Выборъ 1911 №1

From Niva
Jump to: navigation, search

1911-01-elements-vybor.png

Выборъ.

Повѣсть И. Потапенко.

I.

1911-01-elements-bukvica-v.pngотъ какъ произошла заключительная сцена, послѣ которой мнѣ оставалось сдѣлать только то, что я сдѣлалъ.

Это было часовъ въ одиннадцать утра. Я зналъ, что Наталья Сергѣевна поднялась раньше обыкновеннаго, и что она была уже одѣта. Сидя въ столовой за чаемъ, я видѣлъ, какъ она промелькнула въ палисадникѣ.

И это было такъ, несмотря на то, что вчерашняя „предпослѣдняя“ сцена затянулась часовъ до двухъ ночи. Она-то и рѣшила все. Послѣ нея я уже имѣлъ право сѣсть въ экипажъ и отъѣхать. Но я хотѣлъ сдѣлать еще попытку.

И вотъ теперь я подошелъ къ ея комнатѣ и постучался въ дверь.

— Что нужно?—послышался изъ-за двери чрезвычайно мягкій красивый голосъ, въ которомъ я явственно разслышалъ оттѣнокъ полярнаго холода.

— Можно?—спросилъ я.

— Войдите, если надо...

Это „если надо“ для меня было очень показательнымъ. Оно говорило о томъ, что вчерашнія рѣшенія остались неизмѣнны. Но я принадлежу къ людямъ, съ трудомъ примиряющимся съ перемѣнами. Мнѣ надо привыкать, а нѣсколько ночныхъ часовъ, прошедшихъ между вчерашними сценами и этой моей попыткой, были недостаточны.

Я вошелъ и сказалъ:

— Лошади запряжены.

— Значитъ, вамъ пора ѣхать?..

— И больше ни слова, ни слова?

Это произнесъ я. Она стояла у окна, спиной къ нему, какъ всегда, изящная, красивая и больше, чѣмъ когда бы то ни было, привлекательная. Что-то змѣиное было въ ея глазахъ и въ движеніяхъ, но и это не отталкивало меня, а скорѣе притягивало. Талія ея была туго стянутой, шею закрывалъ высокій стоячій воротникъ, голову украшала образцовая прическа ея дивныхъ пепельныхъ волосъ. Она рѣшительно ни въ чемъ не отступила отъ своихъ привычекъ. Строгія, тонкія, прекрасныя черты ея лица въ этотъ день были какъ-то особенно подчеркнуты, можетъ-быть, усталостью, такъ какъ она привыкла вставать поздно. Въ правой рукѣ она держала лорнетъ, но смотрѣла на меня безъ его помощи.

И никакого сожалѣнія, ни малѣйшаго внутренняго движенія я не замѣтилъ въ ея лицѣ.

— Вамъ, можетъ-быть, нуженъ разводъ?—вдругъ неожиданно произнесла она:—я, конечно, ничего предпринимать не стану, но, какъ вы знаете, и препятствовать не буду... Разумѣется, вы должны избавить меня отъ всѣхъ этихъ гадостей... Вы понимаете...

— Слушайте, Натали... Наталья Сергѣевна...

И я почему-то вдругъ опустился въ кресло, будто собирался остаться здѣсь надолго, вынулъ папиросу и закурилъ.

Она сдѣлала брезгливую мину, потому что терпѣть не могла, когда въ ея комнатѣ курили; и я это зналъ и никогда не позволялъ себѣ этого, но теперь какъ-то совсѣмъ упустилъ изъ виду, должно-быть, вслѣдствіе нервнаго состоянія.

— Послушайте, неужели вы...

И это было все, что я сказалъ. Я остановился. Я хотѣлъ сказать ужасно много: неужели вы можете такъ вотъ просто, послѣ столькихъ лѣтъ, послѣ такихъ отношеній... Вѣдь цѣлыхъ шесть лѣтъ, это не шутка... Вѣдь было безумное чувство,—надѣюсь, съ вашей стороны такое же искреннее, какъ и съ моей, и пр., и пр.

Вмѣсто этого я остановился на полусловѣ и дальше не пошелъ. Мнѣ вдругъ стало ясно, какъ день, что все это напрасно. Лицо ея объ этомъ мнѣ говорило, а я хорошо изучилъ это лицо. Ничего не выйдетъ, все рѣшено безповоротно.

И я вскочилъ.

— Ну, такъ, значитъ, я ѣду...

Она молчала. Ни слова и ни малѣйшей попытки смягчить какъ-нибудь эту заключительную сцену, ни малѣйшаго желанія протянуть мнѣ руку если не для примиренія, то хотя бы для прощанія.

Я посмотрѣлъ на нее „послѣднимъ взглядомъ“, въ которомъ, вѣроятно, сказалъ ужасно много, и вышелъ.

Черезъ минуту старый камердинеръ Авдей тащилъ мой чемоданъ, мои подушки, завернутыя въ пледъ, и еще какія-то неизбѣжныя въ путешествіи вещи. Онъ молчалъ, но я чувствовалъ, что это молчаніе многозначительно. Онъ, конечно, зналъ, въ чемъ дѣло, такъ какъ трудно было скрыть всѣ перипетіи послѣднихъ недѣль. Я сѣлъ въ экипажъ, кивнулъ ему головой и поѣхалъ.

До станціи желѣзной дороги было добрыхъ двадцать-пять верстъ. Стоялъ жаркій лѣтній полдень. Дѣло происходило въ Харьковской губерніи. Солнце палило изо всѣхъ силъ. По обѣ стороны дороги тянулись желтыя нивы. Большею частью это былъ низкорослый, недоразвитый хлѣбъ.

Еще двѣ недѣли тому назадъ я заботился обо всемъ этомъ, все это меня трогало; теперь же это до меня не касалось. Вѣдь я добросовѣстно исполнялъ обязанности управляющаго, — управляющаго моей жены. Мое имѣніе находилось въ сѣверной части Россіи, но я совсѣмъ забылъ о немъ. Тамъ дѣлалъ, что хотѣлъ, мой управляющій, которому я все довѣрилъ, а здѣсь я неистово занимался хозяйствомъ, сперва благодаря безумной любви, потомъ по долгу и наконецъ по привычкѣ.

