Часы с будильником 1911 №11

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Часы с будильником.

Разсказ из духовнаго быта.

И. Н. Потапенко.

I.


Уже со вчерашняго дня в губернском городе появилось множество духовных лиц со всеми признаками деревенскаго бытия: серые запыленные рясы, экономические сапоги из толстейшей кожи, загорелые лица, растрепавшиеся в дороге волосы.

Кто прибыл по железной дороге, кто пароходом, а более близкие к губернскому городу притащились в собственных бричках, дилижанах, таратайках, а то и просто в обыкновенных возках.

Останавливались, смотря по состоянию и вкусу, одни в гостинице, другие на постоялом дворе, а у кого были среди городского духовенства родственники —так у них.

Стоял майский благорастворенный воздух. Месяц этот для съезда был избран ради общаго удобства. Всякие полевые посевы были закончены, а хлеб на нивах еще не созрел. Деревенское духовенство, обычно занимающееся хлебопашеством, таким образом было свободно.

Съезд должен был продлиться три дня, и вопросов для его обсуждения было назначено великое множество, но все больше разные хозяйственные мелочи.

Но был один крупный, то-есть требовавший солидной ассигновки,—это вопрос о постройке в течение предстоящаго лета собственнаго здания для женскаго епархиальнаго училища. Об этой-то постройке главным образом и шли теперь разговоры среди съехавшагося духовенства.

Одни говорили, что училищу хорошо живется и в наемном здании, и что тратить полтораста тысяч на постройку в то время, как в епархиальной кассе и всего-то такая сумма еле-еле наберется,—неразумно.

Другие держались мнения, что свой дом все-таки лучше чужого.

Но все это говорилось как-то отрывочно и без достаточной убежденности. Видно было, что эти люди, в сущности, мало даже интересовались предметом, и что тот, у кого голос окажется покрепче, одним громко произнесенным словом может переубедить их.

А главное, что люди это все были несамостоятельные, зависимые и в особенности таковыми чувствовали себя здесь, в губернском городе, где, куда ни взглянешь, всюду начальство, которое одним мановением руки может обездолить человека.

Наверху сидел сам архиерей, воля котораго была законом, а пониже—разные члены консистории, назначаемые из самых именитых духовных синовников, секретарь консистории, благочинный — со всех сторон влиявшие на эту волю и ковавшие ее.

И потому духовные лица хотя в большинстве между собой высказывались за экономию, но делали это робко, вполголоса, внимательно прислушиваясь к тому, что думают и говорят там, в верхних слоях.

Среди них не было ни одной фигуры, которая могла бы занять центральное место, человека независимаго, не только убежденнаго, но и могущаго отстоять свое убеждение. Это было стадо без пастыря.

Что касается высшей сферы, то там держались мнения определеннаго, но подходили к нему совершенно с другого хода.

Дело в том, что у кафедральнаго протоиерея, грудь котораго была вся увешана всевозможными крестами и гражданскими орденами, был сын, который, избрав светскую дорогу, после многих лет учения приехал в родной город с званием архитектора.

Жил он в городе уже года три, но работы как-то все ему судьба не посылала. В городе было два-три архитектора, уже давно забравших в свои руки всю строительную часть. Их знали, за ними уже было прошлое—множество неуклюжих и неудобных домов, в которых жили губернские обыватели. К ним и шли в случае надобности. Так вот ему-то и надо было дать работу.

Собственно, женскому епархиальному училищу в наемном доме жилось отлично. Дом был большой, трехъэтажный, при нем был отличный сад, и училище умещалось в нем со всеми своими нуждами. И платить приходилось вовсе не дорого.

И никогда никому не приходила в голову мысль о постройке собственнаго дома. И если бы три года тому назад в город не приехал молодой архитектор—Востоков, сын кафедральнаго протоиерея, то и речи об этом не было бы. Мысль эта пришла в голову благочинному, о. Оресту Потребову. Впрочем, надо сказать, что все хорошия мысли рождались именно в его необыкновенно изобретательной и оборотливой голове.

Благодаря этому, он, будучи простым богословом и даже не понюхав академии, вот уже семь лет занимает пост благочиннаго городских церквей и имеет шансы оставаться таковым хоть на вечные времена.

Он-то однажды и родил эту мысль. Взял в руки карандаш, извлек откуда-то совершенно необыкновенные данные и вывел такия цифры, из которых с безусловной необходимостью следовал вывод, что для духовенства епархии постройка собственнаго дома для епархиальнаго училища явится настоящим благодеянием.

