Часы с будильником 1911 №12

Материал из Niva
Перейти к: навигация, поиск

Часы с будильником.

Разсказ из духовнаго быта.

И. Н. Потапенко.

(Окончание).

IV.


Вопрос о постройке епархиальной школы действительно но программе предполагался к разсмотрению в вечернем заседании. Но от председателя съезда зависело переставить его в любую очередь.

Когда о. Орест пришел в залу, там уже собралось много народу. На председательском месте сидел его тесть, почтенный заслуженный іерей с длиной седой бородой. Читали протокол вчерашняго заседания.

О. Орест, пройдя на цыпочках через залу, занял место за столом рядом с председателем и сейчас же начал что-то убедительно и горячо шептать ему.

В самой зале, поближе к президиуму, сидели провинциальные іереи, а задние стулья занимали причетники самаго различнаго вида—в полукафтанах и рясках, с косичками и длинными бородами, и в пиджаках, франтоватые, самаго современнаго светскаго вида. Они только присутствовали, но не имели права ни говорить ни участвовать в решении. Среди них находился и Егор Савельевич.

Он довольно разсеянно слушал протокол и вообще не собирался оказать много внимания предстоящим прениям, так как вопросы были не интересны. Когда о. Орест пробирался на цыпочках через залу, его очень удивило, что с ним не появился и о. Власий. Когда же благочинный принялся выразительно шептаться со своим тестем-председателем, у Егора Савельевича Бог знает почему явилось чувство безпокойства. Но так как оно было ни на чем не основано, то он и не придал ему значения.

Но вот чтение протокола кончилось. Произошел краткий опрос присутствующих относительно поправок, каковых не оказалось. Тогда председатель поднялся и обратился к присутствующим:

— В виду того, что вечерния заседания наши посещаются не столь охотно, как дневные, а между тем вопрос о постройке здания для женской епархиальной школы представляется весьма важным и желательно, чтобы в обсуждении его участвовало наибольшее число участников съезда, я, в качестве председателя, позволяю себе перенести обсуждение его с вечерняго заседания на дневное и приглашаю вас выслушать доклад но сему предмету.

При этих словах присутствующие слегка всколыхнулись и многие переглянулись между собой. У всех на лицах был написан вопрос: почему вдруг? Но никто не возразил ни слова.

Зато Егор Савельевич заволновался. Он стал пристально оглядывать всю залу, разсматривая, не присел ли где-нибудь о. Власий. Может-быть, он не заметил, как тот вошел. Но нигде его не было.

Тогда он поднялся и тихонько прошел в боковое отделение залы, где за толстыми колоннами тоже были места. Но и там его не оказалось.

А между тем за председательским столом уже поднялся о. Орест, откашлялся и громким теноровым голосом, немного нараспев, но внятно и отчетливо начал читать свой доклад.

„Ну, так это наверно отец Власий заболтался с матушкой отца Ореста и забыл про заседание“, — мелькнуло в голове Егора Савельевича, и он, уже более не колеблясь, вышел из залы через маленькую боковую дверь по ту сторону колонн.

Выйдя на улицу, он быстро направился к соборному церковному дому, где была квартира благочиннаго, который принадлежал к соборному причту. На путь при довольно скорой ходьбе пришлось потратить минут семь. Он пришел запыхавшись, позвонил и спросил горничную:

— Не здесь ли отец Власий Верболенский?

— Это, должно-быть, батюшка из Богдановки?—осведомилась горничная.

— Ну, да, из Богдановки...

— Они здесь. Только они почивают...

— Как почивают? В такое время?

— Да, они нечаянно заснули у батюшки в кабинете...

„Эге... — подумал Егор Власьевич, хорошо знавший привычки отца Власия:—так он, стало-быть, здорово выпил за завтраком“.

Но когда он это подумал, то мысли его в тот же миг пошли дальше, и вот уж в голове его зудит: — „так вот о чем шептался отец благочинный с своим тестем. Значит, решили воспользоваться... Однако они не дураки“

— А можно разбудить его?—спросил он горничную.

— А уж, право, не знаю... Надо бы матушку спросить.

— Нет, что ж, не стоит безпокоить матушку. А у меня, видите ли, к нему большое дело... И дело-то важное для него, для отца Власия. Уж вы как-нибудь проводите меня к нему.

