Заколдованный кругъ 1911 №40

From Niva
Jump to: navigation, search

Заколдованный кругъ.

Повѣсть Влад. Тихонова.

I.

Городокъ нашъ Стодымовъ хотя и уѣздный городъ, но не всякому и губернскому уступитъ. Такъ, по крайней мѣрѣ, полагаемъ мы сами, стодымовцы. Да и въ самомъ дѣлѣ, подумайте: у насъ есть мужское реальное училище, женская прогимназія, нѣсколько городскихъ и частныхъ школъ; отдѣленіе губернскаго банка; одно просвѣтительное общество... впрочемъ, объ этомъ обществѣ твердо мы не знаемъ— существуетъ оно или нѣтъ? Открываться-то оно открывалось: и молебенъ служили, и рѣчи говорили, и телеграмму въ Петербургъ посылали — все честь честью. Но съ самаго дня открытія о немъ уже ни слуху и ни духу, такъ что неизвѣстно: существуетъ оно или нѣтъ? Ну, да и не въ этомъ дѣло.

А вотъ клубъ у насъ есть! Хорошій клубъ. Въ каменномъ домѣ помѣщается. А въ клубѣ театральная сцена, два бильярда, очень недурной буфетъ, и дѣйствительные члены при клубѣ имѣются. А изъ нихъ старшины выбраны: шесть человѣкъ и два кандидата.

Правда, театральные антрепренеры почему-то нашъ городъ избѣгаютъ, развѣ налетомъ такъ или проѣздомъ. Сыграютъ два-три спектакля и—довольно. Но чтобъ постоянная драматическая труппа завелась—этого нѣтъ. Можетъ-быть, причиной тому нашъ любительскій кружокъ и главное его украшеніе—примадонна труппы, Евгенія Васильевна Кудрявцева. Потому что съ Евгеніей Васильевной не всякая столичная актриса конкурировать рѣшится, а не то что провинціальная.

Впрочемъ, Евгенія Васильевна такая крупная достопримѣчательность нашего города, что о ней стоитъ поговорить поподробнѣе. Во-первыхъ, Евгенія Васильевна—замужемъ. Супругъ ея, Павелъ Петровичъ Кудрявцевъ, состоитъ управляющимъ нашего отдѣленія губернскаго банка. Изъ этого, конечно, ясно, что Кудрявцевы—люди со средствами. Это—во-первыхъ. А во-вторыхъ... право, не знаю даже съ чего и начать?..

Евгенія Васильевна молода, т.-е. ей не болѣе тридцати... ну, скажемъ, даже... тридцати двухъ лѣтъ. Затѣмъ Евгенія Васильевна первая красавица въ Стодымовѣ. Правда, старшая дочь соборнаго протоіерея, отца Амфилохія, Капитолиночка, тоже очень красивая дѣвушка, но до Евгеніи Васильевны ей далеко. Во-первыхъ, свѣтскости той нѣтъ, ну, да и глаза... Ахъ, глаза у Евгеніи Васильевны! Море! Океанъ! Бездна! Пучина! Темно-каріе, почти-что черные! И какъ взглянетъ она ими своимъ особеннымъ взглядомъ, словно изъ-подъ-низу откуда-то, такъ... ахъ, что за взглядъ! У нашего уѣзднаго доктора, Матвѣя Николаевича Огурцова, при этомъ взглядѣ вся лысина потомъ, словно мелкимъ бисеромъ, покрывается. Да и прочіе всѣ мужчины притопывать да причмокивать начинаютъ.

Ну, а у Капитолиночки глаза сѣрые и хоть больше, но такъ себѣ, ничего особеннаго. Цвѣтъ лица дѣйствительно у нея, какъ у всѣхъ поповенъ, исключительно пріятный: здоровый такой и съ пушкомъ.

А у Евгеніи Васильевны цвѣтъ лица изжелта-матовый, настоящій испанскій. А губы—яркія, подвижныя.

— У вурдалаковъ да у упырей такія губы бываютъ,—авторитетно говоритъ докторъ Огурцовъ, словно, чудакъ, и впрямь этихъ самыхъ вурдалаковъ и упырей видалъ.

Фигура у Евгеніи Васильевны тоже испанская: стройная, гибкая, съ перехватцемъ. Вообще, много въ ней испанскаго. А откуда бы? Ядринскаго купца дочь... Развѣ только, что въ Москвѣ воспитаніе получила и по-французски хорошо говоритъ.

— Не безъ того, что въ ней цыганская кровь есть! Стоитъ только на брови посмотрѣть, — дѣлаетъ предположеніе воинскій начальникъ, подполковникъ Палаузовъ.

Да, дѣйствительно брови у Евгеніи Васильевны черныя, длинныя и съ изломомъ.

Но это еще все чтб! Главное достоинство Евгеніи Васильевны— это ея драматическій талантъ! Какъ она Катерину въ „Грозѣ“ играетъ! А въ „Нищихъ духомъ и госпожу Кондорову! А въ „Безприданницѣ“ Лариссу! Одинъ заѣзжій изъ Москвы господинъ увѣрялъ, что, кромѣ покойной Коммиссаржевской да Маріи Николаевны Ермоловой, никому такъ не сыграть!

А сама Евгенія Васильевна говоритъ, что ее уже много разъ на Императорскую сцену приглашали, но она не хочетъ. Зачѣмъ? Развѣ ей плохо здѣсь живется? Играетъ, когда пожелаетъ и сколько пожелаетъ. А тамъ еще заставятъ разныя роли учить, которыя, напримѣръ, ей не по сердцу. Нѣтъ, ей и здѣсь хорошо! Публика ее любитъ, мужъ обожаетъ, поклонниковъ сколько угодно, средства есть,—захочется, и за границу всегда можно съѣздить... А тамъ еще, на Императорской-то, изволь отпускъ просить! Нѣтъ, кланяться и унижаться она не привыкла! Она сама себѣ голова и покидать милый Стодымовъ не имѣетъ ни малѣйшаго желанія.

