Выборъ 1911 №2

From Niva
Jump to: navigation, search

Выборъ

Повѣсть И. Потапенко.

(Продолженіе).

Въ Карлсбадѣ все было по-старому. По обыкновенію, я дружески встрѣтился съ Анной, и мы мило за кофе и Sauere Milch болтали съ нею. Она еще больше похорошѣла. Я спрашивалъ ее:

— Что же, Анна, все еще нѣтъ жениха?

— Нѣтъ, но скоро будетъ. Уже есть семьсотъ кронъ! —съ улыбкой говорила она.

— О, Значитъ, еще года три.

— Не меньше, —смѣясь, отвѣтила Анна. — А зачѣмъ мнѣ торопиться? Это всегда успѣется.

— Ахъ, Анна, — шутливо говорилъ я: —если бы я былъ нѣмцемъ, или вы были русской, я женился бы на васъ.

Анна хохотала.

— А вы вышли бы за меня? — спрашивалъ я.

— Конечно, вышла бы! Господинъ такой хорошій, такой благородный.

— И, кромѣ того, Анна, у господина много-много денегъ. Тогда вамъ не къ чему было бы копить ваши кроны.

Анна весело смѣялась. Это ее потѣшало, такъ какъ она, конечно, не допускала и мысли, что я могъ бы на ней жениться. Разумѣется, и я шутилъ, и это у насъ выходило какъ-то такъ просто и по-пріятельски, что нисколько не обижало ея. Она даже стала въ шутку называть меня: "мой женихъ“— такъ и здоровалась со мной.

Иногда я, получивъ письмо от Елены Васильевны и придя въ восторгъ от ея тонкаго ума, дѣлился своимъ восторгомъ съ Анной, говорилъ ей объ умной русской женщинѣ, съ которой я переписывался.

— Она васъ любитъ? —спрашивала Анна.

— Она мнѣ этого не говорила, —отвѣчалъ я.

— О, это ничего не значитъ. Если пишетъ письма, значитъ— любитъ. Женщина не станетъ терять даромъ время на письма. Она умная?

— О, Анна, —страшно умная и ученая. Она—докторъ философіи.

— О! —Анна сдѣлала почти испуганные глаза, —Ну, такъ это нехорошо.

— Почему, Анна?

— Такъ, изъ этого ничего хорошаго не выйдетъ. Ученая женщина... О, ученая женщина не можетъ любить, это не ея дѣло.

На этотъ разъ я былъ въ Карлсбадѣ всего три недѣли. Моя печень вела себя превосходно, и этого оказалось для нея совершенно достаточно. Я простился съ Анной, далъ ей въ послѣдній разъ на чай цѣлый гульденъ, чѣмъ очень сконфузилъ ее, такъ какъ она находила это незаслуженной щедростью, и уѣхалъ въ деревню.

Здѣсь я нашелъ нѣчто необыкновенное. Наталья Сергѣевна встрѣтила меня ледянымъ холодомъ. Я не понималъ, въ чемъ дѣло. Но, войдя въ свой кабинетъ, понялъ. На столѣ лежали два письма от моего доктора философіи, при чемъ одно было заказное, и на конвертѣ внизу значилось: "Отъ Е. В. Окмянской“.

Эти письма пришли въ то время, когда я ѣхалъ въ Карлсбадъ, и моя корреспондентка еще не получила объ этомъ извѣстія.

Я понялъ, но сдѣлалъ видъ, что не понимаю. Прошелъ день, другой, третій, цѣлая недѣля, холодъ нисколько не уменьшался. Меня просто игнорировали. Нечего было и думать о какой-нибудь ласкѣ. Со мной не говорили.

Какъ-то за утреннимъ кофе мы сидѣли за столомъ оба. Принесли письма, и одно было от Окмянской.

— А, —сказалъ я: —это от доктора философіи.

Я нарочно сказалъ это и взглянулъ на жену. Мнѣ хотѣлось вызвать ее хотя бы и на бурю. Ее глаза блеснули, а ротъ на мгновеніе искривился; но она сейчасъ же поправилась, и лицо ея уже выражало равнодушіе. Но мнѣ хотѣлось во что бы то ни стало заставить ее говорить.

— Кажется, это оскорбляетъ тебя, Наташа?

— Это оскорбляетъ не Наташу, а вашу жену, —отвѣтили мнѣ.

Я даже не сразу понялъ, но, подумавъ, сообразилъ: это урокъ корректности.

— Я не понимаю, Наташа, что же тутъ оскорбительнаго для моей жены?

— Вы переписываетесь съ женщиной... Неужели вы этого не понимаете?

— Да, но ты можешь прочитать всѣ ея письма, они ничѣмъ не отличаются от писемъ мужчины.

— Отличаются только тѣмъ, что ихъ писала женщина. Мужчина можетъ переписываться только съ тремя женщинами: съ матерью, съ сестрой и съ женой.

Я пожалъ плечами и сказалъ, что никакъ не могу согласиться съ этимъ; что моя личная свобода, на которую имѣетъ право каждый, протестуетъ противъ этого.

— А я не могу согласиться съ вами, —сказала моя жена.

— Что же, ты требуешь, чтобы я прекратилъ переписку?

— Я ничего не могу требовать. Но все должно вести къ своимъ результатамъ.

— То-есть?

— То-есть, если вы не можете быть корректнымъ мужемъ, то вы и не должны быть мужемъ.

— Наташа...

— Меня зовутъ Натальей Сергѣевной.

Я взбѣсился.

— Но это наконецъ глупо! —вырвалось у меня, и я сейчасъ же извинился: —это нечаянно, непроизвольно.

