Выборъ 1911 №4

From Niva
Jump to: navigation, search

Выборъ.

Повѣсть И. Н. Потапенко.

(Продолженіе).

Зима близилась къ концу, и это была для меня ужасная зима. Я былъ влюбленъ неизмѣнно, я испыталъ много счастья, но въ то же время я никогда еще не испытывалъ столько мученій. Чувство ревности до сихъ поръ было мнѣ незнакомо. Съ Анночкой мы разошлись на идейной почвѣ, и самая любовь наша была какая-то умственная. Звѣринцева прогнала меня при такихъ странныхъ условіяхъ, что я даже и не подумалъ о чувствѣ, да и чувство тамъ было неглубокое. Притомъ же она такъ скоро и легко перешла къ моему преемнику, что мое чувство немедленно угасло.

Наталья Сергѣевна никогда не давала мнѣ повода для ревности. Это было холодное существо, задавленное своей порядочностью, корректностью и правилами своего круга. Такимъ образомъ эта сторона моего чувства не имѣла случая для упражненій. И тѣмъ съ большей силой заработала она теперь.

И я ревновалъ безумно и непрерывно. Я ложился спать съ досадой и просыпался съ горечью. Я видѣлъ, что Ширинскій идетъ къ своей цѣли на всѣхъ парахъ.

Я собралъ самыя точныя свѣдѣнія о его частной жизни. Ему было нѣсколько болѣе тридцати лѣтъ. Онъ былъ холостъ. Жизнь велъ осторожную, сдержанную, сберегалъ силы. Онъ не кутилъ, усердно занимался своими дѣлами. Несмотря на огромный успѣхъ у женщинъ, онъ ограничивался флиртомъ. Повидимому, онъ высматривалъ себѣ наиболѣе подходящую партію и не торопился съ этимъ.

Въ смыслѣ партіи, Елена Васильевна, конечно, ему нисколько не подходила. По зато она, очевидно, сильно задѣла его, и онъ, кажется, не былъ въ силахъ сопротивляться.

Въ концѣ марта было рожденіе Елены Васильевны. Въ этотъ день у нея въ маленькой гостиной собирались самые близкіе люди. Ихъ было не болѣе десятка. Это бывало вечеромъ.

Но я, разумѣется, поѣхалъ къ ней утромъ. Въ 11 часовъ я заѣхалъ въ цвѣточный магазинъ, выбралъ самые лучшіе цвѣты, какіе только нашлись, и поѣхалъ къ ней.

Я хотѣлъ первый привѣтствовать ее въ этотъ день.

Каково же было мое изумленіе, когда изъ передней я услышалъ веселый говоръ и узналъ голосъ Ширинскаго, а когда я вошелъ съ своими цвѣтами въ гостиную, то остановился на порогѣ, какъ вкопанный. Елена Васильевна съ сіяющимъ лицомъ сидѣла въ креслѣ и въ рукахъ держала небольшой, довольно красивый, букетъ изъ живыхъ цвѣтовъ,

Я чувствовалъ, что щеки мои поблѣднѣли,и мнѣ вдругъ захотѣлось швырнуть мои цвѣты на полъ и топтать ихъ ногами. Помню явственно, что именно это желаніе у меня было, такое сильное, какъ боль. У меня дрожали руки.

И тутъ я—могу сказать это съ гордостью—одержалъ великую побѣду надъ собой. Я не бросилъ цвѣтовъ на полъ, я не сдѣлалъ ни одного рѣзкаго движенія, я даже не позволилъ своему голосу дрожать, Я подошелъ къ Еленѣ Васильевнѣ и, поцѣловавъ ея руку, сказалъ:

— Поздравляю!

И далъ ей цвѣты.

— Ахъ, какіе чудные цвѣты! — воскликнула она и довольно небрежно положила на столъ букетъ Ширинскаго—увы —красивый, но формальный, шаблонный, даже съ неизбѣжной бумагой по краямъ, съ цвѣтами, посаженными на проволоку,—и начала любоваться моими цвѣтами. Это былъ искренній восторгъ, да и было чѣмъ восхищаться, потому что цвѣты были собраны на славу.

Тогда она встала и начала хлопотать о томъ, чтобы устроить ихъ въ вазочкахъ, чтобы они не завяли.

Все это, конечно, мнѣ было пріятно, но ни капли не заглушило моей ревности къ первенству Ширинскаго и его букета въ этотъ день. Если прежде я его не любилъ, то теперь, могу сказать навѣрное, началъ ненавидѣть его.

Елена устроила мои цвѣты и опять сѣла на прежнее мѣсто. Я усѣлся въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ нихъ. Ширинскій выждалъ, пока она хлопотала съ цвѣтами, а когда она вернулась, произнесъ послѣднюю фразу прерваннаго мной ихъ разговора,— и они продолжали какой-то легкій споръ, ужъ не помню, кажется, касавшійся громкаго процесса, въ которомъ участвовалъ Ширинскій. Я не принималъ участія, такъ какъ не зналъ предыдущаго, а они объ этомъ нисколько не заботились и не обращали на меня ни малѣйшаго вниманія.

Ширинскій острилъ. Елена часто смѣялась. Она тоже была какъ-то необыкновенно остроумна. Они состязались.

И я очень хорошо понималъ, что это было съ обѣихъ сторонъ то особое „интелектуальное“ кокетство высшаго сорта, которое такъ хорошо удавалось Еленѣ, къ которому прибѣгалъ и я въ началѣ нашего романа.

Я сидѣлъ и бѣсился, но тѣмъ не менѣе проявилъ характеръ и ничѣмъ не выдалъ своего состоянія.