Ну, и мы, конечно, стодымовцы, въ отчаяніе бы пришли, если бъ наша Евгенія Васильевна вдругъ отъ насъ уѣхала. Мы еще хорошо помнимъ, какая до ея появленія на стодымовскомъ горизонтѣ тоска у насъ въ городѣ была. Клуба этого еще не было, а собирались мы въ деревянномъ помѣщеніи надъ ренсковымъ погребомъ купца Пауткина, играли въ карты да пили пиво. Вотъ и все времяпрепровожденіе было. Но какъ перевели къ намъ Павла Петровича Кудрявцева, — это лѣтъ семь тому назадъ,—вся жизнь сразу измѣнилась. Нашъ городской голова, Нилъ Аѳанасьевичъ Хохряковъ, на площади двухъэтажный каменный домъ выстроилъ. Нижній этажъ подъ лавки да магазины, а верхній—подъ клубъ отдѣлалъ и въ танцовальной залѣ театральную сцену устроилъ. А вокругъ Евгеніи Васильевны сразу любительскій кружокъ собрался. И среди нашего уѣзднаго общества не мало вдругъ настоящихъ талантовъ открылось. Во-первыхъ, докторъ Огурцовъ—комикъ преестественный! На одну его фигуру посмотрѣть—такъ со смѣху лопнешь! У насъ его иначе, какъ стодымовскимъ Варламовымъ, и не зовутъ. А играетъ какъ! Просто потѣха! Особенно въ Любимѣ Торцовѣ!

— „Гуръ, гуръ, гуръ!.. Буль, буль, буль!.. Съ пальцемъ девять, съ огурцомъ—пятнадцать!“

Вѣдь дастъ же Богъ человѣку такой талантъ! Подите-ка!

Затѣмъ сынъ головы, Коля Хохряковъ, сразу въ первые любовники опредѣлился. Сначала робѣлъ малость, ну, и въ рукахъ развязности не было, ну, а какъ разыгрался—бѣда! Такъ и рѣжетъ, такъ и рѣжетъ! Потомъ отецъ его насилу женилъ. Изъ Ядрина взяли купеческую дочку тоже... „Не хочу,—говоритъ,— жениться, а буду, — говоритъ, — Ивановымъ-Козельскимъ или Рощинымъ-Инсаровымъ!“ Ну, конечно, пристращалъ его папаша-то, что всего лишитъ. Смирился. Однако и послѣ свадьбы играть не пересталъ и еще недавно въ „Талантахъ и поклонникахъ“ студента Мелузова чрезвычайно выразительно представлялъ.

Ну, да мало ли у насъ вообще талантовъ теперь около Евгеніи Васильевны обнаружилось! И съ каждымъ годомъ любительскій кружокъ нашъ процвѣтаетъ все болѣе и болѣе. Понятно, что антрепренерамъ сюда заѣзжать и несподручно. Свои есть!

Впрочемъ, за послѣднее время кинематографъ открылся, тутъ же внизу, подъ клубомъ. Публика ходитъ, но, конечно, кружку онъ конкуренціи не дѣлаетъ, потому что это вѣдь особая статья. Интересно-то—интересно, а все-таки безъ разговоровъ чего-то не хватаетъ. Не полное впечатлѣніе.

Спектакли въ нашемъ кружкѣ начинаются обыкновенно съ ноября и даются раза два въ мѣсяцъ (на праздникахъ, конечно, чаще), и такъ до весны. Ну, а весной ужъ тутъ пикники пойдутъ, катанья на лодкахъ и другія развлеченія. А осенью мы какъ бы отдыхаемъ; тихо тогда у насъ въ городѣ! Въ клубѣ въ карты играютъ; Евгенія Васильевна съ любителями новыя роли готовятъ, а мы — ждемъ, чѣмъ-то она насъ подаритъ, голубушка? Тихо у насъ осенью и, пожалуй, даже скучно.

И вдругъ...

II.

И вдругъ въ самомъ концѣ сентября на всѣхъ заборахъ появилось коротенькое и загадочное объявленіе:

„Ѣдетъ!“

И больше ничего! На синихъ, на розовыхъ, на желтыхъ, на зеленыхъ бумажкахъ, и вездѣ неизмѣнно только одно слово: „Ѣдетъ“,—и баста.

— Да кто же ѣдетъ-то?—пытали другъ у друга стодымовцы и разводили руками.

— Эхъ, газеты у насъ нѣтъ! А то бы сразу узнали! — сѣтовали нѣкоторые.

— Зачѣмъ тебѣ газета? Спроси у Еропишкина, онъ тебѣ все и выложитъ.

А Еропишкинъ — такой у насъ обыватель есть — чортъ его знаетъ, кто, собственно говоря, онъ такой: мѣщанинъ—не мѣщанинъ, баринъ—не баринъ, а просто живетъ человѣкъ, нигдѣ не служитъ, ничѣмъ не занимается, а между тѣмъ жену и даже дѣтей имѣетъ, хотя самъ и безъ опредѣленныхъ занятій. Просто— живетъ человѣкъ. И всюду-то онъ бѣгаетъ въ своемъ сѣренькомъ пальтишкѣ да шляпченкѣ на бокъ, во все носъ суетъ и все-то онъ знаетъ! Положительно все, что ни спроси!

Докторъ Огурцовъ его „стодымовской газетой“ прозвалъ за эту самую его освѣдомленность.

Ну, стали къ этому Еропишкину приставать:

— Скажи, дескать, на милость, Кузьма Ермиловичъ, кто это такой ѣдетъ къ намъ, чтб о себѣ на заборахъ объявляетъ?

Но тутъ и самъ Еропишкинъ сдрейфилъ: крутитъ только своимъ длиннымъ носомъ да улыбается, дѣлаетъ видъ, что онъ хоть и знаетъ, да сказать не хочетъ. Вретъ, поди! И самъ еще не пронюхалъ.