Когда он показал эти цифры сперва секретарю консистории, потом членам ее и еще двум-трем влиятельным духовным особам, то все прекрасно видели, что эти цифры снизошли на него с неба в виде огненных языков, но так как они в то же время понимали, что молодому Востокову надо дать работу, и что это доставит большое удовольствие кафедральному, то цифры произвели на них должное впечатление.

Поэтому, когда проект дошел наконец до архиерея, который был известен как глубокий знаток богословия, но ничего не понимал в математике, то уж это было делом нескольких минут—доказать ему необходимость и полезность собственнаго дома для женскаго епархиальнаго училища.

Но дело могло получить законный ход не иначе, как после утверждения съездом губернскаго духовенства, поэтому-то съезд и был созван.

В местных „Епархиальных Ведомостях“, которые редактировал ректор семинарии, была помещена агитационная статья с данными и цифрами, подобранными благочинным, и вот духовенство снялось с своих гнезд и прибыло в губернский город.


После торжественнаго молебствия, на котором архиерей сказал слово, приглашая в нем свою паству судить и решать согласно одной лишь совести, нелицеприятно и не мудрствуя лукаво, съезд открылся. В первый день на очередь были поставлены совершенно безразличные вопросы.

Но умный благочинный чутко прислушивался к частным разговорам и очень скоро убедился в том, что ему было и нужно: что это—безпастушное стадо, которое можно погнать в какую угодно сторону.

А сам он умел говорить. У него был приготовлен на завтра, когда должен был решаться вопрос об епархиальном училище, длинный, убедительный, преисполненный самых неопровержимых данных и цифр, доклад. И для него было ясно, что после этого доклада никто из участников съезда даже не заикнется.

И в то время, как на первом заседании духовные лица вяло обсуждали какой-то вопрос о кружечном сборе в церквях, он, не слушая, весело разговаривал вполголоса с соседом о посторонних делах.

Но вдруг среди серых и безразличных голосов, которые уже несколько часов точно жевали жвачку, раздался полный, сочный басистый голос, прозвучавший, как труба, на всю обширную залу.

— Попрошу слова!

Благочинный вздрогнул и поднял голову. Голос этот был ему хорошо знаком. Ведь это же не может быть никто иной, как о. Власий Верболенский.

Откуда же он взялся? Ни вчера, ни на молебствии, ни в первой половине заседания его не было, и благочинный был уверен, что он на съезд не приедет.

А труба уже звучала. О. Власий Верболенский стоял во весь свой величественный рост. Да, это была его могучая плечистая фигура, его красивая львиная голова с пышными шелковистыми длинными кудрями, с густо-окладистой русой бородой.

Он говорил, правда, о кружечном сборе, который благочиннаго мало интересовал. Но важно было не это, а то, что он здесь.

И что-то дрогнуло в душе у благочиннаго. Уверенность в завтрашней легкой победе по вопросу о постройке епархиальнаго училища вдруг поблекла.

По кружечному сбору о. Власий выступил с определенным, ясно изложенным мнением, и его мнение сейчас же было принято. И это так бывало всегда. Мямлили обыкновенно люди в течение часов, и все было как-то невыяснено, не доделано. Не чувствовалось в этих речах убежденности. А о. Власий только тогда и говорил, когда был убежден. Иначе он и с места не подымался.

Благочинный сорвался с своего места и побежал туда, где сидел о. Власий. Он бросился к нему и раскрыл объятия.

— Влас, милый, да когда же ты приехал? А я уж скорбел, опасаясь, что ты и вовсе не приедешь.

О. Власий поднялся и принял его в свои могучия объятия.

II.

Они были товарищи по семинарии, но судьба их была различная. В то время, как Орест Потребов, женившись на дочери богатаго настоятеля купеческой церкви, устроился в городе, пользовался семейным счастьем, преблагополучно размножался и процветал в качестве благочиннаго, Влас Верболенский, взявший себе жену из семьи деревенскаго дьячка, забрался на сельский приход и в первый же год потерпел страшное крушение: потерял жену.

Это подействовало на него крайне удручающим образом, и в первое время он впал в состояние безнадежной тоски. Он даже не мог выполнять своих обязанностей по приходу, и близкие люди думали, что он уже и не поправится.

Но через несколько месяцев он воспрянул духом. Пережитое горе как будто даже укрепило его. Он как-то вдруг вырос, возмужал и из довольно неопределеннаго студента богословия вылился в тип человека убежденнаго, твердаго и умеющаго отстоять себя, свои взгляды и свои действия.