Но Наталью Сергѣевну больше всего на свѣтѣ возмущали грубыя слова, и я, въ сущности, всегда раздѣлялъ это ея негодованіе. Но что же было дѣлать, если слово вырвалось? Нельзя же было придавать ему такое глубокое значеніе. Она поднялась и, не сказавъ ни слова, вышла.

Три дня мы молчали. Это было невыносимо. Я недавно еще жаждалъ сцены. Но это была даже не сцена, это было что-то глухое, каменное. Я хотѣлъ бури, а это совсѣмъ не походило на нее.

И вотъ наканунѣ отъѣзда я насильно потребовалъ объясненія, и оно состоялось, —но какое! Передо мной была дѣйствительно оскорбленная женщина. Она говорила такимъ тономъ, какъ говоритъ съ злодѣемъ, задѣвшимъ честь, убившимъ отца и мать.

Она говорила о моемъ демократическомъ прошломъ, —и сколько было злобнаго яда въ этихъ рѣчахъ! Она утверждала, что, какъ ни стараюсь я замаскировать свой демократизмъ, но онъ сказывается. Вульгарность всегда въ концѣ концовъ проявляется. Мнѣ не слѣдовало соединять свою судьбу съ женщиной другого воспитанія.

Она оскорблена уже съ того момента, когда я возобновилъ знакомство съ профессоромъ. И я посмѣлъ и ее повезти туда, въ этотъ "семейный кабачок “. И потомъ эта тайная от нея связь съ этой особой—докторомъ философіи. Ужъ это просто унизительно. А выводъ былъ твердый и ясный: она больше мнѣ не жена, она больше никогда не будетъ моей женой.

И это было сказано такимъ тономъ, и такъ послѣ этого была захлопнута дверь, что у меня не осталось ни малѣйшаго сомнѣнія, и я понялъ, что это безповоротно... Притомъ же это было въ ея характерѣ: отвергла — и конецъ, нѣтъ возврата, Наконецъ я вспомнилъ и то, что было раньше, въ два послѣдніе года: это полное безразличіе ко мнѣ. Очевидно, мой "демократизмъ“давно уже началъ подтачивать ея расположеніе и довѣріе ко мнѣ.

На другой день состоялась "заключительная сцена“, о которой я уже вспоминалъ

И вотъ я мчусь въ поѣздѣ, —куда? Мнѣ казалось, чтобъ Москву, но я, въ сущности, отлично зналъ, что въ Москвѣ не останусь больше получаса и поѣду въ Петербургъ. Тамъ на дачѣ жила теперь Окмянская. А я послѣ "заключительной сцены“почувствовалъ, что только одна она можетъ меня утѣшить.

III.

Передъ Вечеромъ я — таки соблазнился и вышелъ на какой-то большой станціи. Вѣдь я съ утра ничего не ѣлъ. За утреннимъ чаемъ—какая ужъ это была ѣда, когда въ это время запрягали лошадей для моей окончательной поѣздки.

Я пошелъ въ буфетъ, спросилъ какое-то кушанье. Едва я успѣлъ проглотить первый кусок , какъ мнѣ, смотрѣвшему въ тарелку, показалось или, вѣрнѣе, почувствовалось, что нѣкто, сидѣвшій противъ меня, вперилъ въ меня глаза и не спускаетъ ихъ съ меня. Я поднялъ голову и тоже внимательно посмотрѣлъ на него.

Что-то очень знакомое—этотъ человѣкъ, съ лицомъ, обросшимъ нелѣпой рыжеватой бородой съ торчавшими въ разныя стороны хлопьями... Такимъ я его не видѣлъ, за это я могъ поручиться. Но глаза, носъ, характерный толстыя губы—все это удивительно мнѣ знакомо.

А онъ, должно-быть, думалъ то же самое обо мнѣ. И вдругъ мы оба разомъ вскочили.

— Малмыжскій! —крикнулъ онъ.

— Зайченко! —воскликнулъ я въ свою очередь.

Онъ уже обѣжалъ столъ и былъ около меня, и мы жали другъ другу руки и цѣловались.

— Куда? Зачѣмъ? Какимъ образомъ? —раздавались вопросы Нѣтъ, ты дальше не поѣдешь. Ты долженъ побывать у меня... Я вѣдь здѣсь, въ двѣнадцати верстахъ отсюда... Тутъ мое имѣніе... Не пущу, не пущу тебя! —говорилъ Зайченко.

И я до такой степени сразу согласился, что этимъ, кажется, изумилъ Зайченко. Но онъ былъ радъ искренно.

Сейчасъ же мы распорядились, чтобы принесли мои вещи изъ вагона. Мы засѣли за столъ и болтали безъ умолку часа полтора. Зайченко! Вотъ встрѣча, которая, быть-можетъ, была мнѣ нужнѣе всего. Съ нимъ, собственно, мнѣ было нечего дѣлать, но, какъ отвлеченіе от моихъ мыслей, —это была превосходная штука, Зайченко — да вѣдь это цѣлая находка; да и интересно, очень интересно, что изъ всего этого вышло.

Остапъ Михайловичъ Зайченко — мой товарищъ по университету. Въ кружкѣ нашемъ это была самая молчаливая фигура. Но зато это былъ и самый внимательный слушатель. Въ немъ всегда было что-то неуклюжее и грубоватое, но только по виду, а душа у него была нѣжная, мягкая и какая-то конфузливая.