Ну-съ, а дня черезъ два послѣ этихъ объявленій пришли на площадь—не на ту, гдѣ клубъ, а на конную, чтб возлѣ самаго желѣзнодорожнаго вокзала,—плотники и стали доски да бревна подвозить. А между ними появился какой-то нерусскаго вида человѣкъ и распоряжаться началъ. Ну, тутъ всѣ сразу и поняли:

— Циркъ къ намъ ѣдетъ! Вотъ что!

И дѣйствительно, почти сейчасъ же нерусскаго вида человѣкъ возлѣ прежнихъ объявленій „Ѣдетъ“ сталъ по заборамъ афиши расклеивать, а на афишахъ этихъ разными красками было напечатано:

„Всесвѣтно знаменитый! Неподражаемый! Solo-клоунъ и выдающійся дрессировщикъ гуманнымъ способомъ


Клавдій Тимоѳеевичъ Пузанковъ

Единственный!

съ его до nec plus ultra дрессированными животными и прочей труппой разныхъ артистовъ, какъ-то: высоко-школьная на-ѣздница m-lle Фанни; парфорсная наѣздница m-lle Магнія, на-ѣздникъ-джигитъ г. Кузьмичевъ; музыкальные клоуны, эксцентрики и прыгуны Тарара и Бумбія. Жонглеры супруги Осташенко. Эквилибристка т-llе Фру-фру. Рыжій—г. Трынкинъ. Прима-балерина Маргарита Савойская. Кордебалетъ. Множество другихъ артистовъ. Струнный и духовой оркестръ подъ управленіемъ Жоржа Кулябчика.

Директоръ цирка: Клавдій Пузанковъ.

Единственный.

Режиссеръ: Антоніо Пасквале.

Управляющій: Хоментовичъ.

Новый циркъ на Конной площади“.

Стодымовцы заволновались. Цирка у насъ не было лѣтъ уже съ десять. На ярмарку наѣзжали, правда, звѣринцы, да развѣ жъ это циркъ? А тутъ настоящій! Да еще подъ управленіемъ такой всесвѣтной знаменитости, какъ Клавдій Пузанковъ, единственный, про котораго мы хотя до сихъ поръ и не слыхали, но сразу повѣрили, что онъ дѣйствительно такъ знаменитъ, какъ объявляетъ о себѣ самъ въ афишахъ.

Работа по постройкѣ цирка шла быстро. Нерусскаго вида человѣкъ, онъ же управляющій Хоментовичъ, видимо, хорошо зналъ свое дѣло и сумѣлъ даже взбадривать нашихъ увальней, стодымовскихъ плотниковъ.

Прошло три-четыре дня, и зданіе цирка, подобное воздушному пирогу, высилось уже на Конной площади. А Еропишкинъ бѣгалъ по всему городу и сообщалъ, что завтра и лошадей приведутъ и прочихъ животныхъ. И артисты вмѣстѣ съ ними пріѣдутъ.

— Съ поѣздомъ, чтб въ два часа тридцать семь минутъ прибываетъ, — торопливо говорилъ онъ.

И всѣхъ звалъ на вокзалъ — встрѣтить.

И на другой день къ двумъ часамъ, несмотря на то, что это былъ часъ послѣобѣденнаго отдыха, стодымовцы густо наполнили желѣзнодорожную платформу въ ожиданіи товаро-пассажирскаго поѣзда, который всегда приходилъ съ большимъ опозданіемъ.

На этотъ разъ онъ опоздалъ на какихъ-нибудь сорокъ минутъ. Пыхтя, подкатилъ локомотивъ, таща за собою десятка полтора товарныхъ вагоновъ да штуки три третьяго класса.

Артисты цирка на насъ большого впечатлѣнія не произвели. Народъ замухрастый и одѣтъ неважно. И какіе же это артисты, когда они сами принялись и лошадей выводить и звѣрей выгружать? Лошади понравились. Звѣрья разсмотрѣть не удалось: всѣ въ клѣткахъ, а клѣтки почти наглухо досками заколочены. Говорили, будто тутъ и медвѣдь есть и волкъ, но больше, кажется, собаки да свиньи.

Артисточка одна недурненькая была и одѣта довольно прилично.

— Это—m-lle Магнія,—объяснялъ всезнающій Еропишкинъ.

— Ну, а самъ-то! Самъ! Пузанковъ гдѣ?

— Самъ? Завтра пріѣдетъ. Въ одиннадцать часовъ утра, съ почтовымъ поѣздомъ. А квартира ему вотъ здѣсь же нанята: на Конной площади. И отъ цирка въ двухъ шагахъ, и отъ вокзала рукой подать. Значитъ, завтра, въ одиннадцать часовъ. Приходите.

Пришли. На вокзалѣ, въ ожиданіи поѣзда, всѣ артисты собрались. И музыканты тутъ же. А передъ вокзаломъ карета стоитъ, крошечная, взрослому человѣку едва-едва влѣзть, и запряжена четверкой лошадей цугомъ. А лошадки маленькія, стриженыя и всѣ подъ масть подобраны. И держатъ ихъ четыре конюха въ ливреяхъ.

Боже мой, какое торжество! Стодымовцы никогда такого не видывали. А вѣдь и губернаторъ и архіерей къ намъ наѣзжали. Ай да Клавдій Пузанковъ! Штучка! Умѣетъ форсу пустить! Но вотъ и поѣздъ подошелъ—онъ всего у насъ на пять минутъ останавливается. Толпа такъ и замерла: кто сзади стоялъ, на цыпочки поднялись.

— Который? Который?—спрашиваютъ другъ друга.

А вотъ онъ: изъ вагона второго класса въ ватномъ осеннемъ пальто и въ какой-то странной шапочкѣ о четырехъ языкахъ, загнутыхъ кверху, вышелъ маленькій, черненькій человѣкъ съ необычайно гордо задранной головой и съ дьявольски закрученными черненькими усиками. Вышелъ и пріостановился.

А слѣдомъ за нимъ вышла высокая, полная бѣлая дама съ двумя небольшими собачками на рукахъ. Ихъ сейчасъ же окружили ранѣе прибывшіе артисты и очень почтительно, по очереди, начали здороваться. Еропишкинъ, конечно, съ ними.

