Выборъ 1911 №5

From Niva
Jump to: navigation, search

1911-05-elements-vybor.png

Выборъ.

Повѣсть И. Н. Потапенко.

(Продолженіе).

1911-05-elements-bukvica-ya.png
пріѣхалъ домой и съ вечера заготовилъ письмо, которое велѣлъ отнести завтра и получить отвѣтъ.

Вотъ это письмо:

„Я видѣлъ васъ сегодня въ Михайловскомъ театрѣ и изъ сопоставленія всѣхъ предыдущихъ обстоятельствъ сдѣлалъ выводъ. Но согласитесь, что я былъ бы неправъ, если бъ опирался только на этотъ выводъ, и я надѣюсь, что вы не откажетесь санкціонировать совершившуюся перемѣну. Тогда мнѣ останется только примириться съ этимъ и утѣшиться тѣмъ, что своимъ извиненіемъ я устранилъ тотъ крупный камень, который лежалъ на пути между вами и вашимъ вчерашнимъ спутникомъ“.

Я тщательно обсудилъ мое письмо и понималъ, что въ немъ все-таки есть маленькая крупица яду, тѣмъ не менѣе я послалъ его. Я не видѣлъ надобности во что бы то ни стало прикидываться агнцемъ.

Разрывъ съ Еленой вовсе не такъ ужъ былъ мнѣ безразличенъ и не такъ легко доставался мнѣ. У меня было чувство цѣнной потери. Я еще любилъ Елену.

Мой посланный довольно долго не возвращался. Изъ этого я заключилъ, что Елена пишетъ мнѣ отвѣтъ. и въ самомъ дѣлѣ онъ принесъ его. Вотъ что писала мнѣ Елена:

„Вы, Николай Александровичъ, еще раздражены, поэтому, должно-быть, не сумѣете вполнѣ правильно отнестись къ моему письму. Но вы отложите его и вновь прочитайте мѣсяца черезъ два-три, тогда оно произведетъ на васъ правильное впечатлѣніе. Въ вашей запискѣ вы ни однимъ словомъ прямо не упрекаете меня, но я слышу этотъ упрекъ между строкъ, особенно послѣднихъ. И я жалѣю объ этомъ, потому что, въ сущности, у васъ нѣтъ никакихъ основаній, а значитъ—и права упрекать меня.

„Вы знаете, какъ я всегда оберегала свободу своей личности. Для васъ это не было тайной. Я всегда очень опредѣленно заявляла свой взглядъ на это. Но нигдѣ личность такъ не проявляется самостоятельно, какъ въ дѣлѣ чувства. Что я любила васъ искренно, въ этомъ вы не можете сомнѣваться. Но я не виновата, что мое чувство къ вамъ получало недостаточное питаніе и благодаря этому дошло до истощенія. Оно могло бы нѣкоторое время влачить существованіе, но вы вашими послѣдними поступками устроили ему настоящій голодъ, да вдобавокъ еще и отравили его, и оно умерло отъ голода и отравы.

„Итакъ, перемѣна совершилась, и я обязана ее санкціонировать, что и исполняю. Нисколько не надѣюсь на то, что вы послѣ этого и послѣ всего остального, что случилось, будете въ состояніи питать ко мнѣ сносное чувство. Напротивъ, увѣрена, что нѣкоторое время вы будете настроены ко мнѣ враждебно. Принимая во вниманіе недавно открытыя стороны вашей натуры, я это понимаю и должна признать. Но увѣрена также (тутъ я разсчитываю на вашъ ясный умъ, который я такъ цѣнила), что черезъ нѣкоторое время вы на все это будете смотрѣть иначе и тогда вы найдете меня, и мы съ вами будемъ вспоминать о хорошихъ дняхъ, проведенныхъ вмѣстѣ. Тогда ничто не помѣшаетъ намъ сдѣлаться добрыми пріятелями, тѣмъ болѣе, что я увѣрена, такъ какъ хорошо знаю васъ, что вы тогда уже будете связаны съ другой женщиной—не могу предсказать какой, но во всякомъ случаѣ не похожей ни на меня ни на трехъ моихъ предшественницъ. Желаю вамъ хорошей удачи въ выборѣ и остаюсь искренно къ вамъ расположенная Елена Окмянская“.

Прочиталъ я это письмо, и — вотъ подите же — какъ иногда свободный духъ бываетъ настоящимъ формалистомъ! Еще полчаса тому назадъ я почти страдалъ, и именно отъ привязанности къ Еленѣ и отъ потери ея. И вдругъ, какъ грѣшникъ, получившій разрѣшеніе отъ грѣховъ,—я сразу почувствовалъ облегченіе.

Я былъ связанъ веревками по рукамъ и ногамъ, она этимъ письмомъ точно перерѣзала эти веревки, и я ощутилъ свободу движенія. Мнѣ стало легко, даже что-то похожее на радость зашевелилось въ моемъ сердцѣ, и голова моя заработала въ неожиданномъ направленіи.