— Да оно можно... Что ж, если дело... Пожалуйте вот тут... Сейчас через комнату и направо.

Егор Савельевич, обыкновенно нерешительный и стесняющийся, на этот раз, воодушевляемый высокой целью, пошел прямо по указанию горничной, нажал ручку двери и очутился в кабинете. В комнате было совершенно темно. В первую минуту он ничего не мог даже разглядеть и не нашел о. Власия.

Тогда он подошел к окну и приподнял гардину. Разом осветилась вся комната, и глазам его представился о. Власий, сидящий в глубоком кресле. Голова его наклонилась вправо, рот был полуоткрыт, и спал он, должно-быть, глубочайшим сном.

— Отец Власий! — негромко попробовал призвать его к сознанию Егор Савельевич, но безуспешно.

О. Власий продолжал спать. И так как кричать, очевидно, не следовало, то Егору Савельевичу оставалось подойти к нему, взять его за могучия плечи и растолкать его, что он и сделал.

— Ну? Что там такое? — глубоко-сонным голосом промолвил о. Власий.

— Да это я, отец Власий.

— Кто такой? — воскликнул о. Власий, протирая глаза.

— Я, Егор Савельевич.

— Ну? Зачем же?

— А затем, отец Власий, что вы вот тут спите, а там на съезде без вас епархиальную школу орудуют.

— Что? Да разве уже вечер?

— Нет, не вечер, а только вопрос-то перенесли... Должно-быть, оттого и перенесли, что вы спите.

О. Власий поднялся. Короткий сон, длившийся не более получаса, тем не менее достаточно освежил его голову.

— Ах, вот в чем дело... Ну, так идем. Поспеем, должно-быть.

— Да уж надо поспеть... Отец Орест доклад читает.

— Ага... Вот я сейчас, только застегнусь... И он быстро застегнул ворот рясы, энергичным движением рук пригладил волосы на голове, расправил бороду, хлебнул глоток оставшагося недопитым в чашке кофе и был готов.

Через минуту они уже широкими шагами измеряли улицу. Егор Савельевич еле поспевал за этим быстро двигавшимся богатырем.

В коридоре они не встретили ни души. Очевидно, там, в зале, прения были в самом разгаре.

— Знаете что, отец Власий, мы лучше войдем чрез маленькую дверь. Никого не обезпокоим, — сказал Егор Савельевич.

Так они и сделали. Войдя в залу, они тут же за колоннами и остались. Их могли видеть только причетники, сидевшие в задних рядах, а слышно было решительно все.

О. Власий хорошо знал всех губернских сановников и прекрасно различал их по голосам. Удивительно было то, что говорили исключительно за председательским столом, где в качестве членов комитета съезда занимали места все почтенные городские іереи. Говорили они на разные голоса и интонации. Вот старый протоиерей кладбищенской церкви, сверстник и личный друг кафедральнаго протоиерея. От старости он еле держится на ногах, его тихий дребезжащий голос раздается точно из могилы.

Вот молодой, деятельный, обещающий сделать большую карьеру, помощник по приходу купеческой церкви Орестова тестя. Голос у него какой-то радостный, точно он сообщает об уже совершившемся радостном для всех событии.

А вот густой октавный бас соборнаго протодиакона, который, отличаясь греховной жизнью и невоздержностью, давно уже сидел бы за штатом, если бы не имел сильной поддержки в том же кафедральном.

Все они говорят, в сущности, одно и то же, только разными словами и на разные голоса: „свой дом необходим. Школа, где мы, духовенство, воспитываем своих присных любимых дочерей, должна быть хозяином, а не в гостях“.

В заключение опять подымается благочинный и голосом, полным уверенности, желая, очевидно, закрепить победу, еще раз вкратце приводит основные доводы доклада.

Он деловит. В то время, как другие останавливаются на разных побочных соображениях и стараются больше подействовать на чувство, он говорит только цифрами.

