, не противодействовавшаго интригам против композитора, решила отъезд Листа из Веймара: „Дворы любят великих людей, — говорил он, посмеиваясь: — лишь под условием, чтоб они перестали быть великими“.

Сознание, что прогресс искусства не чувствуется толпою, повергло Листа в глубокую меланхолию. „Я ничего не могу говорить и ничего слышать,—писал он:—молитва одна облегчает меня в редкие моменты, но, увы, я не могу более молиться, хотя чувствую потребность в этом. Дай мне Бог перенести этот нравственный кризис, и пусть свет Его сострадания блеснет мне в эту тьму!“

Под влиянием подобнаго отчаянья создается завещание, где Лист трогательно вспоминает о княгине Витгенштейн, своей матери, кузене Эдуарде, Р. Вагнере... Всем им предлагается участвовать в разделе листовскаго имущестра.

Значительную роль в этом нравственном кризисе играла кн. Витгенштейн, счастливо прожившая с Листом двенадцать лет веймарскаго периода. Эта была женщина (полурусскаго, полупольскаго происхождения) очень умная, весьма образованная, обладавшая большой нравственной выдержкой. Она приобщпла Листа к прогрессу литературы и науки и вместе с тем первая придала большое значение его композиторскому таланту, который начала холить и беречь. Зная безпокойную натуру венгерскаго музыканта, она запирала его в Альтенбурге, чтобы задуманный труд мог быть окончен. Иногда она указывала ему даже поэтическия темы для композиции (симфония Данте). Здесь уже сказалась ее приверженность к церковному средневековому мистицизму, воплощенному Данте в великолепные строфы. Отсюда один шаг к экстатической религиозности. которой она все более предавалась; теперешней ее мечтою стало: покинуть Веймар и склонить Листа принят аббатство в Риме. Для принятия Листом аббатства было много причин: помимо чисто-религиозной, была и чисто-человеческая—желание княгини сберечь для себя неравнодушнаго к женщинам Листа, котораго должна была остепенить ряса аббата. Княгиня уже давно хотела соединиться с Листом законным браком, но русския власти и католическая церковь ставили этому безчисленные преграды; желание на месте, в Риме скорее добиться этого брака, тоже способствовало переезду в Вечный Город, не говоря уже о том, что чопорная буржуазия Веймара стала относиться свысока к княгине, бывшей в свободной связи с великим виртуозом. Последним поводом к переезду было желание княгини приобщить Листа к центру католицизма и побудить его к религиозному творчеству.

VIII.

Основав в 1859 году „Всеобщий немецкий музыкальный союз“ для съездов прогрессивных музыкантов и пропаганды новой музыки, Лист мечтает о переезде в Рим который и последовал в 1861 году (1861—69г.г). Наступает третий, последний период его деятельности, когда он делит свое местопребывание между Римом, где хочет привить католической музыке новые принципы, Пештом, где выбирается директором консерватории, и Веймаром, куда попрежнему притягивает время от времени учеников со всего света.

Главное значение этого периода—в работе над церковной музыкой: Лист пишет несколько месс (лучшая—Гранская—была написана еще в 1855 году), много псалмов, оратории „Св. Елисавета“, „Христос“, „Св. Станислав“ и т. д. Если просмотреть эти грандиозные произведения, приходишь к заключению, что здесь вводятся в церковную музыку забытые принципы Палестрины (XVI век): простота и красота гармонии, не загроможденной контрапунктом. Правда, Лист доводит выразительность этого аккордоваго письма до „nec plus ultra“, но основа остается палестриновская. Баха Лист очень ценил, но его строгий полифонический облик противоречил его страстной натуре: протестантизм, гениальным выразителем котораго явился Бах, был вообще чужд этому настоящему католику, любившему яркия прикрасы своей религии.

По своим принципам Лист примыкал к нюрнбергскому крылу католицизма, задумавшему реставрацию стараго на новых началах: „Что касается моей мессы,—говорит Лист:—то она такой набожности и такой веры, которые несовместимы с нашими музыкальными привычками!“—„Создание новой религиозной музыки необходимо, — читаем у него в отрывке одной статьи,— ее можно будет окрестить гуманитарной, торжественной, сильной и эффектной; она должна соединить в колоссальных размерах театр и церковь, она в одно и то же время драматична и свята, роскошна и проста, торжественна и стихийна, ясна и искренна“.