Всѣ эти нелѣпые послѣдніе дни дѣйствовали на мои нервы отвратительно, въ особенности на состояніе моей печени. Вотъ именно теперь, почувствовавъ свободу дѣйствій, я вмѣстѣ съ тѣмъ почувствовалъ и боль въ печени. И въ головѣ моей быстро выработался планъ.

Здѣсь мнѣ дѣлать рѣшительно нечего. Встрѣчаться постоянно съ новой счастливой парой, въ этомъ я не находилъ для себя ничего пріятнаго. Было начало апрѣля—превосходное время въ деревнѣ. Кстати, мнѣ надо посмотрѣть, насколько окрѣпъ въ добродѣтели мой старый управляющій.

Итакъ, я ѣду туда, тамъ сижу апрѣль и май, можетъ-быть, и часть іюня, затѣмъ, если печень моя не исправится, поѣду въ Карлсбадъ и проведу тамъ шесть недѣль. Вотъ посмѣется надо мной Анна, которая такъ скептически относилась къ моему роману съ докторомъ философіи.

Если же печень исправится въ деревнѣ, поѣду куда-нибудь къ океану, въ веселыя французскія мѣста и просто-напросто покучу. Вѣдь, въ сущности, я еще не пользовался жизнью. Всегда былъ пришпиленъ къ какой-нибудь женщинѣ. Это, конечно, наслажденіе — всегда любить и быть любимымъ, но крайне односторонее. Нельзя сводить всю жизнь только къ одному, хотя бы и прекрасному.

Такъ и было рѣшено. Я началъ укладываться и закупать вещи, которыя мнѣ понадобятся въ деревнѣ. Въ этихъ хлопотахъ прошло нѣсколько дней.

Наступилъ день, когда, вечеромъ обыкновенно собирались у Кустодіевыхъ. Меня сильно тянуло туда, но эта была просто привычка, которой я на этотъ разъ не поддался. Тамъ навѣрно будутъ Елена и Ширинскій, и это походило бы на какое-то соглядатайство.

Но на другой день днемъ я поѣхалъ къ Кустодіевымъ проститься.

— Что же ты вчера не пришелъ? — спросилъ меня мой профессоръ, и у него было такое лицо, какъ будто онъ ничего не зналъ о случившейся перемѣнѣ.

Онъ не былъ хитрецъ: если бы зналъ, то непремѣнно выдалъ бы это.

— А развѣ во мнѣ чувствовался недостатокъ? — уклончиво спросилъ я.

— Ну, разумѣется. Когда добрые друзья не приходятъ, мы всегда чувствуемъ недостатокъ въ нихъ. А вчера было весело. Елена Васильевна была въ ударѣ. Я еще никогда не видалъ ея такой остроумной. Мы хохотали весь вечеръ.

— А Ширинскій тоже былъ въ ударѣ?—спросилъ я.

— Да, и онъ... Послушай однако... Вѣдь это похоже на то, что вы съ Еленой Васильевной разошлись? — наконецъ догадался онъ.

— Это когда же было похоже? Вчера?

— Да, вотъ теперь я припоминаю, что и вчера. Значитъ, это такъ и есть?

— Такъ и есть, и я пріѣхалъ къ тебѣ проститься.

— Куда же?

— Поѣду въ деревню, тамъ поживу мѣсяца два, а потомъ за границу. Печень стала пошаливать.

— Неужели? Такъ ты покажи ее мнѣ. Я кой-что смыслю въ этомъ дѣлѣ.

— Нѣтъ, не покажу. Знаю, что скажешь: не раздражаться, не ѣсть жирнаго, остерегаться спирта и ѣхать въ Карлсбадъ.

— Правда, правда... Ничего другого навѣрно не сказалъ бы,—смѣясь, согласился профессоръ.

Я простился съ нимъ и съ его семьей. Я купилъ билетъ, чтобы на другой день выѣхать въ Москву. Все у меня было готово. Я никому не сказалъ о днѣ отъѣзда. Даже Кустодіевъ не зналъ о немъ. За сорокъ минутъ до отхода поѣзда я выѣхалъ изъ дому, и, когда проѣзжалъ по Невскому, взглядъ мой случайно упалъ на окна цвѣточнаго магазина. Они были ярко освѣщены. Красивые цвѣты глядѣли оттуда на меня, и вдругъ меня осѣнила мысль.

— Стой!—сказалъ я кучеру:—поверни къ магазину.

Я выскочилъ изъ коляски и вошелъ въ магазинъ. Здѣсь я минутъ десять возился, выбирая цвѣты. Я выбралъ по памяти точь въ точь тѣ самые цвѣты, отъ которыхъ Елена Васильевна была въ такомъ восторгѣ въ день своего рожденія. Я, признаться, не придавалъ этому никакого особеннаго смысла. Мнѣ просто хотѣлось устроить какой-нибудь красивый финалъ, и я находилъ, что это будетъ недурно.