— Итак,—слышится его приятный певучий тенор:—после всего высказаннаго почтенными моими сочленами уже не подлежит сомнению, что постройка собственнаго дома для епархиальной женской школы не только не обременит, но значительно облегчит наш общий карман, нашу епархиальную кассу. Доказательством тому служит самый простой расчет, который каждый из вас, даже не углубляясь в математику, может произвести при помощи карандаша, а именно: в настоящее время мы платим за наем дома 8.750 рублей в год, что, считая по пяти процентов годовых, составляет проценты на капитал 175.000 р. Между тем, по представленной вам смете, постройка обойдется в 140.000 рублей, и таким образом ежегодно касса будет иметь экономию около полуторы тысячи, рублей. Оставляя в стороне другия приведенные моими почтенными сочленами преимущества...

— Попрошу слова! — пронесся по зале сочный басистый голос о. Власия, который при этом выдвинулся из-за колонны и, опершись о нее спиной, предстал перед собранием во всю свою величину.

При этом возгласе голос о. Ореста как-то осекся. Речь его на несколько секунд прервалась, и продолжал он ее уже быстрым темпом, как бы думая только о том, чтобы хоть как-нибудь кончить.

„Да откуда же ты взялся, окаянный?“ — словно спрашивали его глаза, с глубоко-скорбным недоумением смотревшие в дальний угол залы.

О. Орест кончил и сел. Произошла пауза. За председательским столом было явное замешательство. Члены комитета наскоро советовались между собой; наконец председатель, потрясая бородою, сказал:

— Хотя один из почтенных членов съезда просит слова, но, полагаю, вопрос настолько исчерпан и ясен, что можно прекратить прения и приступить к голосованию.

— Нет, я все-таки обезпокою вас просьбой слова, — промолвил о. Власий.

Но если собрание находит вопрос выясненным...—сказал председатель, очевидно, сильно разсчитывая на покорность собрания.

— А разве собрание сказало это? Почтенное собрание, вы не желаете, чтобы я сказал свое слово?

Но собрание, подавленное речами губернских сановников и действительно уже готовое на все согласиться, увидев у колонны этого Сампсона, как бы приготовившагося своими могучими плечами потрясти свод храмины, теперь ободрилось, и в недрах его нашлись настолько сильные духом, чтобы поддержать о. Власия.

— Нет, говорите, просим! Усердно просим!—раздались отовсюду нестройные голоса.

— Так вот я и прошу слова,—сказал о. Власий, вторично обращаясь к председателю.

— Говорите,—сказал председатель, разводя руками.

О. Власий сказал:

— Я буду краток и отниму у вас не более трех минут. Зачем же говорить много, когда вопрос исчерпан и выяснен? А я только приведу пример. Прошлой осенью я у себя на приходе, видя, что школа у нас ветхая и чуть не разваливается, стал уговаривать моих прихожан построить новую. А прихожане говорят: да у нас денег столько нет. Вот я и взял карандаш и вычислил посредством математики,—а вы сами знаете, как плохо у нас в семинарии изучали математику,— и говорю: да денег-то немного надо, всего триста рублей.—Ну, говорят прихожане, триста-то рублей у нас найдется, а только если больше потребуется, так ни-ни. Ну, тут уж я ударился в амбицию и сказал: А уж если я говорю, значит—правильно, а потому ручаюсь вам собственным карманом, и ежели выйдет больше, так торжественно заявляю: что свыше трехсот рублей—на мой счет. И стали строить школу. И что же вы думаете? Когда построили да подвели итоги, так вышло, что школа обошлась в семьсот тридцать-восемь рублей, как одна копейка. Ну, что ж, я поручился своим карманом. Как іерей, я не мог взять свое слово обратно. Вынул я из своего скуднаго кармана и заплатил им четыреста тридцать-восемь рублей. Так вот, благочестивые отцы, я и говорю: свой дом! Чего же лучше? И на процентах, как вывел отец Орест, экономия и все прочее очень хорошо! И вот перед нами проект и смета. Действительно сто сорок тысяч недорого, даже дешево. Могу сказать, слишком дешево. Ведь домина-то в три этажа, на пятьсот воспитанниц разсчитан, да еще службы, квартиры для начальствующих и учащих и даже с землею и садом. Да это просто даром. И, конечно, благочестивые отцы, архитектор, составлявший смету, побольше моего в математике смыслит. А только все же и архитекторы часто ошибаются, и часто так случается, что до половины здание доведут, а деньги-то ассигнованные все вышли—и дальше ни шагу. Так я и говорю: мы согласны на постройку своего дома для училища, но с условием: ежели отцы— комитет—так безповоротно уверен, что постройка обойдется не более ста сорока тысяч рублей, то пусть они, как сделал я с своими прихожанами, собственными карманами торжественно поручатся перед нами и что, выйдет больше—на свой счет возьмут. Вот и все.