У насъ тогда очень много говорили о сближеніи съ народомъ. Это была любимая тема. Обсуждали, какъ и что. А Зайченко взялъ да и удивилъ всѣхъ: поѣхалъ къ себѣ въ имѣніе да и женился на простой крестьянкѣ. Это онъ сдѣлалъ, будучи на третьемъ курсѣ, и ужъ на четвертый не пріѣхалъ. Онъ только написалъ:

"Что жъ, друзья мои, сближаться, такъ сближаться. Коли сближаться, такъ ужъ въ самомъ главномъ... “ Съ тѣхъ поръ никто его не видѣлъ. По своему умственному складу онъ былъ недалек , но его никакъ нельзя было назвать глупымъ. Онъ все понималъ, все усваивалъ, но только очень медленно и притомъ какъ-то по-своему, все упрощая и сводя къ жизни. Теоріи не выносила его душа, и онъ это блестяще доказалъ своей женитьбой.

Потомъ послѣ этого у насъ были безконечные споры. Одни находили, что онъ поступилъ умно и послѣдовательно, и пророчили ему успѣхъ. Жена-крестьянка будетъ посредствующимъ звеномъ для сближенія съ народомъ. Крестьяне черезъ нее станутъ довѣрять ему.

Другіе осуждали. Они находили, что это все равно, какъ если бы кто-нибудь, желая доказать, что петля, наброшенная на шею и затянутая, можетъ задушить человѣка, взялъ бы да и повѣсился на глазахъ у всѣхъ. И вотъ послѣ столькихъ лѣтъ, когда жизнь такъ далеко отшвырнула меня от всего этого, я встрѣтилъ его. Какъ же мнѣ было не заинтересоваться! Да еще надо принять во вниманіе, что я былъ въ такомъ состояніи, когда въ головѣ моей поднимались общіе жизненные вопросы. Я спрашивалъ себя: да что же наконецъ можетъ дать успокоеніе и счастье? Я трижды находилъ его и столько же разъ терялъ.

А можетъ-быть, онъ какъ нельзя лучше рѣшилъ эту задачу?

— Ну, ѣдемъ же, ѣдемъ, —вдругъ заторопился Зайченко. —У меня свои лошади здѣсь и тарантасъ. Ужъ не взыщи, растрясемъ тебя.

А я только и хотѣлъ, чтобы меня растрясли и физически и нравственно. Въ душѣ моей былъ какой-то застой, и это начинало тяготить меня. По дорогѣ я хотѣлъ все-таки подготовить себя къ тому, что увижу. Я спрашивалъ Зайченко, какъ ему живется. Онъ съ необыкновенной живостью отвѣтилъ мнѣ цѣлымъ залпомъ похвалъ своей жизни.

— Отлично. Земля у меня оказалась великолѣпной... Я завелъ машины, —да вотъ самъ увидишь... А садъ, какой садъ у меня, если бъ ты зналъ! У меня, братъ, растутъ породы чуть ли не изъ-подъ экватора! —шутя прибавить онъ.

И все онъ сосредоточивался на внѣшней сторонѣ своей жизни. А мнѣ не этого хотѣлось. Я хотѣлъ подойти как-нибудь къ его семейному положенію. Неловко было спросить прямо о женѣ. Я спросилъ его:

— Дѣти есть?

— Ну какъ же. Два сына, въ этомъ году одного уже везу въ городъ, въ гимназію. Славные мальчишки! Воспитывалъ и подготовлялъ въ гимназію самолично. Я, братъ, во всемъ самъ, у меня такой характеръ. Ну, конечно, у нихъ есть гувернантка, то-есть не въ собственномъ смыслѣ гувернантка, а такъ, —образованная женщина. Ужъ это былъ для меня маленькій ходъ впередъ. При дѣтяхъ гувернантка—мнѣ представилось, что это какъ бы стѣна между ними и ихъ матерью, то-есть ея вліяніемъ.

Но о женѣ онъ все-таки не сказалъ ни слова. Такъ я ужъ и рѣшилъ прямо спросить:

— А жена твоя здорова?

Это былъ странный вопросъ со стороны человѣка, который никогда не видѣлъ его жены. Но я иначе не могъ спросить.

— Да, слава Богу, она здоровая женщина, — отвѣтилъ Зайченко и больше ничего не прибавилъ о своей женѣ.

Путь былъ короткій. Мы пріѣхали, когда только начали спускаться сумерки.

Когда мы въѣхали во дворъ, два мальчика сбѣжали съ балкона и бросились къ отцу. Они были аккуратненькіе, чистенькіе и съ виду благовоспитанные.

На балконѣ сидѣли двѣ дамы. Я замѣтилъ, что одна изъ нихъ привстала и подошла къ ступенькамъ, какъ бы наблюдая за мальчиками, а другая сейчасъ же скрылась въ домъ. Мы взошли на балконъ.

— Вотъ это Марья Степановна—наша воспитательница! —сказалъ Зайченко и назвалъ ей меня.

Марья Степановна была женщина уже очень почтенныхъ лѣтъ, съ пріятнымъ кроткимъ лицомъ. Она сейчасъ же занялась мной.

На столѣ были самоваръ, печенье, масло, сливки, Мы остались съ нею вдвоемъ, и я съ величайшимъ удовольствіемъ выпилъ стакана три чаю и поѣлъ всего, что только тутъ было.

Зайченко побѣжалъ въ контору. Онъ дѣйствительно во всемъ былъ самъ. У него не было управляющаго, а только приказчики; мальчики ушли съ нимъ. Они его очень любили.

Посидѣвъ около часу съ Марьей Степановной, я уже хорошо съ нею познакомился; она узнала, что я старый товарищъ Зайченко, и поэтому оказала мнѣ довѣріе. И я спросилъ:

— А что же супруга Остапа Михайловича? Она нездорова? Я вѣдь, признаться, съ ней еще не имѣю удовольствія быть знакомымъ.

— Нѣтъ, она здорова... Она сидѣла здѣсь со мной, но вѣдь вы знаете, Варвара Андреевна—женщина простая. Она стѣсняется.

— Какъ, до сихъ поръ?