Составивъ роскошный букетъ, я велѣлъ тотчасъ же отнести его, приложивъ къ нему свою карточку, на которой написалъ только одно слово: „Прощайте“.

Теперь я поѣхалъ на вокзалъ, сѣлъ въ вагонъ и укатилъ въ Москву.

IX.

Въ Москвѣ со мной совершилось чудо. Я встрѣтилъ двухъ знакомыхъ, съ которыми даже не былъ близокъ. Условились вмѣстѣ пообѣдать, но обѣдъ этотъ кончился послѣ пяти часовъ утра.

Удивительная у меня натура, — я въ самомъ дѣлѣ какой-то формалистъ чувства. Если бы я числился при женщинѣ, въ какихъ бы отношеніяхъ я съ нею ни находился, напримѣръ, если бы это было въ послѣдніе дни моей жизни съ Натальей Сергѣевной, когда между нами, въ сущности, все уже было кончено, но не было сказано послѣднее слово, — я никогда бы этого себѣ не позволилъ.

Точно такъ же, если бы я уѣхалъ изъ Петербурга, не получивъ отъ Елены Васильевны ея послѣдняго письма, я воздержался бы отъ столь свободныхъ дѣйствій. Но съ „санкціей“ въ карманѣ я не стѣснялся и чувствовалъ себя въ полномъ правѣ.

Послѣ обѣда мы были въ какомъ-то театрѣ, гдѣ преобладалъ веселый международный элементъ, потомъ очутились за городомъ, у Яра, тамъ намъ пѣли цыгане и еще какіе-то хоры, и наконецъ, когда ресторанъ уже нужно было закрыть, мы гдѣ-то и почему-то ѣли яичницу.

Въ этомъ удивительномъ городѣ трактиры распредѣлены по спеціальностямъ. И вотъ оказался такой трактиръ, гдѣ въ пять часовъ утра ѣдятъ яичницу, и мы ее ѣли.

Послѣ этого намъ ничего не оставалось, какъ разойтись по домамъ. Съ этими „друзьями“, которые были очень почтенные люди, я потомъ во всю жизнь, кажется, ни разу не встрѣчался. Но это не помѣшало намъ весело провести время.

Потомъ цѣлый день я спалъ у себя въ номерѣ, а ночью уѣхалъ. Когда я пріѣхалъ въ деревню, то первое, что мнѣ сказалъ управляющій, было слѣдующее:

— Я такъ и зналъ, что вы сами будете...

— Почему вы знали?

— Вчера ночью привезли вамъ телеграмму.

И мнѣ принесли телеграмму. Я съ недоумѣніемъ раскрылъ ее и прочелъ:

„Благодарю васъ за красивую мысль. Всякій разъ при видѣ цвѣтовъ съ удовольствіемъ буду вспоминать о васъ. Елена Окмянская“.

Эта телеграмма произвела на меня отличное впечатлѣніе. Для меня стало ясно, что съ Еленой у меня настоящаго разрыва, того шаблоннаго конца, какой обыкновенно бываетъ въ этихъ случаяхъ, не будетъ. Что наши отношенія продолжатся, но только выльются въ другую форму.

Прекрасно. Значитъ, эта исторія дала для моей жизни плюсъ. И такъ какъ это былъ первый случай въ моей жизни, то я это высоко оцѣнилъ.

Управляющій обрадовался мнѣ. Я нашелъ въ деревнѣ образцовый порядокъ. Домъ былъ въ прекрасномъ состояніи. Въ хозяйствѣ все было заготовлено къ предстоящему лѣту. Книги были въ порядкѣ. Словомъ, мнѣ не пришлось жалѣть о великодушіи, которое я проявилъ годъ тому назадъ.

Я занялся приведеніемъ въ порядокъ своихъ нервовъ, которые изрядно расшатались въ послѣднее время. Я вставалъ рано, катался верхомъ, переѣзжалъ на лодкѣ на ту сторону Волги, ловилъ рыбу, охотился, словомъ, велъ вполнѣ физическую жизнь.

Я чувствовалъ себя недурно, но печень моя рѣшительно отказывалась поправиться. Отъ времени до времени она давала о себѣ знать, и у меня было рѣшено съ наступленіемъ іюня ѣхать въ Карлсбадъ.

Но у меня было достаточно времени для того, чтобы подвести нѣкоторые итоги пережитыхъ лѣтъ. Странная жизнь! Я вовсе не принадлежалъ къ людямъ, легкомысленно относящимся къ вопросамъ чувства. Напротивъ, чувство у меня было главнымъ мотивомъ жизни. Я не былъ склоненъ мѣнять женщинъ, какъ перчатки, и близость женщины по моей натурѣ мнѣ необходима. Везъ этого я не могу прожить даже нѣсколькихъ мѣсяцевъ.