На эту сцену изъ оконъ вагоновъ смотрѣла публика и весело улыбалась. А стодымовцы кольцомъ окружили пріѣхавшихъ.

Пузанковъ самодовольно оглядѣлъ толпу, приподнялъ свою шапочку и заговорилъ рѣзкимъ и очень гнусавымъ голосомъ:

— Привѣтствую васъ, доблестные граждане! Позвольте представиться, знаменитый профессоръ свинологіи и прочей звѣрологіи, Клавдій Пузанковъ, единственный! Прошу остерегаться поддѣлокъ! Пріѣхалъ къ вамъ, чтобы развлечь васъ и доставить вамъ...

— Проходите! Проходите! Не толпитесь на платформѣ! — крикнулъ подошедшій жандармъ.

И наши, всегда лояльные стодымовцы, быстро разступились.

Пузанковъ важно шаркнулъ передъ жандармомъ ножкой и еще важнѣе проговорилъ:

— Благодарю васъ, коллега, за расчищеніе мнѣ пути! Получите почетный билетъ въ моемъ циркѣ!

Жандармъ усмѣхнулся, махнулъ рукой и отошелъ въ сторону. Раздался смѣхъ и среди толпы. Больше всего, оказывается, насмѣшило ее слово „колега“.

— Чудной!—говорили они.—Жандарма—и вдругъ „калѣкой“ обозвалъ!

Раскланявшись съ жандармомъ, Пузанковъ, отвѣшивая направо и налѣво поклоны, прошелъ станціонное зданіе и вышелъ въ сопровожденіи своихъ артистовъ, а также и встрѣчавшей публики, на Конную площадь.

Тамъ стоявшій возлѣ крошечной каретки цирковый оркестръ заигралъ тушъ. Одинъ изъ служащихъ отворилъ дверцы кареты, и Пузанковъ, несмотря на всю тщедушность своей фигурки, не безъ труда влѣзъ въ нее. Дверца захлопнулась. Музыканты тронулись впередъ, наигрывая какой-то маршъ; конюха повели за ними запряженныхъ въ карету лошадокъ, а за каретой послѣдовали артисты.

Всѣ встрѣчавшіе полагали, конечно, что карета направится прямо къ нанятой для Пузанкова квартирѣ, но музыканты, а вслѣдъ за ними и лошади, миновавъ ее, двинулись дальше, по нашей главной улицѣ, по направленію къ Соборной площади.

Изъ кареты то съ одной, то съ другой стороны выглядывала маленькая головка Клавдія Пузанкова и привѣтливо отвѣшивала поклоны всѣмъ встрѣчнымъ и поперечнымъ.

Несмотря на свѣжую погоду, окна, а гдѣ они были уже замазаны, то форточки, распахивались, и наши обыватели, привлеченные необычными у насъ звуками музыки, высовывали свои любопытныя головы и глазѣли на странное шествіе, которое такимъ образомъ, миновавъ Московскую улицу, проѣхало Соборную площадь и свернуло, было, на Покровскую.

Но тутъ возлѣ полицейскаго управленія процессія была остановлена, и ей приказано было „разойтись“.

Пузанковъ вылѣзъ изъ кареты и, важно шагая своими тоненькими ножками, направился къ дому правленія и поднялся по лѣстницѣ. Тамъ его провели въ комнату къ нашему милѣйшему исправнику, Ивану Онуфріевичу, который, напустивъ на себя строгость, встрѣтилъ Пузанкова грознымъ окликомъ:

— Это что еще за шествія вы тутъ выдумали?

Но „знаменитому“ директору цирка не стоило большого труда, чтобы сейчасъ же очаровать нашего градо- и уѣздоуправителя. И не болѣе, какъ черезъ четверть часа, Пузанковъ выходилъ изъ кабинета Ивана Онуфріевича, ласково провожаемый не только имъ самимъ, но и его супругой, двумя сыновьями и дочерью, которые были приглашены въ кабинетъ, чтобы посмотрѣть, какія штучки выкидываетъ этотъ „молодчина“.

— Ну, ладно, ладно! Поѣзжайте ужъ домой въ каретѣ, только чтобъ толпа не шла по улицѣ, а по тротуару! Да и безъ музыки! А завтра въ циркѣ у васъ буду. Непремѣнно. И съ семействомъ,— напутствовалъ исправникъ solo-клоуна.

— Кресло вашего превосходительства... и ложа для вашего семейства всегда будутъ ожидать васъ съ распростертыми объятіями,—фиглярничалъ Пузанковъ, величая Ивана Онуфріевича „превосходительствомъ и, когда тотъ еще былъ только коллежскимъ совѣтникомъ.

Весь этотъ день стодымовцы только и говорили, что о пріѣздѣ Клавдія Пузанкова и его торжественномъ шествіи. А Еропишкинъ бѣгалъ уже изъ дома въ домъ и сообщалъ, что Клавдій Тимоѳеевичъ Пузанковъ не только solo-клоунъ, но и человѣкъ образованный, что онъ въ двухъ университетахъ былъ и если не кончилъ курса, то не по своей винѣ, а просто начальство его оцѣнить не сумѣло. И по всему видно сразу, что онъ просвѣщенный человѣкъ: все спрашивалъ, есть ли здѣсь въ городѣ интеллигенція или такъ называемые кадеты.

„Это, говоритъ, мнѣ потому нужно знать, что простые люди не всякую тоже мою остроту и поймутъ!“

Вообще Еропишкинъ старался необычайно. Сіялъ весь и въ двухъ лавочкахъ обѣщалъ надняхъ же по заборнымъ книжкамъ свои долги заплатить.

Билеты въ циркѣ раскупались ходко, и къ вечеру другого дня всѣ мѣста были распроданы.

III.