Ширинскій посидѣлъ при мнѣ съ полчаса. При немъ принесли нѣсколько поздравительныхъ телеграммъ и писемъ отъ друзей. Онъ всталъ.

— Вечеромъ зайдете?—сказала ему Елена.

— Если позволите,—отвѣтилъ Ширинскій.

— Я именно могу только позволить, но не приглашать, потому что у меня ничего не будетъ торжественнаго. Могу только гарантировать вамъ неограниченное число стакановъ чаю и привѣтливость хозяйки...

— О, я постараюсь широко воспользоваться и тѣмъ и другимъ.

И такимъ образомъ вечеръ мой уже заранѣе былъ отравленъ, какъ были отравлены въ то время всѣ журфиксы, которые я посѣщалъ. Но сегодня отрава была горчайшая, такъ какъ это было уже въ квартирѣ Елены. Здѣсь я обыкновенно отдыхалъ отъ своихъ мученій. Сюда еще не забирался Ширинскій, а въ этотъ день онъ сдѣлался гостемъ Елены и, конечно, будетъ ходить часто.

Все это я думалъ и переживалъ, но не проявлялъ. Ширинскій ушелъ. Елена бросилась ко мнѣ.

— Милый, что за очаровательные цвѣты, спасибо тебѣ... Я обожаю цвѣты! И они такіе роскошные! Бѣдный Ширинскій чуть не провалился съ своимъ букетомъ, когда ихъ увидѣлъ.

А! Даже въ благодарственную ласку она внесла отраву, обязательно вспомнивъ о немъ и поставивъ его рядомъ со мной.

Но я крѣпился. И уже мнѣ начало нравиться это сознаніе своей стойкости. Я аплодировалъ себѣ въ душѣ.

Елена была милѣе и нѣжнѣе со мной, чѣмъ обыкновенно. Она постоянно подходила къ цвѣтамъ и любовалась ими. Все-таки это былъ ея праздникъ, и она была въ повышенномъ настроеніи.

VII.

Въ этотъ день я обѣдалъ одинъ у себя, потому что у Елены готовились къ предстоящему вечеру. Часамъ къ девяти у нея собралось небольшое общество, но, вслѣдствіе малыхъ размѣровъ ея квартиры, казалось, что оно наполняетъ всѣ комнаты.

Все, что происходило въ этотъ вечеръ, у меня не осталось въ памяти, потому что было подавлено главнымъ, что случилось за ужиномъ.

Елена, хотя и гарантировала Ширинскому только чай, тѣмъ не менѣе предложила гостямъ ужинъ. Это былъ совсѣмъ особенный ужинъ, въ ея стилѣ. Онъ состоялъ ихъ холодныхъ блюдъ, и въ немъ все было подобрано такъ изящно, какъ все у нея. Не было вовсе некрасивыхъ кусковъ, плавающихъ въ жирной подливкѣ, все было легко, вкусно и красиво на видъ. Пили столовое вино, а когда подали фрукты, явилось шампанское.

Въ покупкѣ всего этого я не принималъ никакого участія. Несмотря на ограниченныя средства Елены, объ этомъ даже не могло быть и рѣчи. Никогда она не позволяла мнѣ сдѣлать какой-нибудь расходъ для нея. Она была фанатикъ независимости.

Когда бокалы были налиты, поднялся Ширинскій и сказалъ рѣчь. Я долженъ сознаться, что она была удивительно красива, остроумна и вдохновенна.

Темой была, конечно, хозяйка. Онъ говорилъ объ умѣ, несчастномъ изгнанникѣ, который, скитаясь по свѣту, долженъ былъ отыскивать себѣ пристанище. И вотъ его впускали только туда, гдѣ нуждались въ немъ. А нуждались въ немъ во всѣ времена мужчины для своихъ практическихъ дѣлъ.

И мужчины давали ему пріютъ въ своихъ головахъ. Но здѣсь отъ него требовалась только грубая служба — грубымъ интересамъ пошлой жизни, и онъ, бѣдный, по необходимости могъ проявлять только свои низшія способности, и онъ страдалъ, ограниченный въ свободѣ дѣйствій.

Онъ рвался къ красотѣ, съ которой у него такъ много общаго, онъ жаждалъ заключить съ нею союзъ, чтобы вмѣстѣ производить на свѣтъ прекрасныя созданія—тонкія, изящныя идеи, способныя переродить человѣчество, превратить его въ высшее племя и поднять на облака; и онъ стучался въ головы женщинъ—олицетвореніе красоты; въ теченіе многихъ вѣковъ стучался онъ, но его не впускали, потому что женщинѣ не нуженъ былъ умъ, потому что мужчина осудилъ ее жить инстинктами, выполняя несложныя обязанности, неся черную работу жизни.

И наконецъ пришло новое время: женщина подняла голову и потребовала своихъ правъ. Лучшiя изъ нихъ сумѣли свергнуть съ своихъ плечъ иго грубаго властелина, растворили дверь своей души, и умъ, радостный, ликующій, вошелъ въ прекрасную голову женщины и, соединившись съ красотой, явилъ міру удивительные, дотолѣ невиданные, образцы чудныхъ, прекрасныхъ созданій—идей, которыя обѣщаютъ человѣчеству новыя очаровательныя формы жизни, новое счастье.

Онъ поднимаетъ бокалъ и провозглашаетъ здоровье совершеннѣйшаго женскаго существа, соединившаго въ себѣ тонкій умъ и благородную красоту, два величайшія блага человѣчества!

Рѣчь имѣла колоссальный успѣхъ. Сама Елена была куплена ею со всей своей красотой, со всѣмъ своимъ умомъ и оригинальностью. Глаза ея сіяли какой-то гордой радостью, и въ эти минуты я переживалъ то дикое душевное состояніе, какое, вѣроятно, переживаетъ человѣкъ, рѣшившій убить врага, который оскорбилъ его честь.