И вотъ я оказываюсь непостояннымъ въ любви. Я никакъ не могу устроить себѣ прочный очагъ. Проникнутый насквозь семейственными склонностями, я живу безъ семьи и, въ сущности, совершенно одинокъ.

Что же это за судьба такая? Почему это? Сталъ я перебирать въ своей памяти прошлое. Анночка, Звѣринцева, Наталья Сергѣевна, Елена, — все это были прекрасныя женщины, каждая обладала своими достоинствами.

Но что же? Можетъ-быть, причина лежитъ во мнѣ? Я всячески анализировалъ себя, придирался къ себѣ и рѣшительно не могъ отыскать въ себѣ ни одной черты, которая была бы помѣхой къ устроенію прочнаго зданія моей жизни.

Вступая въ союзъ съ женщиной, я предаюсь ей вполнѣ. Она дѣлается моей постоянной заботой. Я только о томъ и думаю, чтобы доставить ей какое-нибудь удовольствіе. Я, ставъ на эту линію, такъ ужъ и иду прямо и безповоротно.

Да наконецъ всѣ мои попытки разстраивались не изъ-за меня, ихъ разстраивали женщины. Анна придралась къ моимъ буржуазнымъ расчетамъ, она даже не попыталась убѣдить меня или приспособиться ко мнѣ, а просто душа ея не вынесла—и баста, разрывъ. Звѣринцева хотѣла сдѣлать меня антрепренеромъ, къ чему я рѣшительно не былъ способенъ. Наталья Сергѣевна требовала отъ меня ангельской корректности, не давая мнѣ съ своей стороны ничего, и наконецъ Елена просто перемѣнила симпатію, а еще проще—я ей надоѣлъ.

Значитъ, причина заключается не во мнѣ, а въ нихъ. Я принялся и это разбирать и, идя осторожно, шагъ за шагомъ, я-таки кой-что открылъ. Я замѣтилъ, что женщины въ чувствѣ цѣнятъ не столько прямыя качества мужчины, сколько — какъ бы это сказать — соотвѣтствіе его съ ихъ собственными качествами. Я чувствую, что это неясно; буду иллюстрировать примѣрами своей жизни. Вотъ я былъ одинаковъ всегда, начиная съ эпохи Анночки и кончая эпохой Елены. А онѣ вѣдь всѣ были разныя, ни въ чемъ не сходныя.

Ну, что общаго между Анночкой, съ ея демократическими стремленіями, доходившими до фанатизма, и Натальей Сергѣевной, уложившей свою душу въ узенькую шкатулочку приличія, корректности и воспитанности, и между этими двумя и Звѣринцевой, готовой отдать и друга и самоё себя съ душой и тѣломъ первому попавшемуся фабриканту ради возможности быть первой и единственной на сценѣ какого-нибудь Павловска.

Что общаго между ними всѣми и Еленой, съ ея безумно развитой самостоятельностью, съ ея культомъ личности, съ ея тонкимъ умомъ и высокими умственными требованіями?

Да ничего. А между тѣмъ всѣ онѣ любили меня, всѣмъ имъ я приходился по душѣ. Значитъ, я-то тутъ былъ собственно ни при чемъ, но каждая находила во мнѣ что-то отвѣчающее ея требованіямъ, или, правильнѣе, приписывала мнѣ это. Я до конца оставался такимъ, какимъ былъ, и тѣмъ не менѣе наступалъ моментъ, когда я оказывался неподходящимъ. И во всѣхъ случаяхъ разочарованіе исходило не отъ меня, а отъ нихъ.

Взять хотя бы Елену Васильевну. Она находила меня и умнымъ, и добрымъ, и честнымъ, но ей нужна была какая-то особенная содержательность, которая „питала бы ея чувство“. Изъ-за недостатка этой содержательности я и полетѣлъ стремглавъ.

Въ союзѣ съ мужчиной, въ томъ, что называется семьей, женщина цѣнитъ не самый союзъ, не тѣ блага, которыя изъ него вытекаютъ для обѣихъ сторонъ, а какое-то постороннее благо, каждая свое. Это въ особенности свойственно русской женщинѣ. Она всегда приступаетъ къ дѣлу съ идеаломъ. Ахъ, этотъ идеалъ,— вѣдь это журавль въ небѣ...

И вотъ почему я, душа котораго переполнена семейными склонностями,—я, въ сущности, созданный для семейной жизни, никакъ не могъ создать себѣ ее, несмотря на добросовѣстныя старанія.

Такъ размышлялъ я на полной свободѣ и приходилъ къ заключенію, что надъ этимъ надо поставить крестъ. Если столько попытокъ не привели ни къ чему, то нечего ужъ и пытаться больше. Видно, судьбѣ угодно, чтобы я остался одинокимъ. Это было почти рѣшено.