— Да, съ этимъ онъ ничего не могъ подѣлать; да это и понятно. Она чувствуетъ себя подавленной; когда говоритъ, она должна молчать, потому что... Ну, однимъ словомъ, у нея нѣтъ образованія.

— А я думалъ, что Остапъ сумѣлъ образовать ее.

— Нѣтъ, это не удалось. Онъ старался, но, видите, не встрѣтилъ съ ея стороны достаточная желанія. Въ первое время она какъ бы пошла ему навстрѣчу и, желая угодить ему, работала. Онъ научилъ ее грамотѣ. Вѣдь она была даже неграмотная. Но это больше для виду... Это не привилось... Даже грамотѣ она теперь забывать стала. А самолюбіе у нея есть, вотъ она и скрывается.

— И всегда такъ?

— Нѣтъ, она выйдетъ потомъ, но въ первую минуту ей всегда неловко...

— А дѣти?.. Какъ они къ ней?

— Они ее очень любятъ. Видите ли, она добрая женщина и неглупая, но, конечно, она не могла имѣть на нихъ хорошаго воспитательнаго вліянія... Я пріѣхала сюда года четыре назадъ. Дѣти были въ ужасномъ видѣ... То-есть они были славные мальчики: добрые, честные, съ хорошимъ направленіемъ, но внѣшность, языкъ, манеры, понятія—все это было ужасно. Мнѣ стоило огромныхъ усилій перемѣнитъ это, —главное, сдѣлать это такъ, чтобы они не перестали уважать мать. Мнѣ это удалось. Они, какъ видите, приличны, а Варвару Андреевну очень любятъ.

Ну, вотъ я и узналъ почти все, что мнѣ было нужно. Жизнь Зайченки для меня освѣтилась.

Хозяйство его идетъ отлично, даже въ дѣтяхъ ему удача, но "жена изъ народа“здѣсь ни при чемъ. Все это сдѣлала его энергія, которой дѣйствительно оказалось у него много. Пришелъ онъ и съ нимъ мальчики.

— А гдѣ же Варвара? —спросилъ онъ.

И онъ сейчасъ же побѣжалъ въ домъ. Черезъ три минуты онъ вернулся и съ нимъ жена. Она была еще очень красивая. "Все- таки, —подумалъ я: —несмотря на идеи, жену-то онъ выбиралъ покрасивѣй“. Рослая, крѣпкая, здоровая, лицо пріятное, но довольно безхарактерное.

— Нынче у насъ хорошіе вечера стоятъ, —сказала она съ замѣтнымъ малороссійскимъ акцентомъ, который, кажется, очень стѣснялъ ее. —Только вотъ комары очень безпокоятъ.

Въ продолженіе вечера она сдѣлала два-три замѣчанія, но все въ такомъ же родѣ—фактическія. Говорилъ много Зайченко, и все о своемъ хозяйствѣ. Онъ даже электричество пустилъ въ ходъ, дѣлая опыты надъ произрастаніемъ овощей. Дѣйствительно, по всему было видно, что энергіи въ этомъ человѣкѣ была бездна.

Мы засидѣлись и довольно поздно легли спать. На другой день Зайченко захватить меня съ утра и водилъ и возилъ всюду по своему хозяйству, показывая все, что у него было. Дѣйствительно, все у него было хорошо. Приближался полдень, а значитъ, и завтрак . Послѣ завтрака я рѣшилъ уѣхать.

Меня тянуло дальше. Несмотря на то, что здѣсь все было хорошо, мнѣ было какъ-то не по себѣ. Я чувствовалъ, что Зайченко зналъ, какой вопросъ стоялъ у меня въ головѣ, и усиленно обходилъ его. Вѣдь помимо стараго товарищества, я былъ для него еще однимъ изъ членовъ давнего кружка. Долженъ же онъ былъ понимать, что меня интересовала другая сторона дѣла, помимо его хозяйственныхъ вопросовъ.

Я объявилъ о своемъ намѣреніи ѣхать. Онъ запротестовалъ.

— Нѣтъ, не пущу. Я еще не показалъ тебѣ и одной трети моего хозяйства. Эхъ, жаль, что вотъ лѣто; у насъ школа не дѣйствуетъ, а зимой я показалъ бы тебѣ школу. Самъ устроилъ. Есть учитель, но и я помогаю... Знакомлю съ химіей въ приложеніи къ сельскому хозяйству. Вѣдь ты знаешь, я былъ естественникомъ.

"А, все-таки школа... Все-таки что-нибудь осталось от "идеи“.

Но о женѣ ни слова. Наконецъ я набрался духу и спросилъ:

— Ну, скажи же мнѣ, Остапъ, вѣдь ты женился по убѣжденію... Идейно... Я вижу, что Варвара Андреевна прекрасная женщина, и у васъ милая семья... Но съ идейной стороны—ты меня понимаешь... достигъ ты чего-нибудь?

Зайченко слегка нахмурился и нѣсколько секундъ помолчалъ.

— Если говорить откровенно, то нѣтъ и нѣтъ... —сказалъ онъ: —ничего этого не вышло. Поднять ее до себя мнѣ не удалось... Нѣтъ, братъ, это штука нелегкая. Говорить объ этомъ легче, чѣмъ сдѣлать.

И онъ началъ развивать цѣлую теорію. Отдѣльные экземпляры изъ народа могутъ, конечно, подняться, но это—таланты, геніи, исключенія, а весь народъ слишкомъ закоснѣлъ, засѣлъ въ болотѣ. Его надо воспитывать цѣлыми рядами поколѣній. Варвара— хорошая натура, добрый человѣкъ, но она заурядная личность, поэтому и не поднялась.