Да, я испытывалъ такую ненависть, которая способна подвинуть на убійство. Я явственно чувствовалъ, что съ этой минуты Елена потеряна для меня, что этотъ блестящій человѣкъ сегодня открылъ себѣ свободный доступъ къ ея душѣ со всѣми ея драгоцѣнными сокровищами, которыми я такъ дорожилъ.

У меня еще хватило силы сдержать себя, затаить въ себѣ злобу, но лишь не надолго.

Во мнѣ зашевелился звѣрь и своей массивной тяжестью перевернулъ въ головѣ моей всѣ хитрыя постройки приличія, такта, общественныхъ требованій.

Говорились другіе тосты. Я весь былъ поглощенъ своимъ чувствомъ. И я въ полномъ смыслѣ этого слова ковалъ месть.

Общее настроеніе разомъ приподнялось неимовѣрно. Всѣ говорили громко, наперебой. Елена Васильевна была героиней; хотя здѣсь были еще двѣ дамы, но на нихъ никто не обращалъ вниманія.

А я молчалъ, и это было странно, это было глупо. Только благодаря взвинченности, никто этого не замѣтилъ и не подчеркнулъ. Вѣдь всѣ знали, что я въ этомъ домѣ болѣе чѣмъ свой человѣкъ, и странно было, что такой человѣкъ молчитъ, когда всѣ говорятъ привѣтствія хозяйкѣ.

А я чувствовалъ и даже зналъ навѣрное, что если я заговорю, то это будетъ что-то дикое, и что я-таки заговорю, потому что не выдержу. И вотъ раздался мой голосъ...

Знаю теперь, что глупѣе и безобразнѣе нельзя было поступить. Знаю, что если я въ эту минуту былъ погубленъ въ глазахъ Елены навсегда, то сдѣлалъ это самъ, и это мнѣ было по заслугамъ. Но въ тоже время утверждаю, что иначе не могъ поступить, и что если бъ теперь былъ поставленъ въ такое же положеніе, то поступилъ бы точно такъ же. Знаетъ ли кто такое состояніе, когда нестерпимо хочется сказать человѣку что-нибудь безконечно оскорбительное, задѣть его честь какъ только можно глубоко, бросить ему въ лицо комъ грязи?.. Это далеко не всѣ испытали. Ощущеніе это сильное, требующее смѣлости, отвѣтственности.

Я испытывалъ это тогда и долженъ былъ это сдѣлать такъ или иначе. Если бы я этого не сдѣлалъ, то, придя домой, чувствовалъ бы себя опозореннымъ, умеръ бы отъ ощущенія позора.

И въ такихъ случаяхъ вовсе не ждутъ, чтобы разговоръ подходилъ къ случаю, и даже не вызываютъ на такой разговоръ, а просто хватаются за первое попавшееся слово. Такъ сдѣлалъ и я.

Ширинскій говорилъ. Онъ говорилъ что-то съ увлеченіемъ, откинувъ голову и полузакрывъ глаза, какъ соловей, изливающій любовный восторгъ передъ своей подругой.

И я не слышалъ, о чемъ онъ говорилъ. Я слышалъ только отдѣльныя слова и жадно ждалъ такого слова, за которое можно ухватиться.

Помню его фразу:

„...Это—логика чувства... вы не можете ни любить ни презирать перваго встрѣчнаго“...

Раздался мой голосъ:

— Это правило, не лишенное исключеній...

— Напримѣръ?—высокомѣрно и небрежно кинулъ мнѣ Ширинскій, вѣроятно, чувствуя злобу въ моемъ голосѣ.

— Напримѣръ... напримѣръ... я могу презирать перваго встрѣчнаго... могу глубоко презирать... И я глубоко презираю... Я презираю...

— Кого это?—опять спросилъ Ширинскій, въ то время, какъ остальные съ изумленіемъ смотрѣли на меня.

— Васъ, господинъ Ширинскій... Я презираю васъ.

— За что?—промолвилъ Ширинскій и съ недоумѣніемъ пожалъ плечами.

— За что? Не все ли равно... за что, ну... Вотъ за то, что вы мнѣ кажетесь человѣкомъ фальшивымъ... безсовѣстнымъ... безчестнымъ...

Я не знаю, какихъ словъ я еще наговорилъ бы. Но кто-то заткнулъ мнѣ ротъ. Да, именно, буквально закрылъ мнѣ ротъ ладонью,—это сдѣлалъ мой пріятель Кустодіевъ, который сидѣлъ рядомъ со мной.

Произошло замѣшательство. Всѣ вскочили. Я больше не дѣлалъ попытки говорить. Я только поднялъ голову.

По другую сторону стола стояла Елена и смотрѣла на меня въ упоръ. О, что это былъ за взглядъ! Онъ уничтожилъ меня.

Я не промолвилъ ни слова, рѣзко поднялся и направился къ двери. Меня никто не остановилъ. Я вышелъ въ переднюю, схватилъ шубу и даже не надѣлъ ея. Какая-то шапка попалась мнѣ подъ руку. Я рванулъ дверь, съ силой отворилъ ее и вышелъ на улицу.

Мой поступокъ былъ безобразенъ, на этотъ счетъ не можетъ быть двухъ мнѣній. Онъ не поддавался никакому объясненію. Ширинскій по отношенію ко мнѣ велъ себя всегда вполнѣ корректно. По отношенію же къ Еленѣ онъ не сдѣлалъ ничего предосудительнаго. Рѣшительно эта моя выходка ничѣмъ не была вызвана съ его стороны.