Прошелъ апрѣль, и май подходилъ къ концу, я укрѣпилъ свое здоровье, нервы были у меня въ прекрасномъ состояніи, но печень не хотѣла довольствоваться волжскимъ воздухомъ. Она требовала Карлсбада, и я, дождавшись начала іюня, рѣшилъ ѣхать за границу.

Свои рѣшенія я быстро приводилъ въ исполненіе, и въ этомъ было большое преимущество одиночества. Чемоданъ, набитый самыми необходимыми вещами, пледъ, подушка—и готово. Мнѣ не хотѣлось возиться съ паспортомъ въ деревнѣ, для этого надо было ѣхать къ губернскимъ властямъ. Мнѣ это было неинтересно, притомъ же я привыкъ все дѣлать черезъ Петербургъ.

Я и на этотъ разъ поѣхалъ въ Петербургъ. Была у меня тайная мысль кой-что узнать про Елену Васильевну. Меня, впрочемъ, она интересовала со стороны внѣшнихъ фактовъ: дѣйствительно ли она сошлась съ Ширинскимъ, и если да, то насколько это оказалось прочнымъ?

И, пріѣхавъ въ Петербургъ, я прежде всего началъ наводить справки о ней. Я узналъ, что ея маленькая квартирка осталась за нею, что до конца зимы она жила въ ней. Но никто не могъ сказать мнѣ, переѣхала ли она, по обыкновенію, въ Царское, или въ другое мѣсто.

Кустодіевыхъ въ Петербургѣ не было. Лѣтомъ они обыкновенно культивировали свою землю въ Новгородской губерніи, разводя тамъ шампиньоны, баклажаны, помидоры, ананасы и вообще все то, что не подходило къ климату, и такимъ образомъ упорно боролись съ природой. Но я узналъ, что здѣсь Чудиновъ, и что онъ живетъ на дачѣ въ Шуваловѣ.

Я сейчасъ же двинулся туда и нашелъ его не дома, а гуляющимъ на берегу озера. Это было кстати, такъ какъ я могъ нашу встрѣчу изобразить случайной. Мы встрѣтились и поговорили о пустякахъ.

— А скажите, Елена Васильевна въ Царскомъ?—спросилъ я потомъ.

— Нѣтъ, она это лѣто проводитъ за границей.

— Не знаете, гдѣ?

— Она намѣревалась поѣхать въ Нормандію. Ей нужны были морскія купанья.

— Одна?

— Собственно говоря, одна. Но въ томъ же поѣздѣ выѣхалъ за границу Ширинскій.

Дальнѣйшій нашъ разговоръ не представлялъ интереса. Но съ меня этого было достаточно. Значитъ, мнѣ ѣхать къ французскому океану невозможно. Несмотря на давность разрыва, я все еще не хотѣлъ бы встрѣтить ихъ вдвоемъ. И я мысленно рѣшилъ, что послѣ Карлсбада Nachkur буду дѣлать гдѣ-нибудь около Люцерна.

Наканунѣ отъѣзда я зашелъ къ моему адвокату — узнать. какъ идетъ мое разводное дѣло. Къ моему изумленію, дѣло оказалось конченнымъ, и я даже получилъ бумагу, удостовѣрявшую, что я болѣе не женатъ на Натальѣ Сергѣевнѣ, и даже (какъ это совершилось, это была тайна моего адвоката) не было сказано, что я не имѣю права больше жениться.

Паспортъ былъ у меня въ карманѣ, и вотъ я опять въ купэ и ѣду за границу. Я не торопился, останавливался гдѣ только могъ—въ Берлинѣ, въ Дрезденѣ, даже сдѣлалъ маленькій крюкъ и заѣхалъ въ Лейпцигъ—съ спеціальной цѣлью посидѣть въ погребкѣ Ауэрбаха, гдѣ Мефистофель производилъ свою чертовщину. И наконецъ я въ Карлсбадѣ.

Этотъ городъ дѣйствуетъ на меня совершенно особымъ образомъ: послѣ петербургской сутолоки и утомительнаго шума во время путешествія, послѣ оживленнаго движенія большихъ городовъ вы попадаете въ тихое мѣсто, гдѣ люди ходятъ не спѣша, размѣренными шагами, заботясь не о быстротѣ хода, а о томъ, чтобы быть въ движеніи отъ такого-то до такого-то часа; гдѣ жизнь аккуратно начинается въ шесть часовъ утра и кончается въ девять вечера; гдѣ для васъ устроенъ уютный, комфортабельный, удобный уголокъ и предусмотрѣны всѣ потребности и привычки не слишкомъ здороваго человѣка. Ощущеніе, похожее на то, какъ если бы вы цѣлый день бѣгали сломя голову и безъ устали по дѣламъ по холоду, испытали множество огорченій, и вотъ вечеромъ къ вашимъ услугамъ теплая комната и мягкая удобная постель.