С этого времени он вел непрестанную мирную борьбу с разными мелкими начальствами в роде местнаго благочиннаго и даже с самой консисторией.

И как-то так умел делать, что, несмотря на это, не попадал в опалу, а продолжал свою службу.

Всем известно было его особенное уменье всегда говорить людям то, что он о них думал. Но делал он это не в грубых, неприятных формах, а как-то мягко, даже с известным изяществом и всегда доброжелательно. И к этому привыкли и это ему прощали.

И когда на каком-нибудь общественном собрании появлялся о. Власий, то можно было заранее сказать, что он грудью будет отстаивать общественный интерес. Забитое духовенство обыкновенно не решалось на такой подвиг и часто, чтобы не раздражать какого-нибудь власть имущаго сановника, шло явно против себя и против своих интересов. Но когда в среде его находился такой несокрушимый борец, каким был отец Власий, то и оно приободрялось и решалось итти вслед за ним.

Нельзя сказать, чтобы о. Власий был совершенно неуязвим. Большою и печальною слабостью его было пристрастие к вину. Началось это с той поры, когда он потерпел семейное крушение. Жена умерла, не успев даже подарить ему ребенка, и он остался в полном смысле слова одинок. А уж это была такая традиция—чтобы горе забывать при помощи вина, и он последовал этой традиции безпрекословно.

Но и в этом он был своеобразен и тут умел управлять собой. Никогда не позволял он себе быть нетрезвым в таких обстоятельствах, где подобное состояние могло скомпрометировать его сан.

В деревне, где он служил, прихожане хотя и знали о его слабости, но никогда не видели его нетрезвым. Он позволял себе это только в своем доме, когда приезжал к нему какой-нибудь приятель, или в гостях, когда ему случалось быть в обществе близких, пользовавшихся его доверием людей.

И в хмельном состоянии он никогда не терял нить и умел владеть собой. Словом, его пристрастие к вину не вредило ни служебному ни человеческому его достоинству.

У него было красивое, с перваго же взгляда располагавшее в его пользу, открытое лицо. Он обладал мощным, но в то же время мягким, эластичным голосом и умел хорошо говорить.

С о. Орестом они были в давних товарищеских отношениях. Сказать, чтобы о. Власий особенно жаловал своего стараго товарища, нельзя. Он прекрасно видел всю его служебную пронырливость и, когда бывал в его обществе, всегда держался начеку.

Но у него было какое-то особенное неистребимое пристрастие ко всему, что имело отношение к его школьным годам. А с Орестом Потребовым они шли из класса в класс с самаго поступления в школу.

Столько было пережито вместе и перечувствовано, столько детских и юношеских радостей и мучений, этого не выбросишь за окно.

Поэтому, когда о. Власий приезжал в губернский город, то обязательно заходил к благочинному, дружески целовался с ним при встрече и просиживал у него часы.

О. Орест тоже питал к нему слабость и относился искренно во всех случаях, которые касались частной жизни. Но когда дело шло об обще-епархиальных делах или о служебных, тут о. Потребов начинал опасаться стараго товарища. Бывали случаи, что ему прямо-таки до зарезу надо было провести на съезде какое-нибудь постановление. И он не раз прямо обращался к Верболенскому:

— Уж сделай милость, Влас, посодействуй... Мне ведь вот как это надобно. Уж по-товарищески...

И о. Влас отвечал:

Вот уж этого не могу, брат... Что хочешь, а это не могу. Ведь пойми, тогда я не буду уже отец Власий Верболенский, буду что-то иное... А мне нравится быть отцом Власием Верболенским, и иным быть я не желаю.

— Да ведь никому ущерба не будет, а мне прямо до зарезу.

— Ведь вот ты какой, отец Орест! Как же говоришь, ущерба не будет, когда тебе будет польза? Ведь добро-то одно на всех. Ежели оно пойдет всем, так всем от него и польза будет, а тебе, значит, ущерб. А ежели пойдет только тебе, так всем, значит, ущерб будет, а тебе польза.

Так и не удавалось о. Оресту уговорить товарища. Один только раз, когда было какое-то кровное дело для о. Ореста, и он плакал, говоря, что от этого зависит его карьера, о. Власий сказал:

— Ну, вот что. Одно только и могу для тебя сделать: не пойду на собрание. Заболею, что ли... И уж ты добивайся, как знаешь.

И о. Орест, благодаря именно тому, что Верболенский не был на собрании, весьма удачно оборудовал свое дело; но это было только один раз.