— Ну, словомъ, это было увлеченіе. Я не жалѣю, потому что Варвара была мнѣ хорошей женой, она родила мнѣ здоровыхъ мальчиковъ, а это важно. Словомъ, я не пострадалъ. Но это случайность. Могло бытъ и иначе...

Послѣ завтрака я настоялъ на отъѣздѣ, Зайченко былъ обиженъ, даже устроилъ мнѣ маленькую сцену: "старый товарищъ, столько лѣтъ не видались, и не можетъ подарить больше нѣсколькихъ часовъ“... Но я увѣрилъ его, что у меня въ Москвѣ неотложное дѣло, и мы примирились.

Я, конечно, никогда не думалъ производить опыты сближенія съ народомъ при помощи женитьбы. Но такъ какъ я былъ въ своихъ сердечныхъ дѣлахъ человѣкъ случайностей, то считалъ, что у Зайченко я получилъ драгоцѣнный урокъ. Мало ли что можетъ и со мной случиться? Какая-нибудь встрѣча, моя безумная манера влюбляться съ перваго взгляда, и это превратится въ серьезный menage. Зайченко въ этомъ случаѣ вынулъ для меня горячіе каштаны изъ огня. Подобной исторіи со мной во всякомъ случаѣ не произойдетъ.

Меня отправили на станцію. И вотъ я опять въ поѣздѣ, который везетъ меня въ Москву.

IV.

Какъ я и думалъ, въ Москвѣ я не могъ оставаться.

Проклятая натура сердца! Пока я былъ связанъ, я относился вполнѣ спокойно къ моему чувству. Чуть отпустили вожжи—точно вѣтеръ раздулъ огонь. Моя влюбленность вдругъ пошла быстрыми шагами. Ужъ я томлюсь, страдаю, рвусь неудержимо. Пріѣхавъ въ Москву, я въ тотъ же день съ курьерскимъ мчусь въ Петербург.

Утромъ 10 августа я пріѣхалъ въ Петербургъ. День былъ сѣрый. Шелъ мелкій дождь. Давно я не останавливался въ петербургскихъ гостиницахъ; когда-то у меня была своя квартира, удобная, уютная, но, женившись, я ее уничтожатъ.

Окмянская жила въ Царскомъ. Мнѣ, конечно, хотѣлось сейчасъ же мчаться къ ней. Но я остановился.

Я не зналъ ея положенія, обстоятельствъ жизни. Можетъ-быть, ей это неудобно, можетъ-быть, я поставлю ее этимъ внезапнымъ пріѣздомъ въ неловкое положеніе...

Я остановился въ гостиницѣ, вымылся, взялъ ванну, легъ на диванъ и... раскисъ. Вѣдь за эти послѣдніе дни я выдержалъ цѣлую бурю, и теперь у меня вдругъ явилось сладостное ощущеніе отдыха и свободы. Да, свободы! Въ умѣ у меня складывалась телеграмма Окмянской, но я не двигался, чтобы написать ее. Какъ будто я боялся потерять только-что пріобрѣтенную свободу. Да, мнѣ въ самомъ дѣлѣ казалось, что съ посылкой телеграммы эта свобода будетъ уже кончена.

И развѣ это не чудо, что я, такъ мчавшійся сюда "на крыльяхъ любви“, три дня жилъ въ Петербургѣ, въ скверномъ петербургскомъ августовскомъ климатѣ, и не обнаружилъ ни малѣйшаго движенія, не сообщилъ ни слова о себѣ Окмянской.

Моего профессора не было. Онъ проводилъ лѣто въ деревнѣ, въ Новгородской губерніи; и я придумалъ себѣ дѣло: оживленныя телеграфныя сношенія съ моимъ управляющимъ.

Но это дало мнѣ мало утѣшительнаго: я получилъ телеграфныя свѣдѣнія о томъ, что сѣно подгнило, а рожь подмокла, и что вообще скверно. Эту статью я рѣшилъ сильно подтянуть. Мнѣ грозила опасность остаться безъ денегъ. Хорошо, что былъ еще нѣкоторый запасъ въ банкѣ.

И вдругъ явилась мысль: не катнуть ли въ деревню и тамъ засѣсть и заняться приведеніемъ въ порядокъ имѣнія? Мысль эта была такая яркая, такая убѣдительная, и мнѣ казалось, что я непремѣнно приведу ее въ исполненіе. Но я ничего этого не сдѣлалъ.

Очевидно, сердце мое потребовало своихъ правъ. Моя влюбленность взяла верхъ, и я послалъ телеграмму Окмянской.

"Я въ Петербургѣ. Жажду видѣть васъ. Жду разрѣшенія и назначенія мѣста, дня и часа“.

Къ вечеру я получилъ отвѣтъ:

"Мѣсто здѣсь, день любой, часъ каждый. Привѣтъ и дружба вамъ обезпечены“.

Ну, этого было совершенно достаточно, чтобы я черезъ полчаса очутился на Царскосельскомъ вокзалѣ, а еще черезъ сорокъ минутъ, проклиная медлительность русскихъ поѣздовъ, я приближался къ вокзалу Царскаго Села. Здѣсь былъ взятъ извозчик , и вотъ я у маленькаго крылечка дачи съ палисадникомъ. Я позвонилъ, меня впустили.

— Пожалуйте на веранду, —сказала мнѣ горничная.

Еще было свѣтло. Я иду на веранду и вижу: изъ-за зеленыхъ вѣтвей какого-то густолиственнаго растенія ко мнѣ протягиваются двѣ чудныхъ изящныхъ ручки. Я ихъ пожимаю и цѣлую. Елена Васильевна, въ прелестномъ легкомъ платьѣ, съ накинутымъ на плечи мѣхомъ — въ Царскомъ уже начинались прохладные вечера—съ веселымъ смѣхомъ привѣтствуетъ меня.