Циркъ былъ освѣщенъ „a giorno“, такъ по крайней мѣрѣ значилось въ афишѣ, но чтб такое, собственно, это „a giorno“, немногіе стодымовцы понимали. Но все равно, были довольны, такъ какъ дѣйствительно горѣло много лампъ, большие, чѣмъ у насъ зажигали въ звѣринцахъ. Музыка играла, арена была посыпана свѣжими опилками. Народу набилось, хоть отбавляй. Въ ложахъ, конечно, вся наша аристократія, а въ первомъ ряду, передъ ложами, начальство, офицеры изъ близрасположеннаго полка и наши молодые люди, что побогаче.

Евгенія Васильевна, конечно, и говорить нечего, сидѣла въ ложѣ и даже въ самой лучшей. А вокругъ нея—весь штатъ: тутъ и докторъ Огурцовъ, и воинскій начальникъ Палаузовъ, и Коля Хохряковъ съ молодой женой рядомъ. Однимъ словомъ, всѣ налицо.

До начала представленія, натурально, шелъ веселый разговоръ. Нѣкоторые сообщали, что они этого Пузанкова въ Москвѣ въ манежѣ видѣли. Нѣкоторые увѣряли, что онъ и въ Петербургѣ въ циркѣ Чинизелли выступалъ.

Въ верхнихъ мѣстахъ публика интересовалась, что значитъ— „спектакль-gala“, какъ гласили афиши; а нѣкоторыхъ все еще „a giorno“—занимало. Да помимо этого, на афишѣ и другіе мудреныя слова стояли: „гротескъ“, „жокей“, „эквилибристъ“, и не пересчитаешь всѣхъ! Даже самъ Еропишкинъ отъ многихъ вопросовъ увертывался.

— А вы знаете?—говорили въ ложѣ у Евгеніи Васильевны:— вѣдь Пузанковъ сегодня не выступаетъ.

— Развѣ?

— Да, да! Онъ никогда въ первыхъ представленіяхъ не участвуетъ. А вотъ какъ сборы послабѣютъ, тогда и онъ со своими звѣрятами, какъ тяжелая артиллерія.

Стали внимательно просматривать афишу. Дѣйствительно, фамилія Пузанкова упоминается нѣсколько разъ, но нигдѣ не сказано объ его участіи въ сегодняшнемъ представленіи. Это было первое разочарованіе.

А затѣмъ начались и другія.

Труппа оказалась очень слабой, собранной, чтб называется, съ бора да съ сосенки. Верхи наши, ничего не видавшіе лучшаго, конечно, и этому были рады, но публика почище, что часто въ губернскій ѣздитъ, та уже роптать начала. Помилуйте, чтб же это такое? У жонглеровъ, супруговъ Осташенко, то и дѣло вещи на полъ падаютъ; наѣздница-гротескъ—едва-едва на своемъ панно держится; музыкальные клоуны только на гармоникахъ какъ слѣдуетъ играть и умѣютъ. Джигитъ Кузмичевъ поскакалъ-поскакалъ по аренѣ въ своей черкескѣ, да и уѣхалъ въ конюшню. Да и лошади, правда, на видъ сытыя, но лѣнивыя, чтб твои коровы.

Первое отдѣленіе подходило къ концу, а ни одного номера не удалось, какъ слѣдуетъ. Обѣщали, что во второмъ лучше будетъ. Особенно надѣялись на супругу самого Пузанкова, m-lle Фанни, съ ея дрессированными лошадьми и на парфорсную наѣздницу, m-lle Магнію.

Многіе уже въ ожиданіи второго отдѣленія хотѣли въ буфетъ итти, чтобы подкрѣпиться какъ слѣдуетъ. Многіе ушли даже, но... въ самомъ концѣ перваго отдѣленія ждалъ нашу публику пріятный сюрпризъ. Въ программѣ значилось: „Исключительно комическій выходъ Рыжаго—Трынкина“.

Музыка перестала играть, раздвинулась занавѣска, отдѣляющая конюшню отъ публики, и на арену, не торопясь и словно скучая, вышелъ невысокаго роста, худощавый и очень забавно-одѣтый человѣчекъ. На немъ было длинное, до полу, даже слегка волочившееся по опилкамъ, англійское пальто съ клапаномъ сзади, какого-то желто-табачнаго цвѣта. Изъ-подъ этого пальто выглядывали носки необычайно узкихъ и длинныхъ ботинокъ. На самой макушкѣ рыжаго, ежикомъ остриженнаго парика сидѣла маленькая шляпа-цилиндръ. На рукахъ—красныя лайковыя перчатки съ неестественно удлиненными пальцами. Подъ мышкой онъ держалъ коленкоровый, пузатый зонтикъ.

Вышелъ онъ на самую середину арены и глубоко задумался.

— Рыжій!—крикнулъ вышедшій слѣдомъ за нимъ цирковый служащій въ черномъ фракѣ.

— А?—тихо и какъ-то безпомощно откликнулся Рыжій.

— Я говорю, ты спишь?

— Спишь?—переспросилъ Рыжій.

— Ну, да!

— Кто?

— Да ты!

— Я?

— Ну, конечно!

— Всегда ты, Жозефъ, глупость скажешь!—укоризненно отвѣтилъ Рыжій, ударяя на букву „о“, и обернулся.

И только тутъ, при этомъ оборотѣ, онъ какъ будто понялъ, гдѣ онъ находится, и чтб его окружаетъ. Страшно переконфузившись, онъ приподнялъ свой цилиндръ, открывъ при этомъ необычайно задорный и веселый клокъ волосъ надъ самымъ лбомъ, началъ усердно шаркать длинными башмаками и торопливо раскланиваться во всѣ стороны.

Въ публикѣ послышался смѣхъ.

Странная вещь: съ самаго момента выхода этого человѣчка публика, до того разсѣянная, невнимательная и шумливая, какъ-то вдругъ сразу вся стихла и насторожилась. Всѣ глаза были устремлены на эту забавную фигурку, всѣ словно ждали чего-то отъ нея и... дождались.

Когда онъ тихо, какъ бы спросонья, подавалъ свои реплики съ середины арены, ни одинъ звукъ его наивнаго голоса не пропалъ даромъ. А когда его испуганное, забавное лицо взглядывало на кого при его сконфуженныхъ поклонахъ, тотъ уже неизбѣжно смѣялся. Какая-то милая интимность была въ этомъ взглядѣ.

