Заколдованный кругъ 1911 №43

From Niva
Jump to: navigation, search

Заколдованный кругъ.

Повѣсть Влад. Тихонова.

(Окончаніе).

XII.

арья Никаноровна такъ и ахнула, увидавъ впервые своего мужа пьянымъ.

Этого еще недоставало!—вскрикнула она, но, понявъ, что ея Алешенька ничего не сознаетъ, утерла слезы и уложила его спать.

На другой день началась каторга. Проснулся Трынкинъ со страшной головной болью. Онъ плохо помнилъ, что было вчера; но, взглянувъ на жену, понялъ, что совершилъ преступленіе. Марья Никаноровна успѣла уже побывать въ циркѣ и узнала тамъ и о штрафѣ и о томъ, что Клавдій Тимоѳеевичъ заявилъ, что онъ совсѣмъ его выгонитъ вонъ.

Трепещущая отъ горя и гнѣва, вернулась она домой. И когда растрепанный и слегка даже опухшій Трынкинъ поднялся съ кровати и, растерянно осмотрѣвшись, испуганно посмотрѣлъ на нее, она не стерпѣла, и звонкая пощечина прозвенѣла по комнатѣ.

Трынкинъ покачнулся и сѣлъ обратно на кровать. Испуганная Надюша залилась громкимъ, дѣтскимъ плачемъ.

— Маша! Что ты? Богъ съ тобой! — укоризненно проговорилъ Трынкинъ.

— Подлецъ ты! Подлецъ! — не унималась Марья Никаноровна. — Семью по міру пустить хочешь?

И рука ея поднялась снова.

Но отчаянный крикъ ребенка остановилъ ее. Она отвернулась къ окну и сама заревѣла.

Трынкинъ взялъ на руки истерически плачущую дѣвочку и сталъ утѣшать:

— Полно, дѣточка! Полно!—шепталъ онъ, прижимая головку дочери къ своей груди. — Мама шутитъ! Мама шалитъ!

Марья Никаноровна повернулась отъ окна и, вытирая рукавомъ слезы, хрипло заговорила:

— Иди сейчасъ въ циркъ! Иди къ Клавдію Тимоѳеевичу! Проси! На колѣняхъ валяйся, чтобъ онъ простилъ тебя, не выгонялъ! Слышишь? Иди, извергъ! Иди, пьяница!

Трынкинъ, успокоивъ ребенка, сталъ одѣваться. Когда онъ плеснулъ себѣ на лицо холодной водой, онъ почувствовалъ, какъ горитъ его щека, но ничего не сказалъ: онъ чувствовалъ себя виноватымъ. Онъ одѣлся и вышелъ на улицу.

Когда его охватило воздухомъ, онъ почувствовалъ вдругъ, что ему страшно хочется пить холоднаго чего-нибудь. Онъ проходилъ въ это время мимо пивной лавки, на вывѣскѣ которой были нарисованы двѣ бутылки; изъ горлышекъ била пѣна: изъ одной бѣлая, изъ другой—темная. Подъ темной было написано— „пиво“, подъ бѣлой—„медъ“.

Нащупавъ въ карманѣ брюкъ нѣсколько мѣдяковъ, онъ свернулъ въ пивную лавку.

— Дайте меду! — попросилъ онъ.

— Меду нѣтъ-съ! — отвѣтилъ растерянный приказчикъ.

— Какъ нѣтъ?

— Такъ-съ, не держимъ! Пивка не прикажете ли-съ? Самое лучшее, богемское, холодненькое!

— Ну, дайте пива, — согласился Трынкинъ. Онъ не любилъ пива и почти никогда не пилъ его, но сегодня оно ему почему-то ужасно понравилось. И онъ выпилъ, стаканъ за стаканомъ, всю бутылку. Это утолило жажду, но какъ-то и разморило его. Ему ужасно захотѣлось спать. Но онъ преодолѣлъ себя и пошелъ въ циркъ.