На этот раз о. Орест не имел никакой надежды привлечь Верболенскаго на свою сторону. Слишком было большое дело и слишком явный ущерб епархиальной кассе. Сам-то он лично ничего тут не наживал, но кафедральный протоиерей был ему страшно нужен, услужить ему надобно во что бы то ни стало.

И когда о. Орест увидел Верболенскаго в собрании, то голова его тотчас же начала усиленно работать в том направлении, как бы его обезвредить. Во всяком случае, пока он еще не придумал, он сознавал, что необходимо держать о. Власия как можно ближе к себе, занять по возможности все его время, чтобы он не успел распространить среди духовенства свое влияние.

Поэтому, когда заседание кончилось, часов в семь вечера, он взял о. Власия под руку и решительно сказал ему:

— Ну, а кормиться, брат, прямо ко мне. Ты где остановился?

Да в Петербургской гостинице. Где же больше!

— Вот и это уже не хорошо. Мог бы прямо ко мне приехать. У стараго товарища всегда найдется для тебя шалаш... Да уж ничего с тобой не поделаешь. По крайней мере условие: завтракать и обедать у меня. Вот мы и начнем сегодня.

О. Власий, в сущности, ничего не имел против этого, он и не думал заниматься агитацией среди духовенства. Вопрос о постройке епархиальной школы представлялся ему таким ясным, что не могло быть двух решений.

Но так как он хорошо знал неустойчивость своих собратий, то действительно имел в виду завтра пустить в ход всю свою убежденность и красноречие. Ради этого он и на съезд приехал, а остальные вопросы его не интересовали.

Ну, что ж, от хлеба и соли не отказываются, — добродушно сказал о. Власий и отправился к о. Оресту.

III.

Но в тот день о. Орест мог спокойно заниматься с о. Власием воспоминаниями о школьных годах, о юношеских проделках, о профессорах и вообще обо всем том, о чем любят вспоминать старые товарищи, когда сойдутся вместе. Вечерняго заседания не предвиделось, так как и дневное затянулось очень поздно. И они просидели в мирной беседе часов до одиннадцати.

О. Власий с дороги чувствовал себя утомленным и почти ничего не пил. Впрочем, он вообще не любил пить на ночь.

А когда он уходил к себе в гостиницу, о. Орест взял с него слово, что на следующий день он у него непременно будет завтракать:

— Что уж тебе по ресторанам таскаться? Не лучше ли у стараго товарища?—и о. Власий обещал.

Когда он пришел в гостиницу, то оказалось, что там, сидя в коридоре, на скамейке, давно уже ждал его псаломщик, который вместе с ним приехал из деревни. Это был совсем еще молодой человек, всего два года как кончивший семинарию. Он носил коротко остриженные волосы и пиджак и вообще по внешности не имел духовнаго вида.

В качестве псаломщика, он не пользовался голосом в заседаниях съезда, но имел право присутствовать. К о. Власию он относился с каким-то пламенным почитанием. Юный, еще не перебродивший и потому горячий, он, разумеется, принадлежал к прогрессивной партии в духовенстве и был страшно возмущен проектом никому ненужной постройки епархиальнаго училища.

И пока о. Власий занимался у благочиннаго школьными воспоминаниями, он успел побывать у двух десятков духовных лиц и переговорить с ними.

— А, Егор Савельевич, — воскликнул о. Власий: — дело есть, что ли?

— Дело не дело, отец Власий, а так вообще... Кой-с-кем беседовал насчет епархиальнаго училища.

— Ну и что же?

— Да, видно, никому эта постройка не улыбается.

— Да кому же она нужна? Ясное дело, никому, кроме отца протоиерея кафедральнаго и его сына,—сказал о. Власий.

— Все так и говорят. А все же... Народ, знаете, ненадежный. Мямлят... И видно, что ежели их хорошенько поприжать, так и не устоять.

— Устоят, Егор Савельевич... Чего там не устоят? Ведь ясно, как день.

— А вы, отец Власий, у благочиннаго были?

— У него. Просидели вечерок.

— А он вас не уговорил?

— Меня-то? Да ведь он же, отец Орест, не дурак... Может обойти меня, а уговорить... Э, так вот чего вы обезпокоены, Егор Савельевич! Ну, можете итти спать, не тревожьтесь. Мы за себя постоим.

Егора Савельевича действительно это только и безпокоило, но, получив такое уверение, он простился.

— Завтракать у отца Ореста будете?—спросил он, уходя.

Да, обещал у него завтракать... Ежели что нужно, так

туда!—ответил о. Власий.

Псаломщик ушел, а о. Власий мирно лег спать.