Здѣсь я никогда не останавливался въ большихъ отеляхъ, наполненныхъ публикой. Я выбиралъ мѣстечко за городомъ, среди зеленѣющаго и издающаго ароматъ сосноваго лѣса. Такъ я сдѣлалъ и теперь.

Я пріѣхалъ въ одиннадцать часовъ утра, а въ двѣнадцать уже былъ у моего доктора.

— А,—радостно встрѣтилъ меня докторъ-полякъ, порядочно говорившій по-русски:—вотъ вы опять пріѣхали: видно, вамъ-таки нравится наше мѣстечко?

Курортные врачи всегда бываютъ рады встрѣчѣ съ своими старыми паціентами, не замѣчая, что, высказывая эту радость, они вмѣстѣ съ тѣмъ радуются и тому, что человѣкъ опять заболѣлъ.

Мой врачъ, разумѣется, не сказалъ мнѣ ровно ничего новаго. Я этого и не ждалъ отъ него. Обычный осмотръ, ощупываніе, постукиваніе, и въ результатѣ выводъ:

— Да, порядочно увеличилась она у васъ! — то-есть то, что я и безъ него зналъ.

Ну, а дальше все такъ, какъ всегда,. Три дня по стакану мюльбрунна, потомъ по полтора, потомъ по два, затѣмъ переходъ къ шпруделю и такъ дальше. Все это я зналъ наизусть, и докторъ зналъ, что я знаю, но нужно же было ему что-нибудь говорить, чтобы получить свои законныя кроны.

Въ этотъ день я не пилъ водъ, пообѣдалъ у себя, а въ четыре часа отправился къ Пупу слушать музыку и ѣсть неизбѣжную Saure Milch.

Игралъ струнный оркестръ, въ программѣ былъ даже Вагнеръ, и потому публики было много. Мнѣ пришлось взять столикъ гдѣ-то на задворкахъ и ждать. Изрѣдка проходили мимо меня кельнерши, нагруженныя подносами, на которыхъ были наложены цѣлыя горы яствъ и питій, но не замѣчали меня. Мои прошлогодніе враги, которые презрѣли меня изъ-за предпочтенія Анны, не узнавали меня. Наконецъ я издали увидѣлъ Анну. Съ необыкновенно озабоченнымъ видомъ она, лавируя среди столиковъ, исполняла свои обязанности. Я вскочилъ и быстро пошелъ ей навстрѣчу.

— Fräulein Anna!—сказалъ я, приподнявъ шляпу.

Она подняла голову, и на лицѣ ея расцвѣла улыбка.

— А, Herr...

— Я васъ жду, Анна, вонъ тамъ,—сказалъ я и пропустилъ ее съ ея ношей, а она привѣтливо кивнула мнѣ головой.

Я отправился на свое мѣсто. Черезъ двѣ минуты Анна уже бѣжала ко мнѣ. Лицо ея сіяло. Казалось, она въ самомъ дѣлѣ обрадовалась мнѣ. Она подбѣжала ко мнѣ и протянула руку. Это она всегда дѣлала при первой встрѣчѣ и при прощаніи въ день моего отъѣзда.

— Fräulein Anna, вы очень заняты,—сказалъ я,—а мнѣ не очень хочется кислаго молока, а музыки еще меньше. Когда это кончится у васъ?

— Въ пять часовъ уже всѣ уйдутъ.

— Ну, такъ я въ пять часовъ и двѣ минуты...

Она засмѣялась и одобрительно кивнула головой. Ее уже куда-то призывали обязанности. Чортъ возьми,—она еще похорошѣла, еще больше расцвѣла. Вотъ что значитъ проводить жизнь на свѣжемъ воздухѣ и въ постоянномъ движеніи.

Я поднялся и вышелъ изъ садика. Я направился за городъ— по слишкомъ хорошо знакомой мнѣ дорогѣ, которая вела ко всѣмъ прогулкамъ и по которой я каждое утро ходилъ свой обязательный часъ.

И когда я, достаточно нагулявшись, вошелъ въ садикъ ресторана, онъ былъ пустъ. Анна стояла, скрестивъ на груди руки, около большого дерева и, очевидно, высматривала меня. Я подошелъ къ ней и показалъ циферблатъ своихъ часовъ. Они показывали ровно пять часовъ и двѣ минуты.

— Вамъ принести кислаго молока?—спросила Анна.

— Нѣтъ, ужъ теперь давайте лучше кофе. Я вѣдь еще не осквернилъ себя вашими водами.

Анна съ веселымъ смѣхомъ убѣжала. Я занялъ столикъ, черезъ нѣсколько минутъ передо мной стоялъ кофе, сливки и пара Zwieback’овъ, присутствіе которыхъ указывало на особое вниманіе ко мнѣ Анны. Это значило, что она помнитъ мои привычки.