Пузанкова тамъ не было. Но режиссеръ Фридрихъ Шульцъ встрѣтилъ его съ ничего хорошаго не обѣщающей миной.

— Ну, братъ, Трынкинъ, плохи твои дѣла! Штрафъ пятьдесятъ рублей и вонъ со службы, — объявилъ онъ ему.

— Это вздоръ!—заговорилъ сзади подошедшій Осташенко.— Если штрафъ, нельзя выгонять со службы, а если вонъ со службы — такъ нельзя штрафовать!

— А ты не въ свое дѣло не суйся! — оборвалъ его Шульцъ и опять повернулся къ Трынкину: — Иди самъ къ Клавдію Тимоѳеевичу! Проси его! Можетъ-быть, проститъ, не выгонитъ! Ты сегодня на программѣ стоишь.

Трынкинъ молчалъ.

— Что ты, какъ баранъ на воду уставился? Иди!

Трынкинъ повернулся и пошелъ къ выходу. Проходя мимо буфета, онъ заглянулъ туда. Тамъ сидѣли Жозефъ, джигитъ Кузмичовъ и клоунъ Пупсикъ. Трынкииъ подошелъ и поздоровался съ ними.

— А мы про тебя говоримъ, — сказалъ Жозефъ. — Я говорю, что Клавдій Тимоѳеевичъ тебя ни за что не выгонитъ, если попросишь! Оштрафовать—оштрафуетъ, потому что Феона Ѳедоровна до штрафовъ большая охотница, ну, а выгнать—не выгонитъ, потому что мы отсюда въ Екатеринославъ ѣдемъ, циркъ тамъ большой, какъ ему безъ „Рыжаго“ остаться?

— А я бы на его мѣстѣ и унижаться не сталъ, — заговорилъ клоунъ Пупсикъ, самъ мѣтившій на мѣсто Трынкина. — Стоитъ ему только въ Москву, Никитину телеграфировать—сейчасъ возьметъ.

Трынкинъ слушалъ и дремалъ. И вдругъ, словно сквозь сонъ, проговорилъ:

Мнѣ отсюда нельзя! У меня здѣсь — роль!

— Какая роль? — удивился Жозефъ.

Но Трынкинъ ничего не отвѣтилъ, повернулся и вышелъ изъ буфета. Онъ направился къ квартирѣ Клавдія Тимоѳеевича, но, дойдя до нея, вдругъ махнулъ рукой и свернулъ къ вокзалу, такъ, безъ всякой причины, безъ всякой надобности. Ему хотѣлось домой, но онъ не рѣшался итти туда. Что онъ скажетъ Марьѣ Никаноровнѣ? А между тѣмъ объясняться съ Пузанковымъ онъ не могъ. Онъ чувствовалъ, что это выше его силъ.

„Уснуть бы гдѣ-нибудь“, —думалъ онъ.

Онъ прошелся раза два по платформѣ и заглянулъ въ буфетъ. Тамъ за столикомь сидѣли три офицера и ѣли какую-то солянку. Они узнали его.

— Господинъ Трынкинъ! — обратился къ нему одинъ изъ нихъ: — вы сегодня участвуете?

— Участвую.

— А! Великолѣпно! Значитъ, мы будемъ сегодня въ циркѣ! Не хотите ли выпить съ нами рюмку водки?

— Благодарю васъ! Я водки не пью, — отказался Трынкинъ.

— Очень жаль! Очень жаль! Это — напитокъ боговъ!

— Можетъ-быть, пива? — предложилъ другой офицеръ.

— Пива — пожалуй!

Трынкину пододвинули стулъ, и онъ присѣлъ къ столу.

— Можетъ-быть, закусить чего-нибудь?

— НѢтъ, благодарю васъ, ѣсть не хочется! — отказался Трынкииъ и отхлебнулъ пива.