На другой день он к полудню явился к о. Оресту. Заседания съезда начинались обыкновенно часа в два и продолжались до пяти, а вечером возобновлялись с восьми. О. Орест, видимо, не без умысла устроил старому товарищу несколько торжественный завтрак. За столом сильно хлопотала его попадья, явившаяся в нарядном виде. На отдельном столике были приготовлены обильные закуски и столь же обильные водки при них, и о. Власий перед завтраком изрядно выпил и закусил.

Когда же сели за стол, явилась бутылка великолепнаго краснаго вина, до котораго о. Власий был большой охотник. Хозяин усердно подливал в его стакан, а о. Власий пил добросовестно и не заметил, как осушил всю бутылку.

В голове его уже стоял легкий шум. В это время перед ним появилась новая бутылка.

— Ну, нет, — сказал о Власий: — благодарю, довольно. Больше не полагается.

— Э, полно, — заметил о. Орест: — вино доброе! А от добра ведь зла никакого не может быть.

— Оно так, а однакоже сам ты не пьешь, только пригубливаешь.

— Да ведь я и вообще не охотник. Знаешь ведь... А к тому же на съезде мне по обязанности суетиться приходится. А тебе что? Обязанностей у тебя нет никаких. Ты вольный казак.

— Как никаких? У каждаго участника есть обязанности: по совести высказать свое убеждение.

— Да и выскажешь. Еще лучше выскажешь, ежели немного подогреешь... Это вино, брат, не пьянит, а только подогревает. А что, небось против постройки школы будешь говорить? А?

— Да не скрою от тебя, Орест, буду против...

— Да сделай милость. Про меня хоть совсем эту школу закрыть. Мне что? Я своих дочерей в светской гимназии воспитываю, мне она не нужна. Да и когда еще, ведь этот вопрос на вечернем заседании будет! И то если успеется, а может, и на завтра перенесут. Можно семь раз выспаться.

При этом он наливал из свежей бутылки в стакан отца Власия, а о. Власий, по свойственной ему слабости, безпрекословно осушал стакан. Минут через десять они уже перешли в кабинет. О. Власий чувствовал некоторую грузность в теле, но не обратил на это внимания.

Хозяин усадил его в необыкновенно удобное, просторное и мягкое кресло, поставил перед ним столик, на котором тотчас же появились горячий кофе и любимый о. Власия бенедиктин, против котораго он не мог противостоять.

Сам о. Орест поместился невдалеке около письменнаго стола и, осторожно прихлебывая черный кофе, тихим и каким-то уютным голосом, таким, каким говорят сказки, повествовал какую-то запутанную историю из губернской духовной хроники. А о. Власий слушал и не замечал, что веки его опускаются, и он погружается в сладкую дремоту.

Когда яге красивая голова его безпомощно откинулась на мягкую спинку кресла, о. Орест тихонько встал, отставил от него столик, осторожно опустил над окном гардину и на цыпочках вышел из комнаты, притворив за собою дверь.

— Отец Власий заснул,—сказал он жене. — Пусть себе спит. Только уж ради Бога, чтобы никакого крика поблизости не было. Пусть отдыхает. А мне пора на съезд. Вишь уже четверть третьяго.

И он быстро оделся и отправился на заседание съезда.

(Окончение следует).

Niva-1911-11-cover.png

Содержание №11 1911г.: ТЕКСТЪ. Сфинкс. Одна из легенд русской истории. П. П. Гнедича.—Из новых стихотворений Д. Ратгауза.—Часы с будильником. Разсказ из духовнаго быта. И. Н. Потапенко. — Радий и научные последствия его открытия. Очерк Ж. Данича. — Бюджетные прения в Гос. Думе (Вопросы внутренней жизни).—Пожар в кинематографе на ст. Бологое.—К рисункам.—„Ужасы“.—Заявление.—Объявления.

РИСУНКИ. Этюд.—Выставка картин московских любителей-коллекционеров (14 рисунков),—Король Фридрих пред умершей св. Елисаветой.—Лаборатория Марии Кюри в Париже (1 портрет и 4 рисунка). — „19 февраля 1861 г.“. Крестьяне-члены Г. Думы во главе с председателем А, И. Гучковым и товарищами председателя кн. В. М. Волконским и М. Я. Капустиным, и председатель Совета министров П. А. Столыпин на открытии памятнику Царю-Освободителю.—Пожар кинематографа на ст. Бологое (2 рисунка).—Ф. П. Чумаков.

К этому № прилагается „Полнаго собрания сочинений Л. А. Мея“ кн. 2.

г. XLII. Выдан: 12 марта 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.