И тѣмъ не менѣе я, когда сѣлъ въ экипажъ и ѣхалъ по улицѣ, чувствовалъ себя безконечно удовлетвореннымъ. И не то, чтобы я одобрялъ свой поступокъ или находилъ ему какія-нибудь извиненія,—ничего подобнаго. Я прекрасно зналъ ему цѣну.

Но въ немъ вылилось все накопившееся во мнѣ и такъ долго подавляемое чувство ревности. Я ощущалъ облегченіе, точно свалилъ съ плечъ непосильную ношу, и тогда я былъ готовъ ко всему, ко всякой отвѣтственности.

Я, конечно, и не воображалъ, что этимъ путемъ оттолкнулъ Ширинскаго отъ Елены и вернулъ ее себѣ; напротивъ, я зналъ, что закрываю себѣ входъ къ ней, можетъ-быть, больше и не увижу ея. А когда пріѣхалъ домой, то, обсудивъ дѣло спокойно, я уже не допускалъ сомнѣнія въ этомъ. Конечно, между нею и мною все кончено.

Елена готова была все простить, кромѣ грубости, а это вѣдь было такъ грубо, что грубѣе нельзя представить.

И вотъ странно: придя къ себѣ, я сейчасъ же началъ готовиться ко сну. Я раздѣлся, вымылся, легъ въ постель и тотчасъ же заснулъ и спалъ такъ хорошо, какъ давно уже это мнѣ не удавалось,—вотъ что значитъ облегчить душу.

А утромъ я всталъ съ свѣжей головой и съ легкимъ сердцемъ. Я только не зналъ, что дѣлать съ собой. Обыкновенно послѣ одиннадцати часовъ я выѣзжалъ изъ дому и отправлялся къ Еленѣ, и мы вмѣстѣ завтракали. Теперь это было невозможно.

Я могъ бы поѣхать въ какой-нибудь ресторанъ, но меня что-то удерживало. Мнѣ казалось, что сейчасъ должны начаться послѣдствія моего вчерашняго подвига.

И каково было мое удивленіе, когда около двѣнадцати часовъ, послѣ довольно сильнаго звонка, въ мой кабинетъ, гдѣ я находился, вошла Елена. Это было такъ неожиданно, такъ противорѣчило моему убѣжденію, что я растерялся.

— Ты? Елена? Послѣ... Послѣ вчерашняго?.. Почему ты пришла? — воскликнулъ я, въ сущности, даже не зная, имѣю ли право говорить ей ты.

— Да вѣдь ты боленъ,—сказала Елена, остановившись около стола и не протянувъ мнѣ руки:—я пришла навѣстить тебя.

— Нисколько, — возразилъ я. — Напротивъ, я давно уже не былъ такъ здоровъ.

— Это тебѣ такъ кажется. Но въ дѣйствительности ты боленъ. И вотъ это, что ты чувствуешь себя такъ здоровымъ, и доказываетъ, что ты боленъ. Ты, можетъ-быть, думаешь, что ты и вчера былъ здоровъ?

— Нѣтъ, этого я не думаю, Елена. Я былъ боленъ, дѣйствительно это была болѣзнь. Она вчера закончилась кризисомъ. Но это былъ ея послѣдній припадокъ, онъ-то и вылѣчилъ меня... Но я не ожидалъ, что ты сегодня будешь у меня. Ты должна презирать меня.

Елена усмѣхнулась и сѣла въ кресло.

— Видишь ли, Николай, пожалуй, ты правъ... За это можно и презирать, если не знаешь человѣка. Но я недаромъ же встрѣчалась съ тобой по нѣскольку разъ на дню въ теченіе всей зимы. И я тебя знаю, Николай. Если бы я презирала тебя, я не пріѣхала бы сюда сегодня. Но въ томъ-то и дѣло, что я считаю себя виноватой.

— Ты... виновата? Но это, Елена, слишкомъ ужъ великодушно!

Нисколько. Я навязала тебѣ задачу, которая оказалась

тебѣ не подъ силу. Ты ревновалъ и долженъ былъ прятать это въ себѣ... Но помѣщеніе оказалось для этого слишкомъ малымъ...

— Мелкая душа?—съ горькой ироніей спросилъ я.

— Да, не глубокая. Надо было сперва измѣрить глубину помѣщенія. Словомъ, тебѣ это было не по силамъ. Но все равно, это сдѣлано, и передѣлать уже нельзя... Что жъ теперь будетъ?

— Что бы ни было, я готовъ принять всѣ послѣдствія. По всей вѣроятности, я буду вызванъ... Я заранѣе принимаю вызовъ.

— Что? Дуэль? Ну, это было бы слишкомъ глупо. Вы—культурные люди и не станете разрѣшать вопросъ чести при помощи пороха или ножа...

— А развѣ есть другое средство? Я его не знаю. Оно еще не изобрѣтено.

— Въ такомъ случаѣ его надо изобрѣсти.

— Я не берусь, Елена, я не такъ изобрѣтателенъ. Я, по крайней мѣрѣ, жду вызова.

— А если ты его не дождешься?

— Это будетъ значить, что господинъ Ширинскій находитъ для себя удобнымъ появляться въ обществѣ съ нанесеннымъ ему оскорбленіемъ. Это его дѣло.

— Но, Николай, ты же долженъ признать, что это оскорбленіе не было имъ заслужено. Ты долженъ признать это.

— Да, въ сущности—да...—крайне неохотно сказалъ я.

Это, конечно, была правда, но вѣдь этимъ я уничтожалъ въ ея глазахъ все значеніе своего поступка. Однако не могъ же я не признать того, что было ясно, какъ день.

— А если такъ, то виноватъ одинъ ты!—сказала Елена.

— Признаю и это.