Разсмѣялась и Евгенія Васильевна; прыснулъ и докторъ Огурцовъ. И когда тотъ прыснулъ, Рыжій внимательно и почти испуганно еще разъ взглянулъ на него. И въ этомъ взглядѣ было столько забавнаго и неожиданнаго удивленія, что докторъ Огурцовъ не выдержалъ и крикнулъ „браво!“ и сейчасъ же, обернувшись къ Евгеніи Васильевнѣ, со смѣхомъ проговорилъ:

— Вотъ это такъ мимика!

А Рыжій, раскланявшись на всѣ стороны, повернулся къ своему партнеру и совсѣмъ просто сказалъ:

— Ну, Жозефъ, теперь я представлять буду.

И, передавая ему свой пузатый зонтикъ, ласково прибавилъ:

— Когда отъ него маленькіе будутъ, я тебѣ двухъ подарю.

И опять взрывъ хохота по всему цирку.

Затѣмъ онъ, не торопясь и путаясь въ длинныхъ полахъ, сталъ снимать свое англійское пальто, а снявъ и оставшись во фракѣ, бережно свернулъ и длинной булавкой пришпилилъ къ нему свой маленькій цилиндръ. Затѣмъ пошелъ къ барьеру и совсѣмъ-было уже хотѣлъ положить пальто на него, но, посмотрѣвъ на сидѣвшаго возлѣ самаго барьера нашего акцизнаго чиновника, шаркнулъ ножкой, сдѣлалъ извинительный жестъ, какъ бы говоря: „простите, чуть-было васъ не побезпокоилъ!“—и отступилъ на нѣсколько шаговъ, высматривая болѣе удобное мѣсто для своего пальто. Затѣмъ опять отправился къ барьеру и остановился тамъ, гдѣ сидѣлъ какого-то подозрительнаго вида господинъ, по всей видимости, одинъ изъ артистовъ цирка, загримированный „публикой“.

Положивъ свое пальто на барьеръ, Рыжій сталъ внимательно всматриваться въ этого подозрительнаго господина, и на удивительно выразительномъ лицѣ клоуна можно ясно было прочитать мысли, обуревавшія его. „А что, стащитъ этотъ субъектъ мое пальто или не стащитъ?“—какъ бы говорили его слегка прищуренные глаза. „Ой, стащитъ!“—и во всей позѣ являлась нерѣшимость. „А, можетъ-быть, и нѣтъ!“—какъ бы успокаивалъ онъ самъ себя, пятясь къ серединѣ арены. „А вдругъ стащитъ?“— снова шевелился червь сомнѣнія, и Рыжій дѣлалъ обратно шагъ къ барьеру.

И эти колебанія выражались у него не только въ глазахъ или въ лицѣ, но и во всей его фигурѣ, въ каждомъ движеніи плеча, въ положеніи головы. И весь циркъ, отлично понимая, что творится съ этимъ рыжимъ человѣчкомъ, напряженно слѣдилъ за нимъ, расплываясь въ широкой улыбкѣ.

Но вотъ сомнѣнія взяли верхъ. Рыжій осторожно приблизился къ барьеру и снялъ съ него пальто. Но онъ отлично понималъ, что недовѣріемъ этимъ оскорбляетъ заподозрѣннаго имъ человѣка, и потому безъ словъ, но чрезвычайно умильно, сталъ извиняться передъ нимъ, отступая шагъ за шагомъ назадъ. Онъ поднималъ плечи, какъ бы говоря:

„Можетъ-быть, вы и прекрасный человѣкъ, но кто же знаетъ—грѣхъ всякаго можетъ попутать! Конечно, я не смѣю думать, что вы польститесь на мое пальто, но... мало ли какія бываютъ искушенія... Иногда и самые почтенные люди...“

Пятясь такимъ образомъ, Рыжій достигъ противоположной стороны барьера и, поклонившись послѣдній разъ черезъ всю арену обиженному имъ человѣку, круто повернулся и сразу положилъ пальто. А потомъ взглянулъ и... съежнлся весь въ комочекъ. Передъ нимъ сидѣлъ, весело ухмыляясь, нашъ полицейскій приставъ, Ардальонъ Васильевичъ Баушкинъ.

И тутъ вотъ произошла удивительная метаморфоза: сначала собравшись весь въ комочекъ, Рыжій сразу выпрямился, какъ кошка, бросился на свое пальто и, прижавъ его къ своей груди, бросился на середину арены и торопливо принялся зарывать свою драгоцѣнную ношу въ опилки.

Громовый раскатъ хохота потрясъ весь циркъ. Всѣмъ до очевидности стало ясно, что если тотъ, первый подозрительный человѣкъ, могъ стащить пальто, но могъ и не стащить, то уже полицейскій приставъ, хотя бы и такой милѣйшій, какъ нашъ Баушкинъ,—стащитъ непремѣнно.

И все это было разсказано одной мимикой, одними жестами.

Всѣ хохотали, всѣ аплодировали, докторъ Огурцовъ ревѣлъ своимъ сочнымъ басомъ „браво!“ Покатывался отъ хохоту и усердно хлопалъ въ ладоши и самъ Ардальонъ Васильевичъ Баушкинъ.

А виновникъ этого взрыва, зарывъ свое пальто—сверху торчалъ только одинъ цилиндръ,—стоялъ растерянный, испуганный, какъ бы не понимая, что около него дѣлается.

— Молодчага, Рыжій!—крикнулъ кто-то изъ галерки.

И этотъ крикъ, словно молнія, осѣнилъ клоуна, и онъ, весь просіявъ, съ рѣзвостью молодого козленка понесся вокругъ арены, кувыркаясь и подпрыгивая и при этомъ аплодируя самъ себѣ.

— Послушайте, Евгенія Васильевна! Да вѣдь это замѣчательный мимическій талантъ! — перегибаясь черезъ барьеръ своей ложи въ сосѣднюю ложу Кудрявцевыхъ, почти восторженно сказалъ Коля Хохряковъ.