И здѣсь оно ему понравилось еще больше.

— Скажите, пожалуйста, — обратился къ нему первый офицеръ: — а что у васъ эта m-elle Магнія, она ничего?

Трынкинъ не понялъ вопроса.

— Она намъ очень нравится, съ ней можно познакомиться?— пояснилъ офицеръ.

— Не знаю. Я думаю. Спросите ее, — уклончиво отвѣтилъ Трынкинъ.

— А вы не можете насъ ей представить сегодня вечеромъ?

— Я?.. Не знаю. Нѣтъ, не могу... Я, можетъ-быть, и въ циркѣ не буду сегодня.

— Какъ не будете? Вѣдь вы сказали, что участвуете?

— Да, я участвую, но я, какъ кончу, такъ сейчасъ же и уйду. У меня дочь больна...—самъ не зная, къ чему, солгалъ Трынкинъ.

— А! Это очень печально!

И Трынкинъ почувствовалъ, что онъ уже болѣе здѣсь не интересенъ, всталъ, поблагодарилъ за угощеніе и вышелъ изъ буфета.

Глаза у него слипались. Голова была тяжела и покачивалась изъ стороны въ сторону, и онъ побрелъ домой.

— Ну, что? — встрѣтила его Марья Никаноровна.

— Ничего! Все уладилось! Я сегодня участвую,—солгалъ онъ опять и сталъ снимать пиджакъ.

— Ты что? Поѣсть не хочешь ли? — уже болѣе миролюбивымъ тономъ предложила Марья Никаноровна.

— Нѣтъ. Мнѣ бы поспать.

— Ну, ложись!

Трынкинъ повалился на кровать и уснулъ, какъ убитый.

Вечеромъ онъ пошелъ въ циркъ. Его номеръ былъ, по обыкновенію, въ концѣ перваго отдѣленія. До выхода онъ сидѣлъ въ уборной. Пузанковъ раза два заглянулъ туда. но ничего не сказалъ, такъ что Трынкинъ и дѣйствительно повѣрилъ, что все уладилось.

— А я тебѣ все-таки совѣтую дать телеграмму Никитину,— шепталъ ему клоунъ Пупсикъ.

Трынкинъ одѣлся, загримировался и вышелъ на арену. Его встрѣтили аплодисментами, но очень жиденькими. Да и сборъ былъ далеко не полный, несмотря на то, что самъ Клавдій Тимоѳеевичъ выступалъ со своими звѣрятами всего только во второй разъ.

Выйдя на арену, Трынкинъ какъ-то нерѣшительно, почти боязливо, взглянулъ направо, въ ложи. Евгеніи Васильевны не было. Не было и доктора Огурцова. Трынкинъ вздохнулъ свободнѣе и началъ свой обычный діалогъ съ Жозефомъ.

Но съ первыхъ же словъ почувствовалъ, что онъ говоритъ какъ-то не такъ и какъ-будто даже не то, хотя слова были совершенно тѣ же, но души въ словахъ не было. И слова эти показались Трынкину неинтересными, скучными и ненужными.

И онъ замѣтилъ, что ему какъ-то неловко на аренѣ. Замѣтилъ это и Жозефъ. Замѣтила и публика—и мало смѣялась. Трынкинъ попробовалъ вставить одинъ изъ своихъ „триковъ“, который здѣсь еще онъ не продѣлывалъ, и который прежде всегда имѣлъ большой успѣхъ. Но и этотъ „трикъ“ почти не удался. Немножко посмѣялись, немножко похлопали.

„Какъ все это скучно,"—подумалъ про себя Трынкинъ. — „И пошло", — вспомнилось ему словечко доктора Матвѣя Николаевича.

Вяло кончилъ онъ свой номеръ и вяло ушелъ съ арены. Вызывали его всего два раза и какъ-то ненужно вызывали, не такъ, какъ прежде.

— Да что онъ, пьянъ, что ли? — спросилъ Пузанковъ у режиссера.