— Хорошо. Теперь представь, если бы между вами произошла дуэль.. На дуэли шансы равны, каждый можетъ убить и можетъ быть убитымъ. Итакъ, онъ, получившій оскорбленіе, котораго не заслужилъ, еще можетъ быть и убитъ! Тогда ты дважды былъ бы неправъ, а онъ дважды потерпѣлъ бы незаслуженное... Въ чемъ же была бы твоя побѣда? Въ томъ, что ты сдѣлалъ двѣ несправедливости? Не знаю, какимъ образомъ подобный исходъ могъ бы дать удовлетвореніе порядочному и уважающему себя человѣку, какимъ я считаю тебя.

Когда она это говорила, я чувствовалъ, что докторъ философіи пускаетъ всю силу своей логики, но я еще не понималъ, къ чему это клонится, и чего хотятъ отъ меня потребовать. Елена, видимо, хотѣла прижать меня къ стѣнѣ и, въ сущности, логически она уже этого достигла. Логически у меня не было выхода.

Но развѣ вообще въ этой исторіи была какая-нибудь логика, развѣ я хлопоталъ о логикѣ? Я дѣйствовалъ по побужденію чувства, у котораго своя собственная логика.

И я сказалъ:

— Елена, ты просто объясни, что ты хочешь отъ меня потребовать?

— Я это и хочу сдѣлать. Я требую, чтобы ты поѣхалъ къ Ширинскому и въ присутствіи нѣкоторыхъ лицъ изъ числа моихъ вчерашнихъ гостей призналъ свой поступокъ результатомъ болѣзненнаго состоянія и извинился передъ нимъ.

— Никогда! — рѣшительно воскликнулъ я.—Никогда! Я готовъ подставить свой лобъ подъ его пистолетъ. Я готовъ отказаться стрѣлять и предоставить ему одному. Но извиниться, да еще признать какую-то болѣзнь, — нѣтъ, Елена, этого отъ меня нельзя требовать.

— А я требую, Николай! Я требую...

— Но почему, почему? Зачѣмъ ты хочешь подвергнуть меня этой пыткѣ? Я могу передъ тобой признать свою неправоту, и я признаю ее, передъ тобой мнѣ сдѣлать это легко. Но передъ нимъ это была бы пытка, которой я не выдержу.

— Надо выдержать!

— Ты можешь привести мнѣ дѣйствительныя основанія?

— А ты ихъ примешь?

— Да, если они дѣйствительны.

— Я считаю ихъ дѣйствительными. Ты долженъ сдѣлать это изъ уваженія ко мнѣ, потому что все это произошло въ моемъ домѣ... Ширинскій былъ моимъ гостемъ... Онъ былъ въ моемъ домѣ первый разъ. Онъ шелъ ко мнѣ довѣрчиво, не допуская мысли, что можетъ получить оскорбленіе, и я не могла предотвратить отъ него это оскорбленіе.

Я всталъ и началъ шагать по комнатѣ. Да, это было основаніе, это ни разу не пришло мнѣ въ голову. Какъ это странно! И вчера,—вчера, когда я сидѣлъ и ждалъ момента и обдумывалъ,— мнѣ не пришло въ голову, что свои счеты я долженъ былъ сводить въ другомъ мѣстѣ. Елена — женщина, которую я любилъ, изъ-за которой произвелъ все это безобразіе,—именно въ ея домѣ я позволилъ себѣ эту дикую грубость.

Какъ бы это ни оправдывалось въ моихъ глазахъ моимъ личнымъ чувствомъ, но никто не обязанъ смотрѣть на мои поступки съ точки зрѣнія моего личнаго чувства, и, значитъ, я оскорбилъ не только Ширинскаго, но и Елену, а этого я не хотѣлъ.

И что же? Я дѣйствительно былъ прижатъ къ стѣнѣ. У меня не было выбора. Я ходилъ по комнатѣ, а Елена слѣдила за моими движеніями. Наконецъ я сказалъ:

— Ты права... Я долженъ это сдѣлать. Ради тебя, Елена, ради тебя.

— Ты даешь мнѣ слово?

— Да, даю.

Она поднялась.

— Ну, теперь я ухожу...

— Ты только за этимъ и пришла?

— На этотъ разъ только. За справедливостью, Николай. Сейчасъ къ тебѣ пріѣдетъ Кустодіевъ и еще кто-нибудь. Мы говорили объ этомъ вчера... Послѣ твоего ухода очень скоро ушелъ и Ширинскій. Мы совѣщались... Такъ я ухожу, прощай!

— До свиданія?

— Да, конечно... до свиданія.

И она повернулась къ двери. Опять она не протянула мнѣ руки и ушла.

Въ эту минуту я почувствовалъ, что это дѣйствительно конецъ, и что она правильно сказала — „прощай“, потому что свиданія нашего больше никогда не будетъ.

VIII.

Черезъ полчаса послѣ ухода Елены пріѣхалъ Кустодіевъ и съ нимъ молодой приватъ-доцентъ Чудиновъ, который тоже присутствовалъ при вчерашней исторіи. Они прежде всего спросили, была ли у меня Елена Васильевна. Изъ чего я заключилъ, что у нихъ все идетъ по выработанному плану.

Очевидно, я былъ приговоренъ къ извиненію передъ Ширинскимъ, но Елена должна была подготовить почву, то-есть въ извѣстномъ смыслѣ повліять на меня. Эта первая часть плана была выполнена блестяще. Я сказалъ, что Елена Васильевна была.

— Ну, значитъ, ты знаешь нашъ взглядъ на это дѣло!—сказалъ Кустодіевъ.

— А моимъ взглядомъ вы даже не интересуетесь?

— Напротивъ. Ты его намъ скажешь; но, кажется, другого выхода нѣтъ.

— Какъ просить прощенія?