Мысли у меня въ головѣ мѣшались, прыгали, въ нихъ не было никакой системы. Дорога была скучная, за все время встрѣтились два-три хуторка. Но лошади бѣжали быстро, и въ какія-нибудь полтора часа мы достигли желѣзнодорожной станціи. Съ поѣздомъ мнѣ была удача. Я никогда не зналъ расписанія поѣздовъ, и вѣчно случалось такъ, что поѣздъ уходилъ передъ моимъ носомъ или же долженъ былъ прійти часа черезъ два-три. На этотъ разъ оказалось, что его ждутъ минутъ черезъ десять.

Сторожъ взялъ мои вещи, а кучеръ Семенъ спросилъ меня, и мнѣ показалось, что въ его взглядѣ было сочувствіе къ моей особѣ:

— Не скоро, баринъ, будете обратно?

Этотъ вопросъ озадачилъ меня. Я былъ не подготовленъ къ нему, и онъ засталъ меня въ такомъ положеніи, что мнѣ приходилось соврать передъ кучеромъ. Я терпѣть не могъ этого, въ особенности, когда дѣло касалось такого серьезнаго момента моей жизни. Съ другой стороны, не начать же мнѣ откровенничать передъ Семеномъ.

И я отвѣтилъ неопредѣленно:

— Нѣтъ, не думаю...

— Счастливой вамъ дороги, баринъ,—сказалъ Семенъ и снялъ шапку.

— Спасибо, Семенъ.

И я послѣшилъ уйти, какъ бы боясь, чтобы онъ еще какимъ-нибудь вопросомъ не поставилъ меня въ худшее положеніе.

Пришелъ поѣздъ—и вотъ я въ вагонѣ І-го класса. Я отыскалъ свободный диванъ и забился въ уголъ его. Было нѣсколько человѣкъ пассажировъ, мнѣ совершенно неизвѣстныхъ, но между ними были такіе, которыхъ я зналъ въ лицо. На одной скамейкѣ сидѣли: священникъ изъ уѣзднаго города, помѣщикъ изъ нашего уѣзда — толстякъ, ужасно страдавшій отъ собственнаго вѣса, и мѣстный кулакъ, на моихъ глазахъ изъ простого крестьянина превратившійся въ помѣщика.

И вотъ я слышу, что между ними идетъ разговоръ, хотя теперь уже косвенно, но все же касающійся меня.

— Нѣтъ, это просто поразительно, какъ везетъ этой экономіи Малмыжскаго,—говорилъ толстый помѣщикъ, совершенно не подозрѣвая, что за спинкой дивана, на которую онъ опирается своей толстой спиной, сидитъ человѣкъ, носящій эту фамилію.— Вѣдь подумайте, во всемъ уѣздѣ хлѣбъ выгорѣлъ, а у нихъ ничего, собрали и уже обмолотили, говорятъ — самъ-восемьдесятъ взяли.

Кулакъ поддержалъ, оба они говорили съ завистью даже со злобой. Батюшка изъ уѣзднаго города, очевидно, не занимавшійся земледѣліемъ, тоже почему-то говорилъ имъ въ тонъ, должно-быть, просто изъ любезности, и ему тоже не нравилось, что Малмыжскому везетъ. Такимъ образомъ они злобствовали съ полчаса, но это, должно-быть, утомило ихъ,—мало-помалу они стали говорить вяло и потомъ замолкли, и вотъ тутъ я могъ предаться своимъ мыслямъ. Мнѣ предстояло ѣхать въ Москву, то-есть просидѣть въ вагонѣ не меньше двадцати-четырехъ часовъ. Времени было очень достаточно для того, чтобы поразмыслить о своемъ положеніи. И я размышлялъ.

Впрочемъ, это были не мысли, а рядъ фактовъ. Это было что-то въ родѣ повторительнаго курса. Такому занятію предается прилежный ученикъ передъ экзаменомъ, усиленно заставляя себя вспомнить все, что требуется по программѣ. Мнѣ, конечно, не предстояло никакого экзамена, но почему-то захотѣлось именно теперь самому себѣ дать отчетъ въ своей жизни.

„Какъ же это такъ? Почему? Съ какой стати?..—задавалъ я себѣ вопросы.—Мнѣ всего тридцать-четыре года,—вѣдь это еще молодость. Я такъ привязчивъ, я созданъ для тихой семейной жизни, я такъ всегда искалъ ее, и вотъ именно мнѣ это до такой степени не удается“.

Мнѣ было двадцать-два года, когда я „заключилъ союзъ“,— это былъ мой первый союзъ съ женщиной.

Я былъ тогда студентомъ въ Москвѣ, и это было въ самый разгаръ вѣяній, когда смѣло и дерзко отрицалось все, что въ обществѣ считалось узаконеннымъ и необходимымъ. Въ нашемъ кругу, конечно, бракъ отрицался, и потому я не вступилъ въ бракъ, а только „заключилъ союзъ“.

Ее звали Анной Григорьевной, но никто такъ не называлъ ея, для всѣхъ она была Анночка, и она сама это признавала. „Анна Григорьевна“ было слишкомъ длинно, притомъ же это—устарѣлая форма, а тогда во все вводились реформы, даже въ это.

Анночка страстно стремилась къ наукѣ, я тоже, или по крайней мѣрѣ былъ увѣренъ въ этомъ, и мы вмѣстѣ съ ней штудировали „Капиталъ“ Маркса. Объ этой книгѣ теперь у меня сохранились воспоминанія, что она ужасно толстая, и я никакъ не могъ дочитать ее до конца. Долженъ признаться, что я такъ и не дочиталъ ея. Тогда мнѣ казалось, что я все понимаю: я обсуждалъ каждую фразу, каждую страницу. Но, кажется, это было заблужденіе, по крайней мѣрѣ у меня въ головѣ ничего не осталось.

Какимъ-то чудомъ изъ толстой книги, озаглавленной „Капиталъ“, мы съ Анночкой выудили самыя настоящія чувства; вѣроятно, это произошло оттого, что мнѣ было двадцать-два года, а ей девятнадцать.

И такъ какъ главное было—наука и общественная дѣятельность, къ которой мы, впрочемъ, тогда еще не приступали, а все остальное, рѣшительно все, касающееся личныхъ отношеній, было пустяки, то мы съ Анночкой въ какія-нибудь двѣ недѣли сошлись.

Я далеко не былъ бѣденъ. Я уже тогда былъ наканунѣ полнаго наслѣдованія большого имѣнія, но въ нашемъ кругу было принято жить бѣдно, и мы съ Анночкой поселились въ одной комнатѣ. Въ этой комнатѣ стояли предметы самой первой необходимости: кровати, шкапъ, столъ, два стула, а все остальное были книги, книги...