Евгенія Васильевна улыбалась счастливой, радостной улыбкой. А докторъ Огурцовъ, сидѣвшій сзади нея, вытиралъ заплаканные отъ смѣха глаза, сморкался, пыхтѣлъ и все повторялъ:

— Удивительно! Удивительно! Необыкновенно!

А на аренѣ между тѣмъ уже продолжалось представленіе.

— Слушай,Рыжій!—спрашивалъ длинный Жозефъ у клоуна.— Скажи, пожалуйста, что такое: стоитъ на четырехъ ногахъ, имѣетъ длинныя уши н если его потянуть за хвостъ, кричитъ: „и-а! и-а! и-а!“? И Жозефъ довольно удачно имитировалъ осла.

— Такъ развѣ жъ я не знаю?—наивно отозвался Рыжій.

— Ну, а что такое?

— Аселъ!—именно „аселъ“, а не „оселъ“,—отвѣтилъ Рыжій.

— А вотъ и самъ оселъ! Потому что ты не угадалъ!

— Развѣ не угадалъ?—испуганно переспросилъ Рыжій.

— Конечно, не угадалъ, потому что это вовсе не оселъ.

— А что жъ такое?

— Ослиха.

— А развѣ это не все равно?—удивился Рыжій, и въ голосѣ его прозвучало столько милой, дѣтской наивности, такая симпатичная недалекость, что публика опять покатилась со смѣху.

— Воть то-то и есть, что не все равно,—подтвердилъ Жозефъ.

И Рыжій глубоко задумался. Потомъ вдругъ, весело просіявъ, повернулся къ своему партнеру и торжествующе заговорилъ:

— А вотъ ты теперь мнѣ угадай, Жозефъ, что это такое, что стоитъ въ углу комнаты, круглое, желѣзное, и если туда положить дровъ и истопить, такъ въ комнатѣ тепло будетъ? Что это такое?

— Ну, извѣстно, что—печь!—улыбаясь, отвѣтилъ Жозефъ.

— А вотъ и не печь!

— А что жъ, по-твоему, коли не печь?

— А пе-чи-ха!—какъ то по гусиному вытягивая голову, лукаво отвѣтилъ Рыжій.

И опять взрывъ хохота во всемъ циркѣ.

— Евгенія Васильевна! Да вѣдь это прямо что-то такое удивительное!—шепталъ докторъ Огурцовъ, наклоняясь сзади къ Кудрявцевой.—Посмотрите, какія пошлости, какія глупости онъ говоритъ, а какъ это смѣшно! Какъ это смѣшно! Почему это?

— Талантъ!—односложно отвѣтила Евгенія Васильевна, не спуская глазъ съ Рыжаго-Трынкина.—Талантъ!—повторяла она послѣ каждой его удачной выходки.

И когда Трынкинъ, закончивъ свой номеръ подъ громъ аплодисментовъ, то удалялся, то опять выходилъ на арену, чтобъ раскланиваться съ публикой, Евгенія Васильевна въ порывѣ артистическаго восторга бросила на арену, къ ногамъ клоуна, прекрасный букетъ розъ, который ей былъ поднесенъ при входѣ въ циркъ ея неизмѣннымъ поклонникомъ, подполковникомъ Палаузовымъ.

И съ этимъ букетомъ произошла опять удивительная мимическая сцена. Прежде всего Трынкинъ сдѣлалъ видъ, что онъ страшно перепугался упавшихъ къ нему цвѣтовъ, принявъ ихъ чуть ли не за бомбу. А затѣмъ, оправившись немного, осторожно, крадучись, направился къ цвѣтамъ и наклонился надъ ними, какъ бы все еще не понимая, что это такое. И вдругъ потянулъ носомъ, разъ... еще разъ... еще...

Лицо его озарилось счастливой, восторженной улыбкой. Онъ поднялъ букетъ, сначала нѣжно поцѣловалъ его, а затѣмъ, прижавъ его къ своей груди, повернулся къ ложѣ Евгеніи Васильевны и отвѣсилъ глубокій, почтительнѣйшій и въ то же время невѣроятно смѣшной поклонъ. Циркъ дрожалъ отъ смѣха и аплодисментовъ.

Первое отдѣленіе кончилось. Въ антрактѣ только и говорили о Рыжемъ-Трынкинѣ, жалѣли, что его фамилія не значится во второмъ отдѣленіи. Про другихъ артистовъ какъ-то и забыли.

— Вы обратили вниманіе, какія у него паузы! Какія у него паузы!—ораторствовалъ докторъ Огурцовъ, пережевывая около буфета бутербродъ съ балыкомъ. — Вѣдь такъ распоряжаться паузой, судари вы мои, можетъ только настоящій и большой артистъ! Вы поймите! — и докторъ поднялъ палецъ кверху:—въ драмѣ пауза тѣмъ должна быть длиннѣе, чѣмъ значительнѣе слѣдующія за ней слова. Въ фарсѣ же, въ водевилѣ, въ клоунадѣ совершенно наоборотъ: чѣмъ ничтожнѣе слѣдующая реплика, тѣмъ смѣшнѣе она становится, если артистъ сумѣетъ выдержать передъ нею большую паузу. Вы понимаете?

Неизвѣстно, понимали ли слушатели, окружавшіе доктора, но во всякомъ случаѣ они утвердительно кивали головой. Да какъ же и иначе? Матвѣй Николаевичъ у насъ по части искусства—оракулъ, всѣ къ нему прислушиваются, даже Евгенія Васильевна!

Раздался звонокъ ко второму отдѣленію, и по всему цирку пронеслась пріятная новость: Трынкинъ будетъ еще участвовать, у него „реприза“ во время номера m-lle Фру-фру. Что такое значитъ „реприза“, конечно, никто не зналъ, но всѣ повторяли: „реприза, реприза“ и ждали третьяго номера, подъ которымъ значилось: „ѣзда-гротескъ m-lle Фру-Фру.