— Не прощенія, а извиненія, иначе пришлось бы драться на дуэли, а это для васъ обоихъ было бы глупо. Кажется, оба вы плохіе воины...

— Я уже далъ слово Еленѣ Васильевнѣ, что извинюсь,—сказалъ я.—Но не потому, что считаю себя виноватымъ, а единственно потому, что это произошло въ ея домѣ.

— Но однако не станешь же ты такимъ образомъ мотивировать ему свое извиненіе,—это не было бы извиненіе.

— Не безпокойся, я все сдѣлаю такъ, какъ нужно. Когда же ѣхать?

Кустодіевъ вынулъ часы и взглянулъ на нихъ:

— Черезъ полчаса поѣдемъ.

Какая точность! Очевидно, у нихъ условлено не только между собой, но и съ Ширинскимъ. Иначе зачѣмъ же было смотрѣть на часы?

Но я ни слова объ этомъ не сказалъ. Мнѣ не хотѣлось портить мои отношенія съ Кустодіевымъ, который былъ такъ хорошъ ко мнѣ.

— А я не зналъ, Николай Александровичъ, что ты такъ неудержимо горячъ,—сказалъ Кустодіевъ:—и вѣдь ты совсѣмъ не такъ много выпилъ.

„А,—подумалъ я:—значитъ, они объясняютъ это нетрезвымъ состояніемъ“,—и рѣшилъ опровергнуть это.

Нельзя все было допустить, чтобы мое предпріятіе, которое стоило мнѣ такъ много, было сведено на нѣтъ.

— Я совсѣмъ ничего не пилъ. Я былъ совершенно трезвъ,— сказалъ я.

— Неужели? Тогда это представляется совсѣмъ непонятнымъ. И, главное, на тебя не похоже. Ты всегда былъ такимъ воспитаннымъ, такимъ корректнымъ... Я думаю, ты и самъ не могъ бы объяснить этого.

— Себѣ я объясняю. А тебѣ навѣрно не смогу. Это слишкомъ субъективно. Во всякомъ случаѣ могу васъ увѣрить, что я не былъ сумасшедшимъ.

Полчаса прошло. Мои друзья поднялись.

— Ѣдемъ.

Я безпрекословно повиновался. Я только на минуту ушелъ въ спальню, снялъ пиджакъ и надѣлъ сюртукъ. Хотя я ѣхалъ къ врагу, тѣмъ не менѣе я въ первый разъ переступалъ порогъ его дома и не считалъ себя въ правѣ явиться къ нему въ пиджакѣ.

Моя коляска стояла у подъѣзда. Она была помѣстительна, и мы сѣли втроемъ. Снѣгъ на улицѣ уже растаялъ, убрали даже всѣ остатки его. Извозчики ѣздили на дрожкахъ. Всѣ видимые признаки зимы были уничтожены. Но стоялъ довольно крѣпкій морозецъ, въ шубѣ нисколько не было жарко.

Ширинскій жилъ на Фурштадтской улицѣ, и намъ пришлось ѣхать минутъ пятнадцать. Вотъ мы пріѣхали. Прекрасный подъѣздъ. Широкая лѣстница устлана ковромъ. Второй этажъ. Все такъ, какъ надлежитъ для моднаго адвоката, собирающагося сдѣлать богатую карьеру.

Мы вошли въ просторную переднюю. Кустодіевъ взялъ у меня заранѣе карточку, приложилъ свою и Чудинова и послалъ черезъ лакея Ширинскому.

И когда мы еще были въ передней, уже послышались его шаги въ сосѣдней большой комнатѣ въ родѣ залы. Онъ шагалъ довольно быстро.

Мы вошли въ эту комнату, и онъ встрѣтился съ Кустодіевымъ и пожалъ его руку, а потомъ руку Чудинова, а на меня посмотрѣлъ слегка вопросительно, какъ бы еще не зная, съ какими намѣреніями я пріѣхалъ.

Мое положеніе въ этотъ моментъ было непріятное. Я не зналъ, что же мнѣ собственно дѣлать: ужъ не выступить ли на два шага впередъ, откашляться и отрапортовать свое извиненіе?

Я его приготовилъ. Я собирался сказать самыя корректныя вещи: что глубоко сожалѣю о случившемся, надѣюсь, что онъ не потребуетъ отъ меня объясненія, которое мнѣ трудно было бы дать, и ограничится моимъ извиненіемъ. Но тонъ, которымъ я собирался сказать это, предполагался непроницаемо-холодный и враждебный.

— Вотъ Николай Александровичъ пріѣхалъ, чтобы лично выразить вамъ сожалѣніе...—промолвилъ Кустодіевъ.

Но Ширинскій не далъ ему докончить и быстро подошелъ ко мнѣ. Къ моему изумленію, онъ порывисто протянулъ мнѣ руку и, разумѣется, сейчасъ же получилъ мою и началъ жать ее.

— Ради Бога, ничего этого не нужно!..—воскликнулъ онъ:— я радъ, что вы здѣсь... Съ меня этого совершенно достаточно. Забудемте объ этомъ и не станемъ къ этому возвращаться. Прошу васъ, господа, сюда... Здѣсь уютнѣе!

И онъ повелъ гостей въ кабинетъ, гдѣ было дѣйствительно уютно, гдѣ стояли мягкій диванъ и глубокія кресла и горѣли дрова въ каминѣ.