Во мнѣ всегда была бездна сентиментализма. Анночка была очень бѣдна, отецъ ея былъ мелкій чиновникъ, да и отъ него она сбѣжала ради науки и не получала никакой помощи. Перебивалась она грошовыми уроками и перепиской. И я мечталъ, когда кончу ученіе и окончательно выйду изъ опеки товарищей, устроить ей приличную жизнь. Мнѣ ужасно хотѣлось, чтобы она была счастлива.

Но эти мысли таились во мнѣ, я боялся сказать ей объ этомъ. Анночка принадлежала къ фракціи „непримиримыхъ“. Она и слышать не хотѣла о лучшемъ благополучіи, о комфортѣ, объ удобствахъ. Она признавала только жертвы, во что бы то ни стало жертвы.

Мнѣ было двадцать-четыре года, когда я кончилъ курсъ. Мы съ Анночкой поѣхали въ мою деревню. Я имѣлъ въ виду пріемъ наслѣдства и занятіе хозяйствомъ, къ которому у меня тогда была склонность, Анночка же—сближеніе съ народомъ.

Я какъ-то незамѣтно сразу съ головой окунулся въ хозяйственные интересы. Помню, особенно удачно уродился овесъ. Мы его обмолотили, подвели итоги, и оказалось, что тысячъ пять четвертей можно было продать и такимъ образомъ получить чистѣйшихъ пятнадцать тысячъ.

Само собой разумѣется, что всѣ эти расчеты я производилъ съ глазу на глазъ съ управляющимъ. Анночка не принимала въ нихъ никакого участія. Я все еще боялся ея. Но однако она поймала меня прямо-таки на мѣстѣ преступленія — за конторскими книгами, съ управляющимъ, со счетами, съ карандашомъ въ рукахъ.

— А что же дальше?—спросила она меня, когда я принужденъ былъ сообщить ей о своихъ планахъ относительно продажи овса.

— Поѣдемъ въ Москву...—крайне нерѣшительно и голосомъ, полнымъ сознанія своей вины, сказалъ я:—или, еще лучше, за границу. Надо же наконецъ... познакомиться съ жизнью.

— А потомъ?

— Ну, потомъ ужъ видно будетъ,—такъ и не рѣшился я развить ей свои планы:—гдѣ-нибудъ устроимся, что-нибудь будемъ дѣлать... Ну, само собою, какое-нибудь хорошее, доброе дѣло...

Но какъ ни старался я замаскировать свои настоящіе планы, очевидно, клонившіеся къ наилучшему устроенію своей личной жизни, Анночка проникла въ нихъ и, даже не потребовавъ отъ меня объясненій, окатила меня презрѣніемъ:

— Буржуй... Лицемѣръ... Эксплоататоръ...

О, это было самое страшное слово! Можно было вынести еще „буржуя“ и даже лицемѣра, но эксплоататоръ—это уже означало, что всему конецъ. Въ ту же минуту произошла капитальная размолвка, и Анночка въ пять минутъ собрала свой несложный багажъ и уѣхала. Даже денегъ на дорогу не хотѣла взять. И я остался одинъ.

Это былъ первый ударъ моему сентиментальному сердцу и моимъ семейственнымъ склонностямъ. Нужно замѣтить, что Анночку я любилъ вполнѣ искренно. Она была неглупа, симпатична, мила по наружности и въ общемъ мнѣ нравилась. Катастрофа застала меня врасплохъ: я не подготовился и въ это время еще любилъ ее. Поэтому мнѣ было тяжело. Ну, разумѣется, не слишкомъ, потому что я былъ всегда эгоистомъ, а эгоисты отлично умѣютъ выпутываться изъ сердечныхъ затрудненій. Скоро я изгналъ образъ Анночки изъ своего сердца.

Сперва мнѣ даже нравилось одиночество. Хотя союзъ нашъ былъ утвержденъ на началахъ взаимной вольности, тѣмъ не менѣе все же приходилось дѣлать постоянно уступки другъ другу. А тутъ я почувствовалъ себя на полной свободѣ. Я провелъ въ деревнѣ нѣсколько мѣсяцевъ, наслаждаясь этой свободой, но затѣмъ мнѣ стало нестерпимо скучно. Нѣтъ, я рѣшительно не могу жить одинъ, мнѣ нужна пара во что бы то ни стало.

И я помчался въ Москву. Кой-кто изъ старыхъ товарищей еще былъ здѣсь. Очень немногіе остались вѣрны прежнему студенческому направленію, и къ нимъ сейчасъ же пристала Анночка. Я узналъ это стороной. Съ ней же я больше не встрѣчался. Остальные служили—кто по акцизу, кто по разнымъ министерствамъ. Я не присталъ ни къ тѣмъ ни къ другимъ. Я всегда былъ какъ-то посрединѣ, между двухъ стульевъ, и это происходило оттого, что у меня былъ слабый характеръ.

Собственно говоря, я уважалъ первыхъ — они были послѣдовательны и искренни и вѣдь дѣйствительно жертвовали своимъ личнымъ благомъ. У многихъ изъ нихъ были значительныя средства, но они ими не пользовались для себя. Вотъ и Анночка; у нея, положимъ, своихъ средствъ не было, но она имѣла полную возможность воспользоваться моими. Она же отвергла ихъ.

Вторыхъ я презиралъ, какъ лицемѣровъ и фразеровъ. Вѣдь какъ рисовались они еще недавно, будучи студентами, когда говорили горячія рѣчи. И все-таки я нё присталъ къ первымъ, я не могъ этого сдѣлать, потому что былъ слишкомъ эгоистъ и ужасно любилъ жизнь, да и средства у меня были большія, а это всегда мѣшаетъ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ у меня не хватало силы отвернуться отъ вторыхъ. И я поддерживалъ какія-то эфемерныя, ненастоящія отношенія и съ тѣми и съ другими.

Въ сущности, мнѣ былъ нуженъ только одинъ человѣкъ—женщина, подруга, къ которой я питалъ бы нѣжность. У меня былъ огромный запасъ нѣжности.

Въ Москвѣ мнѣ не посчастливилось. Я пробовалъ жить въ Петербургѣ, но и тамъ по этой части мнѣ не везло. Года два я такимъ образомъ промучился въ одиночествѣ и наконецъ наскочилъ...