Первые два номера—какіе-то гимнасты и парфорская ѣзда m-lle Магніи—прошли почти что незамѣченными. Но вотъ музыка заиграла галопъ, на арену вывели стараго бѣлаго Омера, а вслѣдъ за имъ, въ сопровожденіи режиссера Антоніо Пасквале, припрыгивая и весело улыбаясь, выбѣжала молоденькая дѣвушка въ очень откровенномъ костюмѣ. Ей почему-то слегка зааплодировали: за костюмъ ли, или потому, что въ ея номерѣ ожидалась „реприза“ Трынкина—разбирать не берусь. Но вотъ m-lle Фру-фру вскочила на панно, пискнула н подъ звуки вальса принялась выдѣлывать свои „па“, посылая направо и налѣво воздушные поцѣлуи.

Натанцовавшись досыта, она сѣла на панно и лошадь пошла шагомъ. И какъ разъ въ это время изъ-за занавѣски вышелъ Трынкинъ. Онъ былъ во фракѣ, съ большимъ краснымъ бантомъ вмѣсто галстука и съ розой въ петлицѣ.

— Ну? Ну?—нетерпѣливо вырвалось у кого-то въ галеркѣ.

Трынкинъ подошелъ къ m-lle Фру-фру, поздоровался съ нею и вдругъ заговорилъ:

— А вотъ когда у моей бабушки на квартирѣ солдатъ стоялъ, да не простой солдатъ, а военный...

M-lle Фру-фру отмахнулась отъ него хлыстомъ и, сдѣлавъ капризное лицо, отвернула голову. Трынкинъ выразилъ на своемъ лицѣ полное недоумѣніе, потомъ перешагнулъ черезъ барьеръ и сѣлъ рядомъ въ первомъ ряду съ какимъ-то господиномъ, тоже, видимо, переодѣтымъ артистомъ, и сейчасъ же заговорилъ:

— А вотъ когда у моей бабушки солдатъ стоялъ, да не простой солдатъ, а военный...

Господинъ всталъ и пересѣлъ подальше. Трынкинъ за нимъ, и опять:

— А вотъ когда у моей бабушки солдатъ стоялъ...

Господинь сдѣлалъ видъ, что онъ очень сердится, и перешелъ на другую сторону цирка. Трынкинъ словно прилипъ къ нему со своей неизмѣнной фразой:

— А вотъ когда у моей бабушки солдатъ стоялъ, да не простой солдатъ, а военный...

Видимо, ему что-то ужасно хотѣлось разсказать, но дальше этихъ словъ довести разсказъ никакъ не удавалось.

Господинъ, выведенный окончательно изъ себя, направился совсѣмъ къ выходу изъ цирка. Трынкинъ — за нимъ. И былъ слышенъ уже съ улицы плачущій голосъ Трынкина, старавшагося довести разсказъ о непростомъ солдатѣ, а военномъ—до конца. Потомъ его голосъ смолкъ, музыка снова заиграла, а m-lle Фру-фру принялась прыгать черезъ ленты, сквозь обручъ, заклеенный папиросной бумагой. Ей аплодировали, она улыбалась, посылала публикѣ воздушные поцѣлуи, однимъ словомъ—старалась во всю.

О Трынкинѣ совсѣмъ и забыли. И вдругъ, когда m-lle Фру-фру только что собралась дать снова передышку и себѣ и лошади, почти подъ самымъ куполомъ цирка что-то треснуло, раздался какой-то шумъ. Вся публика испуганно повернулась туда и увидѣла, какъ изъ проломившейся крыши вывалился человѣкъ и, кувыркаясь и перевертываясь, покатился по проходу внизъ, къ аренѣ. Это былъ тотъ самый господинъ, который только что, раздраженный, покинулъ циркъ.

А за нимъ, такъ же кувыркаясь и перевертываясь, катился Рыжій-Трынкинъ, держа въ одной рукѣ зажженный фонарь, а въ другой—почему-то ведро съ овсомъ. Но кувыркаясь и перевертываясь, онъ не переставалъ громко разсказывать:

— А вотъ когда у моей бабушки солдатъ стоялъ, да не простой солдатъ, а военный...

Такого потрясающаго, такого гомерическаго смѣха мнѣ въ моей жизни не приходилось наблюдать ни до ни послѣ этого. Хохотали, кричали, аплодировали, стучали ногами и въ этой суматохѣ не замѣтили, что Трынкина уже нѣтъ на аренѣ, а что m-lle Фру-фру подъ звуки „бѣшенаго галопа“ снова скачетъ вокругъ арены, гикаетъ, взвизгиваетъ и посылаетъ воздушные поцѣлуи.

(Продолженіе слѣдуетъ).

Niva-1911-40-cover.png

Содержание №40 1911г.: ТЕКСТЪ: Заколдованный кругъ 1911 №40. Повѣсть В. Тихонова.—Птица. Разсказъ Бориса Лазаревскаго.—Юбилейная Царскосельская выставка.— Столѣтіе Казанскаго собораПолитическое обозрѣніе.—Къ рисункамъ.—Объявленія.

РИСУНКИ: Дѣдушкино пиво.—Высокій гость.—Хорошее угощеніе.—XXX выставка картинъ Общества Русскихъ Акварелистовъ въ С.-Петербургѣ.—Постановка „Живого трупа“ Л. Н. Толстого на сценѣ Московскаго Художественнаго театра (7 рисунковъ).—Юбилейная Царскосельская выставка (10 рисунковъ).-Карта театра военныхъ дѣйствій между Италіей и Турціей.—100-лѣтіе Казанскаго собора (6 рисунковъ и 1 портр.).—Гибель французскаго броненосца „Libertê“ 12 сентября с. г. (2 рисунка).

Къ этому № прилагается: I) „Ежемѣс. литерат. и популярно-научныя приложенія“ за октябрь 1911 г., 2) „ПАРИЖСКІЯ МОДЫ“ за октябрь 1911 г. съ 37 рис. и отдѣльн. лист. съ 28 черт. выкр. въ натур. величину и 27 рис. дамскихъ рукодѣлій.