И тутъ же стояла Анна, по своему обыкновенію, скрестивъ на груди руки. Она была совершенно свободна. Если приходилъ новый посѣтитель, если даже онъ былъ въ двухъ шагахъ отъ нея, она предоставляла его другимъ кельнершамъ.

— Ну, Анна,—сказалъ я:—вы еще больше похорошѣли!

— А что же мнѣ еще дѣлать?—смѣясь, сказала Анна и показала свои великолѣпные, ровные, крупные бѣлоснѣжные зубы.

— Ну, какъ идутъ дѣла?

— Очень хорошо...

— Много у васъ теперь кронъ?

— И кроны идутъ хорошо. Скоро ихъ будетъ тысяча.

— А, вы начинаете дѣлаться дѣйствительно богатой невѣстой. Но скажите, Анна, почему вы такъ заботитесь о своемъ приданомъ?

— Какъ почему? Если я выйду замужъ,—а я непремѣнно выйду, потому что всякая дѣвушка, если она не уродъ, должна выходить замужъ,—то мой мужъ будетъ крестьянинъ или ремесленникъ, ужъ это самое большее. Онъ будетъ молодъ, а значитъ, у него не будетъ еще средствъ. Мы должны будемъ сейчасъ же начинать свое дѣло. Вотъ у него и будутъ средства, чтобы начать.

— Но вѣдь у него могутъ быть и свои средства?

Если онъ богатъ, то на мнѣ не женится.

— Почему, Анна? Вы такая красивая, у васъ столько достоинствъ.

— Это ничего не значитъ. Богатый всегда ищетъ невѣсту, которая еще богаче его.

— А если онъ въ васъ влюбится?

— Это невозможно. Онъ влюбится въ такую, на которой можетъ жениться.

— Но, Анна, развѣ это можно знать заранѣе? Онъ васъ увидитъ на улицѣ или здѣсь, вы ему понравитесь, и онъ влюбится.

— Нѣтъ, mein Herr, такъ никогда не бываетъ. Онъ сперва узнаетъ, кто я такая, какое у меня приданое... Ну, и если увидитъ, что я подходящая ему, что ему можно на мнѣ жениться, тогда онъ влюбится. А то зачѣмъ же онъ будетъ влюбляться попустому?

— Ну, а вы... Вы тоже такъ? Сперва разузнаете, а потомъ полюбите?

— Конечно, такъ... Какъ же я могу полюбить чужого человѣка?

— А если онъ хорошій?

— Да на свѣтѣ хорошихъ много... Да всѣ они не мои. А тотъ, можетъ-быть, будетъ и не такъ хорошъ, да мой...

— Анна, вы говорите очень интересныя для меня вещи!

— А развѣ у васъ, въ Россіи, не такъ?

— Нѣтъ, у насъ совсѣмъ не такъ. У насъ наоборотъ, Анна: если свой, такъ онъ скоро надоѣдаетъ, и тогда охотно любятъ чужого.

— О, это нехорошо... Это совсѣмъ нехорошо!

— Значитъ, Анна, если свой и не такъ-то хорошъ, вы его все-таки будете любить?

— Конечно, потому что онъ мой... Мы вмѣстѣ дѣлаемъ жизнь... Ужъ у насъ все пополамъ... А господинъ какъ поживаетъ?

— Не слишкомъ хорошо, Анна, не слишкомъ хорошо. Господину не везетъ въ женщинахъ...

Анна выразила удивленіе.

— Не можетъ быть. Господинъ такой хорошій... У васъ долженъ быть хорошій характеръ.

— Я самъ это нахожу. И представьте, Анна, вотъ не везетъ... Помните, Анна, я вамъ разсказывалъ про доктора философіи,— прекрасная женщина, отъ которой я получалъ письма?

— О, докторъ-женщина... Помню...

— Ну, такъ вотъ съ нею у меня была исторія. И она ужъ кончилась.

— Это такъ и должно было случиться, lieber Herr, это такъ непремѣнно должно было случиться. Докторъ философіи, вы говорите,—это что-то очень-очень ученое... Для любви вовсе не нужно учености.

— Да, но она очаровательная женщина!

— Это ничего не значитъ. Но ужъ что-нибудь одно: или ученость, или замужъ... А вмѣстѣ этого не можетъ быть...

— Анна, Анна!—послышался голосъ какой-то Fräulein.

— Я должна итти, mein Herr, это меня зоветъ старшая кельнерша. Мы вѣдь увидимся?

— О, конечно, Анна. Я вашъ неизмѣнный кліентъ.

Она улыбнулась и кивнула головой, а я сталъ размышлять надъ философіей Анны.