Тутъ произошло что-то непостижимое. Нужно замѣтить, что я всегда былъ глубоко равнодушенъ къ театру. Вдохновенная игра такъ называемыхъ великихъ актеровъ казалась мнѣ великимъ искусствомъ ломанія. Все здѣсь завѣдомо дѣлается нарочно. Искусство, заключающееся въ подражаніи, мнѣ казалось жалкимъ искусствомъ,—и чѣмъ удачнѣе подражаніе, тѣмъ оно выше. Никогда я не умѣлъ, сидя въ театрѣ, получать наслажденіе. Просто-напросто я отрицалъ театръ.

И вдругъ я сдѣлался театраломъ, и какимъ, — это сейчасъ видно будетъ. Вѣдь дошло до того, что одно время я даже былъ негласнымъ антрепренеромъ. Ну, конечно, сдѣлалось это благодаря женщинѣ: она оказалась актрисой. Я говорю „оказалась“, потому что это произошло совсѣмъ случайно.

Я ѣхалъ въ Павловскъ. Въ вагонѣ кондукторъ отбиралъ билеты. Рядомъ со мной сидѣло существо женскаго пола, на которое я до сихъ поръ не обратилъ вниманія. И вотъ оказалось, что съ ней произошло несчастье: она потеряла кошелекъ, въ кошелькѣ былъ билетъ, и она въ затруднительномъ положеніи.

Когда разговоръ кондуктора съ нею привлекъ мое вниманіе, моя сосѣдка была страшно сконфужена. Она лепетала что-то о кошелькѣ, и было очевидно, что больше всего на свѣтѣ она боялась, чтобы не заподозрѣли правдивости ея словъ и не приняли ея за плутовку, которая хотѣла проѣхать даромъ. Смущеніе ея доходило почти до обморока.

— Позвольте мнѣ уплатитъ,—тихо сказалъ я своей сосѣдкѣ:— потомъ мы сочтемся.

Но она, кажется, не слышала моего предложенія; я заплатилъ кондуктору помимо ея согласія, и кондукторъ, совершенно удовлетворенный, ушелъ.

Когда моя сосѣдка очнулась, разумѣется, начала извиняться, благодарить и увѣрять, что это случилось съ нею первый разъ въ жизни, что она никогда не теряла кошельковъ. А въ это время я разглядѣлъ, что у нея очаровательные глаза. Въ нихъ была бездна молодости, огня и неудержимой веселости. Мы разговорились, она оказалась умной, и мысли у нея были все смѣлыя, неожиданныя, и цѣлый каскадъ остроумія. Всего этого было совершенно достаточно, чтобы тутъ же плѣнить мое, вполнѣ готовое къ этому, сердце.

Она жила въ Павловскѣ, она была актриса и тутъ же, въ мѣстномъ театрѣ, играла.

Ну, вотъ, съ этого момента я и сдѣлался театраломъ. Я обыкновенно влюбляюсь съ перваго же разговора. Я не понимаю, какъ можно влюбляться постепенно, точно пекутъ хлѣбъ: сперва разводятъ опару, потомъ мѣсятъ тѣсто, потомъ даютъ ему подняться, сажаютъ въ печь и ждутъ, пока оно зарумянится.

У нея оказался чудный характеръ. Всегда она была весела, въ ней было масса жизни и неистощимой радости. Но вѣдь это же все, что нужно для счастья. И судьба моя была рѣшена.

Актриса она была такъ себѣ: было небольшое дарованіе, былъ опытъ, она не портила ролей, которыя ей поручали, и въ публикѣ имѣла хорошій успѣхъ.

Но мнѣ это было все равно. Я пылалъ, любилъ и жаждалъ самопожертвованія, ну, разумѣется, небольшого,—въ такихъ предѣлахъ. чтобы оно доставляло мнѣ удовольствіе. Вотъ отсюда и вытекло мое антрепренерство. Но это случилось уже на слѣдующее лѣто, а была еще зима, которая прошла въ Петербургѣ.

Казалось, я нашелъ именно то, что мнѣ было нужно. У Звѣринцевой (такое было у нея имя) оказались инстинкты тихой семейственности, то-есть тѣ самые, которыми былъ переполненъ и я. Она служила въ небольшомъ театрикѣ на окраинѣ города, занимала первое амплуа и имѣла успѣхъ. Но внѣ театра она принадлежала дому, возиласъ съ хозяйствомъ и всячески устраивала домашній очагъ. Него же мнѣ еще было желать? И это была дѣйствительно какая-то блаженная зима.

Приближалось новое. лѣто — второе лѣто моего счастья. Звѣринцеву, по обыкновенію, пригласили на лѣто въ Павловскъ. Но на этотъ разъ оказалось, что на ряду съ нею въ труппу приглашена другая премьерша. И тутъ все перевернулось. Павловскъ— это былъ ея городъ, она къ нему привыкла, публика тамъ знаетъ ее и любитъ. И вотъ началась агитація, не переходившая, впрочемъ, предѣловъ нашей квартиры. Моя подруга во всѣ свободные часы только и говорила со мной о лѣтѣ, о соперницѣ и о томъ, какъ это ужасно, что она будетъ служить вмѣстѣ съ нею. Затѣмъ развивалась мысль о томъ, чтобы какъ-нибудь повліять на антрепренера. Я былъ командированъ и подчинился, но ничего не успѣлъ. Вторая премьерша, очевидно, завладѣла сердцемъ антрепренера. И тогда явилась на свѣтъ новая мысль: перебить Павловскъ, вытащить его изъ-подъ носа антрепренера. И что же? Я пошелъ и на это.

И вотъ я плачу неустойки и антрепренеру и его труппѣ, набираю свою труппу, конечно, при помощи моей подруги, и наконецъ я антрепренеръ.

Само собой разумѣется, что я потерпѣлъ убытокъ. но это было неважно. Важно было то, что съ этого времени началось разрушеніе той тихой семейственности, которая дѣлала меня счастливымъ. Прошла еще зима, но она уже была отравлена. Звѣринцева какъ-то не могла привести въ порядокъ свой характеръ, поставить его на прежнее мѣсто. У нея появились нервность и странная подозрительность ко всѣмъ актрисамъ труппы, когда имъ хоть капельку хлопали. Кончилась женщина, и осталась только актриса.

Меня это страшно угнетало, но я крѣпился. Опять дѣло подходило къ веснѣ, опять рѣчь зашла о Павловскѣ, и опять мнѣ предстояло явиться въ роли антрепренера. Я ужаснулся. Произошла крупная сцена, я выслушалъ пламенный монологъ, построенный по образцу. монологовъ изъ трагедій Шекспира и Шиллера, и такъ какъ я имѣлъ дерзость протестовать, то мнѣ было сказано буквально слѣдующее:

— Ну, такъ знаете что: убирайтесь вы къ чорту!