— Надѣюсь, вы только сегодня и самое раннее—вчера пріѣхали въ Петербургъ!

— Представьте, уже четвертый день.

— Это что же значитъ? Измѣна?

— Какъ разъ напротивъ.

— А я не знаю, что находится напротивъ измѣны?.

— Чувство самосохраненія.

— Это ужъ что-то замысловатое! Объяснитесь.

— Объясниться? Извольте! — сказалъ я, чувствуя, что на меня напала вдругъ какая-то безумная смѣлость. —Извольте, я объяснюсь... въ любви...

— Что вы называете этимъ прекраснымъ именемъ? — спросила Елена Васильевна, чуть-чуть улыбнувшись.

— Да то, что и вы называете, — я въ васъ влюбленъ, какъ мальчишка, вотъ и все.

— Садитесь и поговоримте о вашемъ путешествіи, —сказала она съ чуть-чуть шутливой серьезностью.

— Я предпочелъ бы говорить о другомъ.

— Ну, поговоримъ о другомъ. Вы вѣдь изъ деревни?

— Да, прямо оттуда; впрочемъ, заѣхалъ еще къ старому товарищу.

— Вы оставили тамъ вашу жену?

— Да, я оставилъ ее! —многозначительно отвѣтилъ я.

— Вы пріѣхали раньше устраивать квартиру, а она пріѣдетъ, должно-быть, въ концѣ сентября?

— Не знаю, когда она пріѣдетъ... квартиру я не устраиваю... Живу въ отелѣ... Если ужъ говорить до конца, — а я сегодня склоненъ все говорить до конца, —я больше жены моей не увижу. Я съ нею окончательно разошелся.

Она отодвинулась от меня, и лицо ея сдѣлалось серьезнымъ.

— Это правда?

— Разумѣется, правда. Неужели же я сталъ бы шутить съ вами такой серьезной вещью?

— Значитъ, вы дѣйствительно, дѣйствительно свободны?

— Ни капли не свободенъ, потому что я привязанъ вотъ къ этому мѣсту.

— Гм... Видите ли, Николай Александровичъ, мы съ вами мастера блестящаго діалога, а въ этомъ ремеслѣ мы часто говоримъ ради красиваго стиля. Выскажитесь, но безъ блеска, просто по существу. Меня это интересуетъ.

— Ну, а коли интересуетъ, такъ вотъ вамъ: я люблю васъ, люблю безъ всякихъ оговорок , и вы можете изъ меня сдѣлать все, что вамъ угодно. Дайте руку. Она не сразу и нерѣшительно протянула мнѣ руку, которую я принялся цѣловать.

— А вы? —спросилъ я.

— Вы думаете, что я могу такъ вести себя съ первымъ встрѣчнымъ? -—промолвила она.

О, это было все, что мнѣ надо, моя душа распахнулась, и я далъ волю своему чувству.

Я долго, долго сидѣлъ въ этотъ вечеръ у моего доктора философіи. Я узналъ, что она меня любитъ, и, кромѣ того, что она умѣетъ любить очаровательно. Мы были оба бѣшено остроумны въ этотъ вечеръ. Только за четверть часа до послѣдняго поѣзда, отходящаго въ Петербургъ, я опомнился. Вѣдь надо ѣхать, не оставаться же здѣсь!

Она усмѣхнулась.

— Развѣ вамъ здѣсь плохо?

У меня голова закружилась от этого вопросам и я, разумѣется, остался.

Безумная радость, ненасытная мечта, вѣчный обманъ, столько разъ сознанный и все же неизбѣжный... Я чувствовалъ себя такимъ счастливымъ, какъ будто послѣ долгихъ исканій, мученій, неудачъ нашелъ наконецъ истинное благо. Оказалось, что Елена Васильевна давно уже любитъ меня. Гордость мѣшала ей намекнуть на это мнѣ, у котораго была жена. Она—молодая, красивая, умница, такъ выдающаяся изъ ряда множества женщинъ—мой докторъ философіи! Она—самостоятельная, независимая ни от кого рѣшительно. Даже въ отношеніи матеріальныхъ средствъ она была независима. У нея, правда, были не большія средства, но достаточныя, чтобы жить, не нуждаясь. И эта женщина любила меня и даже страдала от этого. А я въ это время занимался хозяйствомъ моей жены, которая давно уже въ душѣ презирала меня.

Словомъ, я обрѣлъ счастье въ четвертый разъ, и, несмотря на это, оно представляло для меня всю свѣжесть и всю прелесть новизны. И какъ это было смѣло — предложить мнѣ остаться у нея! Вѣдь она жила одна, и всѣ знали, что у нея нѣтъ мужа. Эта независимость, не на словахъ только, а на дѣлѣ, страшно возвысила ее въ моихъ глазахъ. Ну, словомъ, все уже тутъ было поставлено ей въ заслугу.

Таково свойство моего сердца, дурацкаго сердца, столько разъ ставившаго меня въ глупое положеніе. Но мы не были безумцами, которые, упиваясь счастьемъ, совершенно забываютъ о практической сторонѣ жизни. Она еще жила въ Царскомъ, а я каждый день пріѣзжалъ къ ней изъ Петербурга. Въ сентябрѣ предстояло ей переѣзжать въ Петербургъ, надо было думать объ устроеніи жизни.

— Слушайте, Елена, —сказалъ я ей. —Я еще формально связанъ. Но мнѣ обѣщали разводъ. Я сейчасъ же предприму его. Она улыбнулась.

— Это едва ли намъ прибавитъ существенное благо, но... это ничему не помѣшаетъ.