Театральность, некоторая поза и взвинченный драматизм действительно характерны для церковнаго Листа; иногда они затемняют в глазах толпы настоящия его достоинства: необыкновенно красивые гармонии и выразительность. И это мы замечаем даже в лучших произведениях Листа: „Св. Елисавете“ и „Гранской мессе“, хотя их грандиозный порыв всегда увлекает вас. В своих мессах венгерский музыкант еще более порывает с традиционными формами мессы, чем это удалось сделать Бетховену (Missa solemnis)! „Крик сердца“—вот что они представляют из себя; когда говорится о них в письмах Листа, то читаем: „Я более ее вымолил, чем сочинил!“ (Гранская месса 1855 г.) или: „некоторые места здесь омочены кровавыми слезами,—я сам воспел себя в них!“ (13-й псалм). В своих ораториях Лист счастливо примирил генделевский эпос с завоеваниями своих симфонических поэм и музыкальных драм Вагнера: нет замкнутых форм, а преобладает вагнеровский свободный диалог. Это разнообразится возвращениями к старым григорианским напевам, которые передаются или совсем точно, или же под современным колоритом. Завоеванием новой листовской оратории являются оркестровые нумера (марш крестоносцев в ,,Елисавете“), почти не встречавшиеся у Генделя.

Самые энергичные хлопоты кн. Витгенштейн о разрешении брака с Листом не привели ни к чему, и уже данное папой обещание было взято назад под влиянием происков родственников княгини. Но вот умирает в 1864 году ее муж; казалось теперь, что при полной свободе желанный брак не заставит себя ждать... Но Лист и княгиня были сломлены безконечными ожиданиями; к тому же, их привычки, вкусы и мнения все более расходились, чтоб был возможен счастливый брак: Лист не хотел итти за княгиней туда, где начиналось уже ханжество. Результат: брак не состоялся.

Ряса аббата украсила Листа в 1865 году; накануне еще он дал последний свой светский концерт в палаццо Барберини, где играл Вебера и Шуберта... Остротам не было конца: смеялись, что за Рио попо (Пий IX) войдет в Ватикан Pio-nino (пианино—Лист). Лист питал сначала большия надежды на осуществление своих реформ в католической музыке; особенно подбодрило реформатора посещение его виллы в 1863 году самим папою, пожелавшим услыхать его сочинения, и слова последняго: „Такою музыкою можно исправлять преступников!“ Но рутинерство кардиналов сказалось скоро—и Лист уезжал из Рима с такой же пустотою в сердце, как некогда из Веймара: и тут и там его не поняли...

IX.

Лист опять в Веймаре, на этот раз не в Альтенбурге, а в „Hofgärtnerei“—в неболыном домике садовника при входе в парк. Я посетил домик Листа в 1909 году и должен сказать, что более скромнаго помешения трудно себе и представить. В этот период Лист уже не имеет никакого касательства к веймарскому театру и музыкальной администрации. Живет он своею, обособленною от городка, жизнью... За это время профессор вытесняет в нем композитора, творящаго теперь очень скудно.

Какой же это был профессор в кругу своей молодежи? Вокруг Листа всегда группировалось от 40 до 59 учеников; настоящих „уроков“ не было, но три раза в неделю аккуратно собирались его ученики для демонстрации своих успехов. Каждый из учащихся клал на стол ноты, которые предполагал исполнить; подходил Лист и делал выбор из этой пачки. Если встречалось его сочинение, престарелый маэстро обыкновенно спрашивал: „Кто же это играет такия глупости?“ В ответ слышалось робкое: „Я, дорогой маэстро!“ Тогда Лист хлопал говорящаго ласково по щеке: „Ну, сыграйте-ка!“

Известный Вейнгартнер, приехавший в Веймар в 1883 году, попал к Листу как раз в то время, когда маэстро жестоко пробирал какого-то юношу: „Думаете ли вы, что я тут для того, чтобы стирать ваше грязное белье?“ — и с этими словами взбешенный Лист бросил ноты на крышку рояля. Юноша моментально бросился от рояля, „как пудель, которого облили водой!“