В зале пронесся гул одобрения, а за председательским столом произошло явное смятение. После некоторой заминки поднялся сам председатель и голосом, подавленным, исполненным обиды, заявил, что подобное предложение для комитета он считает даже оскорбительным.

— Никто не должен смешивать общественное дело с личным, и члены комитета призваны сюда общим доверием не для того, чтобы кто-либо считал в их карманах, а для посильнаго осуществления общаго блага.

Но эта, к тому же неуверенно и сбивчиво произнесенная, отповедь не имела никакого успеха. Собрание уже чувствовало себя окрыленным, и решение его висело в воздухе. Раздались клики, требования баллотировки, и председатель принужден был голосовать. Постройка собственнаго дома для школы была убийственным большинством голосов провалена. На ее стороне оказался чуть ли не один комитет.

После заседания, когда обширный коридор наполнился участниками съезда, о. Власия окружили. К нему тянулись огромные загорелые руки. Все благодарили.

Понемногу стали расходиться. У самаго выхода о. Власий услышал позади себя знакомый певучий голос:

— А что ж, Влас, обедать-то ко мне? Это обещано.

О. Власий обернулся. Это был, конечно, благочинный. У него было странное, какое-то потрепанное лицо. Он, должно-быть, чувствовал себя, как побитый на поле брани. О. Власию было жалко и смешно смотреть на него.

А что же, охотно,—промолвил он, выходя вместе с ним на улицу.—Только знаешь, Орест, мы по дороге зайдем с тобой в часовой магазин.

— А что? У тебя часы испортились? наивно спросил о. Орест.

— Пет, не то... А я хочу купить и подарить тебе часы с будильником.

— Да зачем же?—все еще не понимая, говорил о. Орест.

— А вот видишь, когда я буду приезжать в город и приходить к тебе в гости, и ты любезно будешь угощать меня завтраком и превосходным красным вином, так я прежде буду ставить будильник на тот час, когда мне надлежит быть на своем посту... Понял?

— Да, понял, понял, хе-хе... А все-таки какой же ты жестоковыйный, Влас!

— Да, брат, вые у меня действительно жесткая... А вот у тебя, Орест, больно уж она мягкая... Должно-быть, много ты ее упражнял...

— Что поделаешь! Того требует жизнь.

— Ну, вот... А от меня этого не требует... Вот и вся разница.

О. Власий обедал у благочиннаго. На этот раз и благочинный, должно-быть, с горя, позволил себе выпить лишнее за обедом и потом в кабинете, когда они остались вдвоем, разоткровенничался и много разсказал о. Власию о том, как ему, чтобы добиться своего положения, приходилось съеживаться и проскальзывать сквозь щели, и как часто нагибал он для того же свою мягкую выю.

В эти часы о. Орест был искренен, и о. Власий любовался им.


Niva-1911-12-cover.png

Содержание №12 1911г.: ТеКСТЪ. Сфинкс. Одна из легенд русской истории. П. П. Гнедича. (Продолжение).—Часы с будильником. Разсказ из духовнаго быта. И. Н. Потапенко. (Окончание).—Двухсотлетие Правительствующаго Сената.—А. А. Киселев.—Лауреаты Академии Художеств.—Герои долга.—К рисункам.—А. В. Вержбилович.—Заявление.—Объявления.

РИСУНКИ. Осеннее ненастье.—Суд над патриархом Никоном.—Аудиенция у венецианскаго дожа.—На взморье. — Двухсотлетие Правительствующаго Сената (3 портрета и 12 рисунков). — А. А. Киселев. — Лауреаты Императорской Академии Художеств (5 портретов). — Чума в Манчжурии. Сожжение зараженной фанзы.— Свалка трупов около чумной больницы.—Герои врачебнаго долга (2 портрета).—А. В. Вержбилович.

г. XLII. Выдан: 19 марта 1911 г. Редактор: В. Я. Светлов. Редактор-Издат.: Л. Ф. Маркс.