Я былъ сраженъ его удивительнымъ ходомъ и, опустивъ руки, какъ приговоренный, пошелъ за другими. Я продѣлывалъ рѣшительно все, что онъ предлагалъ, какъ любезный хозяинъ: сѣлъ въ кресло, взялъ у него сигару и закурилъ, смотрѣлъ какія-то гравюры, которыя онъ находилъ рѣдкостными, но при этомъ молчалъ непоколебимо. Въ его домѣ я не произнесъ ни одного слова. Мы посидѣли минутъ десять. Кустодіевъ поднялся, я сдѣлалъ то же. Прощаясь, я все-таки не произнесъ ни слова. Не знаю, какое у меня было лицо, но, должно-быть, очень глупое. Мы вышли, и я опять посадилъ ихъ въ коляску.

— Ну, вотъ и все,—сказалъ Кустодіевъ. — Вышло какъ нельзя лучше. Инцидентъ исчерпанъ.

Я ничего не возразилъ. Для меня онъ, конечно, далеко не былъ исчерпанъ. Но это уже до нихъ не касалось.

Я завезъ ихъ по домамъ и поѣхалъ къ себѣ. Мнѣ нужно было обдумать многое.

„Исчерпанный инцидентъ“ былъ началомъ какой-то перемѣны въ моей жизни, но я еще не зналъ, какую именно форму она приметъ.

Я забрался въ свой кабинетъ. Сѣлъ въ кресло и впалъ въ глубокую задумчивость. Было о чемъ подумать мнѣ въ тотъ день.

Все это случилось неожиданно для меня самого. Я не зналъ, что во мнѣ есть способность на такія рѣшительныя дѣйствія. Я считалъ себя человѣкомъ уравновѣшеннымъ и спокойнымъ, да по существу такой и былъ.

Съ какой покорностью судьбѣ я перенесъ уже три ликвидаціи моихъ сердечныхъ отношеній! Ко всѣмъ предшественницамъ Елены я вѣдь относился вполнѣ искренно. Я, какъ говорится, отдавалъ имъ свое сердце полностью, но, когда онѣ, каждая по-своему, возвращали его мнѣ, довольно легко примирялся,

И вотъ подите же, оказывается, что во мнѣ была скрыта какая-то сила, о которой я и не подозрѣвалъ. Правда, Елену я, кажется, любилъ глубже, чѣмъ другихъ, да и раньше я не сталкивался съ соперничествомъ. Но вѣдь въ концѣ концовъ вся эта исторія, несмотря на свою безысходную глупость по существу и на безнадежный конецъ, который я уже чувствовалъ, доставила мнѣ новое ощущеніе: она расшевелила во мнѣ новое чувство, котораго я раньше не зналъ. И если разсудить спокойно, то это былъ плюсъ. Вообще всякое новое ощущеніе есть плюсъ.

Но я долженъ былъ обсудить мое новое положеніе, которое вытекало изъ всего случившагося. Если допустить, что Елена способна не поставить мнѣ на счетъ мою грубость, что въ ней—ну, допустимъ это—чувство оказалось сильнѣе, и она не пойдетъ на разрывъ, то какъ же будетъ съ Ширинскимъ? Вѣдь послѣ всего происшедшаго, а особенно послѣ моего вынужденнаго извиненія, я не могъ встрѣчаться съ нимъ. Я не могъ видѣть этого человѣка, который явился виновникомъ моего униженія.

Что же? Значитъ, одному изъ насъ пришлось бы отказаться отъ того общества, въ которомъ мы вращаемся. А Елена? Да развѣ она допуститъ это? Она потребуетъ отъ меня, чтобы я забылъ все случившееся и съ милой улыбкой привѣтствовалъ, при встрѣчѣ. Ширинскаго. И она этого добилась бы отъ меня. Докторъ философіи докажетъ мнѣ это несокрушимыми логическими доводами.

И моя жизнь превратится въ муку самоуничиженія. Я и теперь былъ уже уничиженъ личностью Елены, ея обаятельностью. Елена меня придавила, я только и дѣлалъ, что уступалъ ей, и это меня начинало тяготить.

Но даже не въ этомъ было дѣло. Эту сторону вопроса я совершенно напрасно обсуждалъ. Для меня было ясно, что разрывъ съ Еленой уже совершился. Она пришла ко мнѣ и говорила мнѣ ты, и какъ будто по внѣшности оставались еще прежнія отношенія, но она сдѣлала это съ чисто практической цѣлью: чтобы добиться отъ меня согласія на извиненіе. Ей это было нужно, чтобы инцидентъ былъ улаженъ безъ осложненій, чтобы поскорѣй покончить съ этимъ. Но и только. И такимъ образомъ всему этому насталъ уже конецъ.

Весь этотъ день я не выходилъ изъ дому. Я не завтракалъ, а только велѣлъ сдѣлать себѣ обѣдъ. И никто ко мнѣ не зашелъ. У меня было достаточно времени и свободы, чтобы не только обсудить свое положеніе, но и принять какое-нибудь рѣшеніе. Но мнѣ мѣшало незнаніе, какъ смотритъ на это Елена.

Пока отношенія не были порваны офиціально, я не зналъ своей судьбы.

Но я узналъ ее черезъ два дня. Уже достаточно было того, что въ эти два дня я не попробовалъ даже зайти къ ней. Два дня я не видалъ ея, обѣдалъ безъ нея, это нѣчто небывалое. До сихъ поръ я видѣлся съ нею безусловно каждый день, а иногда мы встрѣчались по два раза. Если я не пріѣзжалъ завтракать, то получалъ отъ нея записку съ запросомъ. Теперь прошло два дня, и она не безпокоилась, она молчала.

Это была суббота, у насъ была привычка ѣздить въ этотъ день въ Михайловскій театръ. Былъ бенефисный спектакль. Я всегда заранѣе бралъ билеты, на этотъ разъ я, конечно, не подумалъ объ этомъ. Все было такъ разстроено. Я вспомнилъ объ этомъ только въ два часа и помчался въ театръ.