Другой раз одна молодая, очень красивая дама играла шопеновскую балладу совсем по-дилетантски. Страшно возбужденный Лист ходил взад и вперед и бормотал: „Бимбам! Бимбам!“ Присутствующие с любопытством ждали, чем все это кончится. Когда барыня прервала свою игру, маэстро подошел к ней, положил руку, как бы благословляя, на ее локоны, поцеловал ее в лоб и добавил: „Выходите же поскорее замуж, милое дитя, и — прощайте!“

Ставенгаген, один из лучших листовских учеников, говорит про преподавание Листа: „Он очень неразсчетлив; но если почувствует к кому симпатию, то не вырывает ее из своего сердца. Те же, кого он не переносит (средние таланты), окружены адски опасным-воздухом, в котором накопляется гроза. Техника совершенно не импонирует ему; она предполагается, как нечто данное. Все его учение сводится (при незначительных технических указаниях) к разсмотрению духовной сути произведения. Сильных техников, но лиц не музыкальных он мальтретирует и отсылает в консерватории, как скверных учеников!“

Деля жизнь между Римом, Веймаром и Пештом, Лист достигает 75 лет и умирает в 1886 году в Байрейте, еще успев прослушать „Парсифаля“ и „Тристана“. Обыкновенная простуда разгорелась у него в воспаление легких.

Последние два периода его жизни отмечены массою фортепианных произведений, из которых выдаются: соната, легенды, три вальса „Мефисто“, три концерта (Es-dur, A-dur и романтический). Безчисленны транскрипции Листа: почти все оперы и драмы Вагнера представлены здесь многими нумерами. Лучшими по транскрипции я считаю: увертюру „Тангейзер“ и „Смерть Изольды от любви“. Затем идут многие романсы Шумана, Шуберта и переложения русских авторов: полонеза из „Евгения Онегина“ Чайковскаго, „Азры“ Рубинштейна, „марша Черномора“ Глинки и т. д.

К России Лист питал большую любовь, чувствуя здесь прекрасное музыкальное настоящее и еще более могучее будущее. Первый на Западе, он поддержал Бородина, Кюи, Мусоргскаго (отзыв о ,,Детской“), Корсакова („Антарь“), Балакирева, „Исламей“, который был настольною книгой для его учеников. Благодаря могучей листовской поддержке, русским композиторам открыт теперь широкий доступ на немецкия эстрады. Но и для других наций, для всего человечества сочувственно билось его полное доброты сердце. „Его доброта наказуема!“ — воскликнул один свидетель следующей сцены в Веймаре: Листа переехал однажды экипаж, но он с жалостью смотрел вслед кучеру, котораго увозили в тюрьму: „как будто бы я был с ним!“—прибавил он[1].

Я прощаюсь с одной из самых сильных и светлых личностей, каких только знала музыка. Лист принадлежал к тем, кто полон высоких новых идей и высказывает их так красиво, что, замерев от восторга, слушают эти песни все: звезды, птицы и звери, скалы и люди, много людей—все человечество.

  1. Разсказ Коз. Вагнер в: „F. Liszt, ein Gedenkblatt von seiner Tochter“ 1911. Мюнхен.
Niva-1911-43-cover.png

Содержание №43 1911г.: ТЕКСТЪ: Заколдованный круг. Повесть В. Тихонова. (Окончание). — Франц Лист. Очерк А. Коптяева. (Окончание). — Стихотворение Л. Дудина.—У Троеручицы. Разсказ X. Таешемскаго. — Проекты памятника в память 300-летия Дома Романовых. — Столетие Императорскаго Александровскаго Лицея.—Конкурс по сооружению памятника первому русскому актеру Волкову. — Безпомощность Турции и затруднения Италии (Политическое обозрение).—С. Н. Худеков.—А. К. Гермониус.—П. В. Кузнецкий.—К рисункам.—Объявления.

РИСУНКИ: Испанские цыгане.—„Искони на Руси святой“.—Тристан и Изольда.—Петр в Голландии (Амстердам, верфь Ост-Индской компании).—Монастырь.— Конкурс проектов памятника в Костроме в ознаменование 300-летия Дома Романовых (3 рисунка). — Столетие Императорскаго Александровскаго Лицея (7 рисунков и 2 портрета). — Конкурс по сооружению памятника первому русскому актеру Волкову (3 рисунка).—С. Н. Худеков.—А. К. Гермониус.—П. В. Кузнецкий.

К этому № прилагается „Полнаго собрания сочинений А. Ф. Писемскаго" кн. 35.