Философія Анны, которая никогда не была докторомъ философіи и очень далека отъ этого, для меня въ моемъ положеніи представлялась чѣмъ-то въ родѣ изреченія оракула. „Сперва узнаетъ, а потомъ полюбитъ“—это было совершенно противоположно тому, что я дѣлалъ въ продолженіе всей моей сознательной жизни. Нѣтъ, это совсѣмъ какъ-то не по-русски. Я привыкъ къ другому порядку: сперва влюбляются и женятся, выходятъ замужъ или сходятся, а потомъ уже узнаютъ.

Другое еще важнѣе: „на свѣтѣ много хорошихъ людей... А тотъ, который мой, пусть онъ будетъ и не такъ хорошъ, да онъ мой“.

Не здѣсь ли была зарыта собака—по крайней мѣрѣ моя собака, собака моей жизни?

Всѣ женщины, съ которыми я сталкивался и пробовалъ завести семью, требовали отъ меня, чтобы я былъ хорошъ, хорошъ по-ихнему, какъ каждая это понимала. Для каждой я долженъ быть хорошимъ по ея требованіямъ. И ни одна не принимала въ расчетъ, что я для нея „свой“.

„Свой“—это значитъ, что въ него вложена частица моей души, „свой“—это хоть немного я самъ. Но если бы я для Анночки былъ свой, то-есть если бы во мнѣ была часть ея души, она не отказалась бы отъ меня такъ легко. Такъ же точно, если бы я былъ свой для Елены Васильевны, она долго думала бы, прежде чѣмъ замѣнить меня „болѣе содержательнымъ“ Ширинскимъ, котораго она, конечно, тоже скоро замѣнитъ еще болѣе содержательнымъ. Для нихъ свое было только въ ихъ требованіяхъ, въ ихъ вкусахъ, можетъ-быть, въ ихъ идеалахъ, и потому онѣ такъ легко разставались со мной.

Нѣтъ, Анна хотя и не докторъ философіи, но она глубокій философъ. Нельзя основывать семью безъ этого „свой“, никакая семья безъ него не будетъ прочной.

Когда семья основана на „хорошемъ“, всегда есть опасность, что придетъ лучшій и займетъ твое мѣсто, а лучшій всегда найдется. Нельзя представить себѣ такое хорошее, чтобы не было лучшаго.

Итакъ, что же нужно? Не умъ, не докторство, не семь пядей во лбу, даже не добродѣтель. А только умѣнье сдѣлаться другъ для друга „своими“.

И вотъ Анна—она никого не любитъ, она не тратитъ своихъ духовныхъ силъ попустому. Зачѣмъ она будетъ любить „кого-нибудь“, если она еще не можетъ изъ этой любви создать семью? Чортъ возьми, да вѣдь въ концѣ концовъ любовь только и имѣетъ смыслъ, когда съ нея начинается семья. Но придетъ пора, когда у Анны накопится тысяча кронъ, и тогда явится молодой нѣмецъ, который скажетъ ей: „я хочу на тебѣ жениться“. И она разсмотритъ его со всѣхъ сторонъ, а онъ ее, и если они оба найдутъ, что подходятъ другъ къ другу, они немедленно полюбятъ другъ друга и оснуютъ семью. И каждый изъ нихъ будетъ для другого свой. И если потомъ у одного окажутся слабости, несовершенства, другой будетъ поддерживать его, выручать со всей снисходительностью, какъ подвязываемъ мы свою раненую руку, хотя она намъ не служитъ, — потому что онъ будетъ свой.

И это будетъ семья, это будетъ то, чего я для себя никакъ не могу добиться, хотя жажду его, жажду всѣми своими духовными силами.

(Окончаніе слѣдуетъ).

Niva-1911-5-cover.png

Содержание №5 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко. (Продолженіе). — На „послушаніи“. Разсказъ Г. Т. Сѣверцева-Полилова. —Гуси. Стихотвореніе Сергѣя Касаткина— Игрушки. Разсказъ М. М. Миклашевскаго.—Землетрясеніе въ Семирѣченской области.—Къ рисункамъ.—Г. Дума о принудительномъ оздоровленіи Петербурга (Вопросы внутренней жизни.)—Возстаніе Аравіи (Политическое обозрѣніе).—Заявленіе.—Объявленія.

РИСУНКИ. На охоту.—Конкурсная выставка въ Академіи Художествъ (4 рисунка).—V Осенняя выставка картинъ въ Петербургѣ (9 рисунковъ).—Семирѣченская область. Къ землетрясенію 22 декабря 1910 г. (18 рисунковъ). — Къ IV съѣзду русскихъ зодчихъ, открывшемуся въ Петербургѣ 4 января с. г. въ Императорской Академіи Художествъ. — Вновь избранные члены Государственной Думы (5 портретовъ).

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій А. Ѳ. Писемскаго“ кн. 20.

г. XLII. Выданъ: 29 января 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.