Мнѣ почему-то казалось, что Елена непремѣнно будетъ въ этотъ день къ театрѣ. Съ моей стороны было странно такъ думать — вѣдь я не предложилъ ей билета, а она сама не умѣла доставать ихъ. Но, съ другой стороны, мнѣ не пришло и въ голову брать два билета, то-есть и для нея. Я хлопоталъ исключительно для себя, и это стоило мнѣ большихъ усилій. Въ кассѣ ничего не оказалось, пришлось ѣхать къ бенефиціанту. Въ результатѣ у меня въ карманѣ былъ билетъ перваго ряда.

И вотъ вечеромъ я въ театрѣ. Я пріѣхалъ слишкомъ рано. Шла одноактная пьеска, заставившая меня зѣвать. Но вѣдь я пріѣхалъ не для удовольствія, точно такъ же, какъ и раньше, я ѣздилъ только изъ-за Елены. У меня было предчувствіе, что этотъ спектакль будетъ какимъ-то важнымъ пунктомъ въ моихъ отношеніяхъ съ Еленой.

Кончилась пьеска, я поднялся и, повернувшись спиной къ сценѣ, осматривалъ залу. Елена обыкновенно сидѣла со мной въ третьемъ ряду, я тщательно осмотрѣлъ этотъ рядъ—тамъ всѣ мѣста были заняты, и ея не было. Въ остальныхъ рядахъ ея тоже не оказалось, но тамъ были пустыя мѣста, и, значитъ, она еще могла пріѣхать. Въ этомъ антрактѣ я не выходилъ. Началась основная пьеса; я терпѣливо просидѣлъ первое дѣйствіе.

Въ антрактѣ я поднялся, чтобъ выйти, случайно поднялъ голову и остановился. Въ одной изъ ложъ бельэтажа я увидѣлъ знакомую красивую головку. Я навелъ бинокль: это была Елена. Я приглядѣлся: въ ложѣ былъ еще Ширинскій, онъ сидѣлъ чуть-чуть позади ея. Никого больше въ ложѣ не было. Но я не хотѣлъ признать это сразу. Можетъ-быть, другіе успѣли выйти?

Я прошелъ въ буфетъ, выкурилъ папиросу, прошелся по фойэ и вернулся въ театръ. Теперь ужъ я слѣдилъ за ложей. Никто не вошелъ въ нее. Они сидѣли вдвоемъ.

Начался второй актъ. Когда опустилась занавѣсь, я быстро поднялся, чтобы не пропустить момента, когда кто-нибудь могъ выйти изъ ихъ ложи.

Но они сидѣли вдвоемъ. Потомъ они встали и перешли въ глубину ложи.

И тутъ для меня все стало ясно. Я получилъ полную отставку. Я зналъ Елену. Вдвоемъ въ ложу она не поѣдетъ съ „кѣмъ-нибудь“. Подобная милость у нея была признакомъ близости. И для меня уже было несомнѣнно не только то, что она неравнодушна къ Ширинскому и благорасположена къ нему, но именно, что они близки.

Вѣдь у нея это рѣшалось просто. Я вспомнилъ первый визитъ мой въ Царское. Она всегда вѣрна себѣ.

Послѣ того, какъ я пришелъ къ этому окончательному заключенію, мнѣ не хотѣлось оставаться въ театрѣ. Не знаю, видѣли ли они меня. Должно-быть, нѣтъ. Они были слишкомъ заняты другъ другомъ. И теперь я понялъ, почему Елена такъ хлопотала о моемъ извиненіи. Вѣдь она, если любитъ, то сильно. И, конечно, ей было бы тяжело допустить дуэль. Вѣдь Ширинскій могъ быть и убитъ. И въ тотъ моментъ, когда она пріѣзжала ко мнѣ послѣдній разъ и еще говорила мнѣ ты, она уже была совершенно чужда мнѣ.

Все это я понималъ, и тѣмъ не менѣе мнѣ нужно было узнать это отъ нея. Моя душа не выноситъ недоконченныхъ дѣйствій. Долженъ быть финалъ, въ которомъ ясно и точно было бы обозначено, что именно случилось со всѣми дѣйствующими лицами. Догадка, какъ бы она ни была хорошо обоснована, меня не удовлетворяетъ.

(Продолженіе слѣдуетъ).

Niva-1911-4-cover.png

Содержание №4 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко. (Продолженіе). — Навожденіе. Разсказъ С. Караскевичъ. — Стихотвореніе Е. Алибеговой.—Жилищный вопросъ и постройки изъ пустотѣлыхъ бетонныхъ камней. Очеркъ С. Петропавловскаго. —Зебры и зеброиды.—Рентгеновскіе лучи и туберкулезъ. Очеркъ.—Людвигъ Кнаусъ.—Къ рисункамъ.—Въ ожиданіи чумы (Вопросы внутренней жизни.)—Тревоги Западной Европы (Политическое обозрѣніе).—Объявленія.

РИСУНКИ. Въ затруднительномъ положеніи.—Богатый деревенскій наслѣдникъ.—Житейская мудростьПожаръ на фермѣ.—Конкурсная выставка въ Академіи Художествъ (4 рисунка).—Домъ изъ пустотѣлыхъ бетонныхъ камней (Курортъ Шмидебергъ).—Зебры и зеброиды (3 рисунка).—Рентгеновскіе лучи и туберкулезъ (2 рисунка).— Л. Кнаусъ.—Праздникъ Богоявленія Господня, 6 января с. г., въ Петербургѣ (3 рисунка).—Памятникъ русскимъ воинамъ, доблестно павшимъ въ штурмахъ крѣпости Карсъ, взятой 6 ноября 1878 г.

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій Л. А. Мея“ кн. I.

г. XLII. Выданъ: 22 января 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.