И я убрался. А черезъ двѣ недѣли я узналъ, что какой-то богатый фабрикантъ взялъ театръ въ Павловскѣ, и моя недавняя подруга стояла во главѣ труппы.

Да, и это прошло, эта вторая моя попытка къ тихой семейственности. Цѣлыхъ два года я находился внѣ общества. Люди, которые окружали Звѣринцеву, не принадлежали ни къ какому обществу. Это была богема въ полномъ смыслѣ этого слова. И я отвыкъ отъ обращенія съ людьми „регулярнымии. Теперь мнѣ пришлось вновь столкнуться съ ними. Я вернулся въ свой обычный кругъ. Въ Петербургѣ у меня было немало двоюродныхъ и троюродныхъ дядей и тетокъ, и всѣ они принадлежали къ хорошему кругу.

Претерпѣвъ дважды фіаско, я уже теперь очень осторожно относился къ женщинамъ. Я старательно заглушалъ въ себѣ мои инстинкты къ семейственности. Съ женщинами я обращался только вѣжливо, стараясь не завязывать съ ними никакихъ обязательныхъ связей. Я прямо-таки отстранялся отъ нихъ. И вдругъ произошла встрѣча съ Натальей Сергѣевной.

Это было новое знакомство. Ея отецъ—довольно значительное лицо въ петербургской бюрократіи. Она сразу произвела на меня сильное впечатлѣніе, но я послѣ первой же встрѣчи бѣжалъ. Нѣсколько недѣль я не являлся въ этотъ домъ, но меня тянуло въ него. И я началъ размышлять: „Почему же? Если допустить, что изъ этой встрѣчи выйдетъ что-нибудь важное, то вѣдь это именно то, что мнѣ нужно, что можетъ обезпечитъ мнѣ нормальную и спокойную жизнь. Наталья Сергѣевна воспитана въ строгихъ семейныхъ правилахъ, семья ея пользуется превосходной репутаціей. Если не такія дѣвушки созданы для семьи, то какія же?“

Я вспомнилъ о своихъ первой и второй подругахъ. Обѣ онѣ были, каждая по-своему, сбиты съ обычной дороги, и если у меня съ ними кончилось такъ неудачно, то это не могло быть предзнаменованіемъ.

И я вернулся и опять встрѣтился съ Натальей Сергѣевной, и очень скоро у меня завязался съ нею романъ, самый форменный, со всѣми неизбѣжными перипетіями, атаками и отступленіями, съ маленькими страданіями и съ маленькими же радостями.

Домъ былъ шумный, и толпа гостей главнымъ образомъ состояла изъ поклонниковъ Натальи Сергѣевны, и всѣ они во вся-кое время готовы были стать ея женихами. Еще бы: у Натальи Сергѣевны было имѣніе, оставленное ей бабушкой въ черноземной полосѣ Россіи, она была вполнѣ независима. Но изъ всѣхъ поклонниковъ избранъ былъ я.

Почему? Я спрашивалъ себя объ этомъ. И я объяснилъ это такъ: у меня все-таки были въ головѣ кой-какія идеи, а у другихъ только желаніе жениться, а Наталья Сергѣевна, видимо, претендовала на умственный вкусъ.

Надо сказать правду: блестящіе женихи были удивительно необразованы. Всѣ они были сшиты по одной мѣркѣ. Милые, ловкіе, хорошо воспитанные, они умѣли сказать красивую фразу, гдѣ это было нужно, но фраза эта была всегда готовая и у всѣхъ одинаковая, которая говорилась и до нихъ въ тысячѣ такихъ же случаевъ. Но чуть разговоръ касался серьезныхъ предметовъ, требовавшихъ самостоятельнаго мышленія, какъ они погружались въ молчаніе, и лица ихъ пріобрѣтали скучающій видъ.

Я не считалъ себя серьезно образованнымъ человѣкомъ, но въ свое время много читалъ и слышалъ со стороны немало умныхъ вещей. Главное же, я набилъ руку въ спорахъ еще въ студенческія времена, во времена „Капитала“ Маркса. Наружность у меня въ то время была болѣе, чѣмъ приличная. На головѣ всѣ волосы были въ цѣлости, въ бородѣ ни одной сѣдины, цвѣтъ лица былъ свѣжій, привлекательный. Я высокъ ростомъ и недурно сложенъ.

Теперь, когда я пишу эти замѣтки, уже не то. Голова моя блеститъ на самой макушкѣ, лобъ сдѣлался какъ-то неестественно высокъ, даже появились признаки брюшка.

Но тогда я былъ отличёнъ. Были и другія основанія: мое имущественное положеніе было вполнѣ ясно: имѣніе, столько-то десятинъ, нигдѣ не заложено и притомъ принадлежало лично мнѣ. Такая ясность не часто встрѣчается. Тотъ еще при родителяхъ, у этого есть сонаслѣдники, здѣсь часть оспаривается и всегда хоть немножко да въ залогѣ.

Изъ совокупности всѣхъ этихъ обстоятельствъ получилось то, что я былъ объявленъ женихомъ.

II.

Поѣздъ не слишкомъ торопился, хотя носилъ названіе „скораго“. На станціяхъ мы ждали по получасу, но я ни разу не выходилъ—у меня не было никакого аппетита.

Уже и священникъ и толстый помѣщикъ и уѣздный кулакъ вышли гдѣ-то; на ихъ мѣстахъ водворились инженеръ и двѣ дамы. А я все сидѣлъ въ своемъ углу, и мои мысли текли, текли безъ конца.

Женихъ!—это ощущеніе я испытывалъ въ первый разъ. Раньше я какъ-то обходился безъ этого. И въ этомъ ощущеніи есть что-то сладостное. Я близокъ съ своей невѣстой и въ то же время далекъ отъ нея. Она принадлежитъ мнѣ и въ то же время она не моя. Въ этомъ есть что-то дразнящее.

Но я былъ влюбленъ; конечно, въ этомъ не можетъ быть сомнѣнія. Наталья Сергѣевна казалась мнѣ совершенствомъ, я иначе не умѣлъ влюбляться. Все въ ней было для меня совершенно: наружность, характеръ, умъ, волосы, талія, башмаки...