И вдругъ у меня явилась блестящая мысль: вмѣстѣ поѣхать въ деревню. Мое имѣніе въ Ярославской губерніи, на берегу Волги. Тамъ стоитъ чудный старый домъ, въ которомъ мы можемъ провести очаровательныхъ полтора мѣсяца. У насъ оставались конецъ августа и весь сентябрь, —время, когда тамъ еще бываетъ чудная погода. Елена Васильевна была въ восторгѣ. Она ничѣмъ не связана, она свободна, какъ птица.

И вотъ начались сборы. Они у нея были недолги. Въ Петербургѣ за нею оставалась ея маленькая квартирка, она свезла сюда свои вещи—и все было готово. Но у меня была еще задача. Съ собой я захватить только самыя необходимый вещи. Все остальное находилось въ нашей общей квартирѣ съ женой. Мы съ Натальей Сергѣевной жили отдѣльно от ея родныхъ. И въ квартирѣ теперь жила только прислуга.

Мнѣ было непріятно теперь появляться въ домѣ, послѣ всего того, что произошло. Тѣмъ не менѣе я долженъ былъ сдѣлать это. Я отправился и, къ удивленно прислуги, забралъ бѣлье, сюртуки, пиджаки, зимнія вещи. Но когда я въ заключеніе взялъ изъ кабинета мой письменный столъ, къ которому привыкъ и никогда съ нимъ не разставался, то у нихъ на лицахъ появилось трагическое выраженіе.

Все это мнѣ пришлось перевезти на квартиру Елены Васильевны.

Въ деревнѣ, вдвоемъ, —мнѣ рисовалось это, какъ необыкновенное, небывалое счастье. Анализировать тогда я былъ совершенно неспособенъ. Мнѣ не приходили въ голову здравыя мысли о томъ, что я цѣлыя шесть лѣтъ ежегодно бывалъ въ деревнѣ по нѣскольку мѣсяцевъ съ женой, которую любилъ. Да и въ этой самой деревнѣ, куда я теперь стремился за счастьемъ, я жилъ съ Анночкой много лѣтъ тому назадъ, и тоже вѣдь это была пылкая любовь, тоже счастье! Но я самымъ серьезнымъ образомъ вѣрилъ, что такого счастья, какое мнѣ теперь предстоитъ, еще никогда не бывало.

Любовь въ рукахъ умной женщины — прекрасное орудіе для борьбы. Съ нимъ она достигаетъ, чего хочетъ. Но любовь въ рукахъ мужчины никуда не годная вещь. Или мы совсѣмъ не умѣемъ владѣть этимъ оружіемъ? Около двадцатаго августа мы уже сидѣли въ маленькомъ купэ и ѣхали въ Москву. А изъ Москвы—въ Нижній. Тутъ мы сѣли на пароходъ и совершили одно изъ очаровательнѣйшихъ путешествій по Волгѣ до Ярославля. Отсюда былъ короткій путь на лошадяхъ, и вотъ—я у себя дома.

Здѣсь я нашелъ ужасныя вещи. Имѣніе было невѣроятно запущено. Мой чудный домъ, въ которомъ каждая вещь представляла собой воспоминаніе, былъ весь въ пыли. Намъ пришлось поселиться въ одной комнатѣ на цѣлую недѣлю, пока нѣсколько десятковъ деревенскихъ бабъ отчищали его. А ужъ о хозяйствѣ я и не говорю.

Прежде всего мнѣ пришлось произвести настоящій разгромъ. Оказалось, что телеграммы о подгнившемъ сѣнѣ и подмокшей ржи и о другихъ, столь же непріятныхъ, вещахъ были сплошной ложью. У меня былъ отличный урожай.

Сѣно было прекрасно скошено и убрано.

Управляющій просто разсчитывалъ воспользоваться моимъ добромъ и потомъ сослаться на неблагопріятныя обстоятельства.

Меня больше всего удивило то, что управляющій былъ честный человѣкъ. Онъ былъ честнымъ человѣкомъ при моемъ отцѣ и потомъ въ первые годы, когда я сдѣлался владѣльцемъ. Честность его казалась непоколебимой, и я же самъ сдѣлалъ его воромъ, забросивъ имѣніе и предоставивъ ему управлять безконтрольно. Теперь я засталъ его врасплохъ, и вотъ я принужденъ былъ удалить его.

Это было ужасное зрѣлище, которое заставляло меня страдать. Я видѣлъ, какъ старикъ, честно служившій моему отцу и мнѣ, опозоренный, собирался покинуть имѣніе, въ которомъ протекла вся его жизнь. Наканунѣ того дня, который былъ назначенъ для его отъѣзда, онъ пришелъ ко мнѣ. Видъ у него былъ мрачный, сѣдые волосы торчали въ разныя стороны.

— Позвольте мнѣ, Николай Александровичъ, сказать вамъ нѣсколько словъ! —промолвилъ онъ: —я ужъ собрался уѣзжать, готовъ уѣхать. Вы совершенно правы, удаляя меня, потому что я злоупотребилъ вашимъ довѣріемъ. Но позвольте же сказать вамъ, что если бы вы не дали мнѣ вашего довѣрія больше, чѣмъ сколько слѣдуетъ давать человѣку, я никогда изъ честнаго человѣка не сдѣлался бы воромъ. И теперь, уже уложившись, я хочу сказать вамъ: что, если бы я далъ вамъ новое слово, что впредь буду такимъ, какимъ былъ при вашемъ отцѣ, неужели вы не повѣрили бы мнѣ?