Достоинствъ въ ней дѣйствительно было тьма. Характеръ у нея былъ замкнутый и твердый. Людей она опредѣляла однимъ взглядомъ и однимъ словомъ. Если она отвергала, то ужъ навсегда. Не было возврата къ ея сердцу. Если признавала, такъ ужъ сразу приближала къ себѣ.

Это было весной. И все лѣто я томился въ качествѣ жениха. Почему это такъ всегда тянутъ, и почему это считается неизбѣжнымъ признакомъ хорошаго тона, я не знаю.

Свадьба была назначена въ октябрѣ. Да, я томился, но въ этомъ томленіи было что-то пріятное, и я съ удовольствіемъ вспоминаю это время, даже несмотря на то, что кончилось все это крахомъ.

Лѣтомъ я былъ у нея въ деревнѣ. Я видѣлъ, какъ ее тамъ обкрадывали. Она брезгливо относилась къ дѣламъ и къ хозяйству. Ей тогда не было надобности относиться къ нимъ внимательно,— жила она у отца, который былъ очень богатъ и не жалѣлъ для нея средствъ.

А у меня была смѣтка, и я увидѣлъ, что ее ведутъ къ разоренію, между тѣмъ какъ имѣніе ея было превосходное, и она въ дѣйствительности могла бы быть богатой. Но на этотъ разъ я не вмѣшался.

Наступилъ октябрь. Была свадьба, а послѣ свадьбы поѣздка за границу. Я былъ счастливъ —третій разъ въ жизни. Послѣднее счастье я всегда находилъ самымъ лучшимъ. Прежнія въ сравненіи съ нимъ конечно казались мнѣ заблужденіемъ.

Наталья Сергѣевна была, привязана ко мнѣ искренно. Она любила меня, въ этомъ я и теперь не сомнѣваюсь.

Первый же годъ былъ омраченъ моей болѣзнью. Неизвѣстно, почему и откуда, у меня расходилась печень. Она много причинила мнѣ огорченій. Мой свѣжій цвѣтъ лица испортился, появилась желтизна, которая осталась на всю жизнь. Въ моемъ міросозерцаніи, обыкновенно беззаботномъ, склонномъ къ радости, явился пессимизмъ. Но чувства наши не остыли, и, когда наступило лѣто, и врачи послали меня въ Карлсбадъ, мы вмѣстѣ съ Наташей отправились туда.

Все-таки это былъ чудный годъ. О немъ я вспоминаю съ удовольствіемъ. Онъ былъ согрѣтъ огнемъ чувства. Мы оба пылали, смотрѣли другъ другу въ глаза и тамъ находили неизсякаемый источникъ счастья.

Карлсбадъ подправилъ меня, мы пріѣхали въ Петербургъ и вступили въ зимній сезонъ. Здѣсь какъ-то разомъ обнаружилось, что мы уже вошли въ обычную колею супружества. Такъ бываетъ съ костромъ: когда перегоритъ сухой хворостъ, пламя прекращается, и въ немъ только тлѣетъ огонь. Наши чувства сдѣлались спокойными и уравновѣшенными. Я могъ уѣзжать въ деревню на цѣлый мѣсяцъ, и моя жена почти не скучала.

Къ веснѣ печень опять давала знать о себѣ, и мы говорили о Карлсбадѣ.

— Ну, ты ужъ поѣзжай одинъ,—сказала мнѣ Наталья Сергѣевна:—мнѣ тамъ нечего дѣлать; я посижу гдѣ-нибудь на океанѣ, въ Трувилѣ, въ Остенде.

Прежде мы искали уединенія, намъ было хорошо вдвоемъ въ тишинѣ. Теперь она стала любить тотъ элегантный, но слегка кабацкій шумъ, какой бываетъ въ дорогихъ курортахъ.

И вотъ я одинъ въ Карлсбадѣ, а она—съ родными въ Остенде. Первый годъ мнѣ это кажется страннымъ, дикимъ, я чувствую неловкость.

А на второй годъ—о, чудо!—я уже не только привыкъ, я даже радъ тому, что остался одинъ. Мнѣ хорошо. Я какъ будто цѣню свободу одиночества.

Я анализирую: Наташа прекрасная жена. Она вѣрна мнѣ безусловно. За нею ухаживаютъ, и она это любитъ, но только издалека. Она никого не приближаетъ къ себѣ. У нея очень сильно понятіе о долгѣ. Ея ласки спокойны, почти безстрастны. Но зато у насъ не бываетъ ни сценъ ни ссоръ. Жизнь наша катится по рельсамъ. Чего же еще желать?

Ея имѣніе я поставилъ на прекрасную ногу. Я перемѣнилъ людей, выбралъ честныхъ, дѣльныхъ, я все самъ контролировалъ. Доходъ буквально удесятерился. Она теперь дѣйствительно очень богата.

Но странно: въ теченіе зимы я постоянно ждалъ лѣта, чтобы ѣхать въ Карлсбадъ, чтобъ быть одному и, главное, пожить другой жизнью. Здѣсь я вставалъ рано, пилъ воды, за кофе за мной, какъ за русскимъ, дающимъ много на чай, гонялись кельнерши. подающія кофе, по-своему кокетничали со мной, и мнѣ это нравилось.

Даже вышла исторія. Красивая Анна была мной отличена. Я приходилъ и ждалъ, когда она появится. Другія предлагали мнѣ свои услуги, но я отказывалъ, и произошло цѣлое возмущеніе кельнершъ: онѣ отъ меня отворачивались. Иногда я цѣлый часъ сидѣлъ безъ кофе, пока не приходила Анна.

Она дѣйствительно была не только красива, но, по-своему, и интересна. Она была изящна, горда и держала себя въ высшей степени цѣломудренно. Она терпѣть не могла плоскихъ шутокъ, какія позволяютъ себѣ нѣмцы. Въ такихъ случаяхъ она краснѣла и, окативъ остроумца презрительнымъ взглядомъ, уходила.

Мы съ нею сдѣлались пріятелями. Она цѣнила во мнѣ обращеніе съ нею — порядочнаго человѣка. Иногда я нарочно приходилъ въ свободный часъ дня, когда публики въ кафе было мало. Она приносила мнѣ Sauere Milch и не отходила съ полчаса.

Въ эти часы я разсказывалъ ей о Россіи, отвѣчая на ея вопросы, и о себѣ самомъ, а она давала мнѣ свѣдѣнія о своей особѣ.

Я узналъ, что отецъ ея крестьянинъ въ Пиркингамерѣ, въ четырехъ часахъ отъ Карлсбада. Я узналъ, что она не просто сдѣлалась кельнершей, а готовилась къ этому, какъ готовятся ко всякому ремеслу: она изучала языки англійскій и французскій,— конечно, настолько, сколько это было нужно, и умѣла кой-какъ объясняться на нихъ. Она знала даже нѣсколько русскихъ словъ.

Я узналъ также, что сердце ея свободно, что жениха, у нея еще нѣтъ и не скоро будетъ.

— Когда же?—спросилъ я.

— Nur wenn ich meine eigene Tausend Kronen haben werde...

— Почему же такъ?

— Weil ich dann nach meiner eigenen Wahl heiraten können werde.

И это она говорила съ глубокимъ убѣжденіемъ.

Въ каждый слѣдующій сезонъ, когда я появлялся въ Карлсбадѣ, Анна узнавала меня, и мы опять дѣлались съ нею друзьями. Но, разумѣется, уѣхавъ изъ Карлсбада, я забывалъ о ней, и она обо мнѣ тоже.

Когда же я пріѣзжалъ, она встрѣчала меня радостной улыбкой,— радостной и красивой: зубы у нея были необыкновенные, — а въ улыбкѣ было что-то манящее, чуть-чуть животное, но безъ малѣйшаго пошлаго оттѣнка.

Мое семейное счастье текло ровно, спокойно. Послѣдніе два года Наталья Сергѣевна не ѣздила въ Остенде, а жила въ деревнѣ. Я на іюль отправлялся въ Карлсбадъ, а потомъ пріѣзжалъ хозяйничать. Свое имѣніе я совсѣмъ забросилъ, и оно начало приходить въ упадокъ.

Если говорить правду, эта жизнь мнѣ была скучна. Иногда въ глубинѣ души я испытывалъ досаду. Для прочности счастья нужны маленькія несчастья. Надо, чтобы что-нибудь раздражало, надо, чтобы было изъ-за чего бороться. А тутъ все было не то что спокойно, это было не тихое счастье, — а какое-то безразличіе, что-то установившееся разъ навсегда. О, въ этомъ „разъ навсегда“ есть что-то страшное. Иногда я начиналъ жаждать, чтобы произошли бури, потрясающія сцены...

Послѣдній годъ для меня былъ чуть-чуть поразнообразнѣе. Я встрѣтилъ въ Петербургѣ стараго товарища по студенческимъ годамъ. Это былъ врачъ. Онъ появился въ Петербургѣ недавно, изъ Казани, гдѣ онъ отличился въ наукахъ, и сюда былъ приглашенъ на каѳедру.

Отъ богемскихъ привычекъ того времени онъ совсѣмъ отошелъ; жилъ онъ отлично, у него была большая практика, прекрасная квартира, милая семья, онъ выѣзжалъ на своихъ лошадяхъ.

Но было что-то особенное и въ немъ и въ окружавшемъ его обществѣ. Какой-то свободой вѣяло отъ его обстановки. Это было то, чего недоставало кругу, въ которомъ я вращался.

Я познакомился съ его семьей, мнѣ хотѣлось бывать у него, и мнѣ удалось уговорить Наталью Сергѣевну познакомиться съ Кустодіевыми (это была его фамилія).

Но она ограничилась обмѣномъ визитами. Общество ей пришлось не не вкусу. Она сказала: „по всему видно, что твой профессоръ изъ дьячковъ (онъ дѣйствительно происходилъ изъ духовнаго званія). Ему повезло, онъ богатъ, но отъ него вѣетъ панихидой“.

И это было, пожалуй, вѣрно. Во внѣшнихъ пріемахъ Кустодіева было что-то слегка вульгарное. Говорилъ онъ слишкомъ громко, въ разговорѣ употреблялъ характерныя народныя словечки, слишкомъ крѣпко жалъ руку.

Но зато у него бывали интересные люди того времени—профессора, писатели, адвокаты. Зато онъ былъ живой человѣкъ. У него спорили, горячились, засиживались до утра.

Къ моему удивленію, я безъ всякихъ хлопотъ добылъ себѣ право бывать у нихъ. Наталья Сергѣевна противъ этого ничего не возразила, и я этимъ правомъ пользовался.

Тутъ произошелъ эпизодъ, который я долженъ отмѣтить, потому что онъ сыгралъ въ моей жизни большую роль. Я встрѣтилъ у Кустодіевыхъ явленіе, для меня совсѣмъ новое.

Я видывалъ ученыхъ женщинъ, но онѣ меня не заинтересовывали. Онѣ мнѣ всегда казались суховатыми, скучноватыми, претенціозными и, главное, въ нихъ не было того, что я считалъ въ женщинѣ самымъ важнымъ и что называлъ „женственнымъ началомъ“—онѣ какъ будто старались повторять мужчинъ. Онѣ проявляли умъ, умъ и умъ, разумѣется, разнаго достоинства, но мнѣ этого отъ нихъ не было нужно. Зачѣмъ? У насъ, у мужчинъ, ума слишкомъ достаточно, у женщинъ мы ищемъ другого, именно того, чего въ насъ нѣтъ.

Мы слишкомъ логичны и послѣдовательны, намъ это необходимо для нашей практической жизни. И въ женщинахъ намъ нравится нелогичность и непослѣдовательность. Мы съ снисходительной улыбкой прощаемъ имъ умственные скачки, которые онѣ такъ мило дѣлаютъ,—конечно, если эти скачки изящны, красивы и женственны.

И вотъ я встрѣтилъ явленіе. Это не была женщина-врачъ, — до сихъ поръ я встрѣчалъ ученыхъ женщинъ только съ этимъ званіемъ. Елена Васильевна Окмянская была докторъ философіи.

Она только-что пріѣхала изъ Парижа, гдѣ получила эту степень.

Въ этомъ домѣ уже раньше говорили о ней. И хотя о ней отзывались, какъ о явленіи замѣчательномъ, все же я представлялъ ее себѣ важной, холодной и скучной. Но она вошла и точно освѣтила все общество. Она была очень стройна и красива, съ холенымъ лицомъ, съ выхоленными руками, — именно замѣтенъ былъ уходъ за руками, — въ изящномъ туалетѣ, какіе умѣютъ шить только въ Парижѣ, и въ то же время она была странно небрежна въ обращеніи, такъ что въ первую минуту это даже чуть-чуть шокировало меня. Но у нея и это выходило красиво и мягко.