Я былъ смущенъ. Въ сущности, онъ былъ правъ. Мы очень хорошо знаемъ, что человѣкъ — крайне слабое существо, и мы прощаемъ ему тысячу слабостей. Если бы этотъ самый управляющій бросилъ свою старую жену, съ которой прожилъ сорокъ лѣтъ, и взялъ себѣ другую, помоложе, то это была бы слабость, и эту слабость мы простили бы ему. Но вѣдь это такая же слабость, и я своимъ попустительствомъ подвинулъ его на это.

Я протянулъ ему руку.

— Прошу васъ, оставайтесь. Я признаю себя виноватымъ и совершенно вѣрю вамъ! —сказалъ я.

И старикъ жалъ мнѣ руку и рыдалъ и говорилъ:

— Благодарю васъ... Благодарю васъ... Вы увидите, вы не пожалѣете.

И въ самомъ дѣлѣ потомъ я не пожалѣлъ объ этомъ. Онъ вернулся къ своему честному прошлому. Домъ отчистили. Мы поселились въ немъ, какъ полные хозяева. Это былъ превосходный домъ — уютный, от всего въ немъ вѣяло милой наивной стариной.

— Какъ хорошо здѣсь, какъ очаровательно! — восклицала Елена Васильевна: — я никогда не жила въ такихъ старинныхъ домахъ.

А берегъ Волги! Мы просиживали надъ нимъ, на высокой террасѣ, длинные вечера. Вдвоемъ, близко-близко другъ къ другу, влюбленные, счастливые... Что за удивительная вещь чувство. Сколько бы разъ оно ни обманывало, но, придя вновь, оно опять наполняетъ очарованіемъ и восторгомъ.

Мимо насъ проходили пароходы, мы слѣдили взорами за ихъ Тихимъ ходомъ. Они были биткомъ набиты пассажирами и грузомъ. И мы думали: "несчастные люди, принужденные заниматься дѣлами, хлопотать, терпѣть огорченія! А вотъ мы ничего этого не знаемъ. Мы сидимъ рядомъ и чувствуемъ усиленное біеніе нашихъ сердецъ, и больше ничего намъ не надо“.

Въ домѣ была довольно большая библіотека старинныхъ книгъ. Мы откапывали въ нихъ разныя чудеса и читали вмѣстѣ. Старый управляющій уже больше не нуждался въ строгомъ контролѣ: онъ самъ себя подтянулъ и всѣхъ остальныхъ. Я ни капли не занимался дѣлами имѣнія.

Незамѣтно, понемногу, я разсказалъ Еленѣ Васильевнѣ свою жизнь. И, странное дѣло, она ни капли не ревновала меня къ прошлому. Мы только весело смѣялись надъ моими заблужденіями; въ особенности ее потѣшала исторія моего антрепренерства.

Но вмѣстѣ съ тѣмъ и я кой-что узналъ изъ ея жизни. Эта книга была гораздо менѣе открыта, чѣмъ моя.

Свои приключенія я разсказывалъ, какъ занимательныя исторіи, не только не умалчивая объ ихъ смѣшныхъ сторонахъ, но даже выдвигая ихъ на первый планъ.

Елена говорила общими фразами. Я узналъ только, что у нея былъ романъ въ Парижѣ, что герой его былъ французъ, что она безумно увлеклась имъ, а теперь вспоминаетъ съ отвращеніемъ. Но тѣмъ не менѣе она признавала, что онъ былъ замѣчательный человѣкъ. Имя его было очень извѣстно въ ученомъ мірѣ.

Но самаго имени она не сказала. Я спросилъ, почему она не называетъ его. Она отвѣтила: — Зачѣмъ? Вѣдь мы не отчетъ даемъ другъ другу, а только развлекаемъ другъ друга занимательными исторіями. У тебя юмористическія исторіи, у меня болѣе серьезнаго тона, вотъ и все! —Ахъ, —прибавила она: —какая досада, что нельзя такъ жить, какъ мы здѣсь живемъ, долго-долго, всю жизнь!

— Но почему нельзя? —возразилъ я. —Я готовъ бы жить такъ безконечно.

— О, —и она отрицательно покачала головой. —Это ужасно! Если бы мы прожили такъ полгода, мы никогда не простили бы этого другъ другу.

— Не простили бы?

— Да, мы до такой степени надоѣли бы другъ другу, что не могли бы встрѣчаться и даже любя, даже любя... О, это непремѣнно такъ было бы... Таково свойство человѣческой природы.

Сентябрь подходилъ къ концу. Чудные дни начали портиться. Въ домѣ становилось сыро.

— Вотъ ужъ и въ Петербургъ пора, — сказала Елена Васильевна.

И дѣйствительно было пора. Мы стали собираться. Черезъ недѣлю мы ѣхали обратно въ Петербургъ.

(Продолженіе слѣдуетъ).


Niva-1911-2-cover.png

Содержание №2 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко. (Продолженіе).— Стихотворение Пимена Карпова.—Талантъ, разсказъ Скитальца (С. Петрова).- Цвѣты крови и лазури. Вечерняя сказка М. Пожаровой.—I. I. Ясинскій. Очеркъ П. Быкова.— К. Е. Маковскiй. Очеркъ Г. Аркатова.—Экзотическія революціи.(Политическое обозрѣніе).—Въ Государственной Думѣ.—Смѣсь.—Объявленія.

РИСУНКИ. Къ 50-лѣтнему юбилею К. Е. Маковскаго (10 рисунковъ и 3 портрета).—Къ 75-лѣтію Полоцкаго кадетскаго корпуса (1 портретъ и 5 рисунковъ).— Вновь назначенный начальникъ Императорской Военно-Медицинской Академіи, лейбъ-хирургъ, т. с. Н. А. Вельяминовъ.—Домъ, пожертвованный А. Е. Бузовой городу Петербургу.

Къ этому прилагается „Полнаго собранія сочиненій Ант. П. Чехова“ кн. I.