Умъ ея сразу былъ виденъ, но у нея онъ выражался не въ изреченіяхъ и тирадахъ, а какъ-то во всемъ. Легкое остроуміе, во-время цитата, всегда шутливая, звонкій смѣхъ, — ну, словомъ очаровательная женщина съ дипломомъ доктора-философіи.

Собственно говоря, я тутъ же влюбился въ нее, но тщательно скрылъ это отъ себя. Однако я не могъ скрыть этого отъ Натальи Сергѣевны и, когда пришелъ домой, разсказалъ ей свои впечатлѣнія.

Она отнеслась сухо и сдержанно. Это такъ и должно было быть. Съ одной стороны, она вообще была безразлична ко всему,—кажется, въ глубинѣ души она считала хорошимъ тономъ не „поддаваться никакимъ впечатлѣніямъ“; съ другой стороны, она съ презрѣніемъ относилась къ кругу моего профессора и наконецъ была непоколебимо увѣрена въ себѣ.

Между тѣмъ я продолжалъ посѣщать домъ профессора. Здѣсь я часто встрѣчался съ Окмянской, ближе познакомился съ нею, и мы незамѣтно подружились.

Въ обычное время я кажусь ограниченнымъ и скучнымъ человѣкомъ. Но когда во мнѣ задѣто чувство, мой умъ просыпается и начинаетъ—какъ бы это выразить правильнѣе—я думаю, что это кокетство—онъ начинаетъ усиленно проявлять себя, и съ самой показной стороны. Тутъ являются на сцену и моя старая начитанность и свойственная моему уму острота.

И такъ какъ я былъ задѣтъ Еленой Васильевной, то это и началось. Я вдругъ сдѣлался интереснымъ собесѣдникомъ, и на меня было обращено особенное вниманіе. На этой почвѣ мы и сблизились.

Что питала ко мнѣ Окмянская, я не знаю, но я былъ влюбленъ, это не подлежало сомнѣнію. Я никогда не объяснялъ ей этого, и у насъ установились милыя пріятельскія отношенія.

Однако я у нея не былъ ни разу. Она меня не приглашала, а я, признаюсь, считалъ это для себя опаснымъ.

Одно знаю: не будь дома холоднаго безразличія, я такъ и остановился бы. Дальше не пошелъ бы. Я непремѣнно побѣдилъ бы свою влюбленность.

Но это безразличіе меня начинало бѣсить. Я своеобразно боролся съ нимъ: мнѣ хотѣлось хоть чѣмъ-нибудь расшевелить жену, и я началъ чуть не каждый день разсказывать ей о достоинствахъ Елены Васильевны Окмянской. Меня выслушивали молча и не дѣлали ни одного замѣчанія.

Однако я видѣлъ, что это пренебреженіе не совсѣмъ искреннее. По нѣкоторымъ перемѣнамъ въ лицѣ Натальи Сергѣевны — а лицо ея я хорошо изучилъ — я могъ думать, что внутри у нея что-то загоралось.

Въ концѣ мая мы собрались въ деревню.Наканунѣ отъѣзда я провелъ послѣдній вечеръ у Кустодіевыхъ. И, странное дѣло, — мы, точно сговорившись съ Еленой Васильевной, весь вечеръ не отходили другъ отъ друга. Въ теченіе пяти часовъ мы болтали.

— Неужели вы уѣзжаете?—говорила она:—ахъ, какъ это будетъ скучно!..

На этотъ разъ я совершенно явственно отмѣтилъ у нея чрезвычайный интересъ къ моей особѣ. Выходило такъ, что я въ ея глазахъ чуть ли не украшеніе вечеровъ у профессора. Мы условились съ нею, что лѣтомъ будемъ переписываться. Такъ какъ о чувствѣ между нами не было сказано ни слова, то я считалъ, что моя переписка съ другомъ, хотя бы и женскаго пола, будетъ поступкомъ вполнѣ корректнымъ по отношенію къ моей женѣ.

Мы поѣхали въ деревню. Здѣсь я сейчасъ же предался хозяйству моей жены. У меня было много работы. Я ввелъ въ имѣніи усовершенствованные способы обработки земли. На это были потрачены значительныя суммы, но я уже видѣлъ и плоды. Вотъ и въ томъ году вездѣ хлѣбъ погорѣлъ, такъ какъ въ теченіе двухъ мѣсяцевъ не было дождей, а на нивахъ моей жены былъ собранъ хорошій полновѣсный урожай.

Въ теченіе мая я послалъ Окмянской три письма и столько же получилъ отъ нея. Это были умныя, милыя, дружескія письма. Нѣжность, правда, звучала въ нихъ, но только, такъ сказать, неофиціально, въ видѣ легкой шутки, какого-нибудь остроумнаго намека. Я каждое утро получалъ корреспонденцію. Что предназначалось женѣ, я отсылалъ ей, а самъ тутъ же читалъ свое.

За недѣлю до обычной поѣздки въ Карлсбадъ я сообщилъ Окмянской свой новый адресъ и уѣхалъ.

(Продолженіе слѣдуетъ).

Niva-1911-1-cover.png

Содержание №1 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко.—Вышнія знаменія. Стихотвореніе К. Бальмонта.—Старый одноглазый. Разсказъ Алексѣя Окулова.—Лауреаты преміи Нобеля. — „Дактилоскопія“. — Итоги думской работы. Итоги года (Политическое обозрѣніе).— Къ рисункамъ. Объявленія.

РИСУНКИ. Чарка меду.—Данте и Беатриче.—Старые годы.—Присужденіе Нобелевскихъ премій въ 1910 году (4 портрета).—„Дактилоскопія“ (10 рисунковъ).— 75-лѣтіе Императорскаго Училища Правовѣдѣнія (5 рисунковъ).-Къ столѣтнему юбилею Департамента Духовныхъ Дѣлъ иностранныхъ исповѣданій (рисунокъ и 2 портрета).—Его святѣйшество патріархъ-каталикосъ всѣхъ армянъ Маттеосъ II(Измирлянъ).—200-лѣтіе Евангелическо-лютеранской церкви св. Петра.

Къ этому N° прилагается: 1) „Ежемѣс. литерат. и популярно-научныя приложенія“ за Январь 1911 г., 2) „ПАРИЖСКІЯ МОДЫ“ за ЯНВАРь 1911 г. съ 40 рис. и отдѣльн. лист. съ 32 черт. выкр. въ натур. велич. и 37 рис. дамскихъ рукодѣлій. 3) ОТРЫВНОЙ (ЕЖЕМѣСЯЧН.) КАЛЕНДАРЬ на 1911 г.