— Прежде не пилъ, — уклончиво отвѣтилъ тотъ.

Предстоялъ выходъ самого директора. Трынкинъ проворно вошелъ въ „униформѣ“, но безъ шалостей и безъ шутокъ. Пузанковъ имѣлъ успѣхъ.

Во второмъ отдѣленіи, въ номерѣ m-lle Фру-фру, „реприза“ сегодня была у Пупсика, а Трынкинъ просто лѣниво ходилъ по аренѣ, пассировалъ m-lle Магніи, которая этотъ вечеръ имѣла особенный успѣхъ, и, по окончаніи представленія, несмотря на уговоры Акселя выпить хорошій грогъ, пошелъ къ себѣ домой.

— Тринькенъ!—крикнулъ ему вслѣдъ Шульцъ.—Не забудь, что завтра и утромъ и вечеромъ репетиція пантомимы.

Придя домой, Трынкинъ сейчасъ же завалился спать. Утромъ онъ проснулся рано—Марья Никаноровна и Надя еще спали— и принялся учить роль Мити изъ „Бѣдности не порокъ“. Вечеромъ была назначена репетиція этой комедіи.

Отбывъ утреннюю репетицію въ циркѣ, при чемъ Пузанковъ, присутствовавшій на этой репетиціи, опять-таки ничего ему не сказалъ ни о штрафѣ ни объ увольненіи, Трынкинъ собрался-было домой.

— Я тебѣ говорилъ, что онъ ни за что тебя не уволитъ,— подтвердилъ свои слова подошедшій къ нему Жозефъ.

— Уволитъ, — криво усмѣхаясь, какъ-то загадочно сказалъ Трынкинъ и вышелъ на улицу.

Вечеромъ вмѣсто цирка онъ направился въ клубъ, гдѣ была назначена репетиція „Бѣдность не порокъ“. Режиссировалъ Матвѣй Николаевичъ Огурцовъ.

Труппа была уже давно спѣвшаяся между собой, всѣ хорошо знали другъ друга: новымъ человѣкомъ между ними былъ только Трынкинъ. На него Огурцовъ возлагалъ почему-то особенно большія надежды.

— Вотъ вы увидите, — говорилъ онъ любителямъ: — этотъ васъ удивитъ! Повѣрьте слову опытнаго режиссера.

И Трынкинъ дѣйствительно удивилъ, но только — съ другой стороны.

XIII.

Ни ходить по сценѣ, ни говорить на ней, ни даже читать по книгѣ Трынкинъ совсѣмъ, какъ оказалось, не умѣлъ. Онъ путался между дѣйствующими лицами, не зналъ, куда дѣть свои руки, не умѣлъ ни сѣсть ни встать. Рампа его стѣсняла, а главное—плаксивый тонъ, который онъ принялъ съ первыхъ же словъ, всѣмъ непріятно рѣзалъ ухо.

— Да что жъ это такое? — спрашивалъ самъ себя докторъ Огурцовъ, разводя руками. — Гдѣ же его мимика? Гдѣ же его жестъ? Гдѣ же его интонаціи? Наконецъ гдѣ же талантъ?

На сценѣ все это какъ-то сразу пропало.

— Что же это такое? — удивлялась про себя и Евгенія Васильевна.—Гдѣ же его симпатичность? Гдѣ же его миловидность? Гдѣ его нѣжный голосъ? Это какой-то жалкій заморышъ, неподвижный истуканъ! Хныкающій слюнтяй!..

— Это тебѣ не циркъ! Это тебѣ не „батюшка-трелефонъ!“— ехидничалъ про себя акцизный чиновникъ Семеновъ, игравшій роль Африкана Коршунова.

И Трынкинъ все это понималъ, все чувствовалъ, и отчаяніе охватывало его душу.

„Пропалъ я! Пропалъ!“ — мучительно думалъ онъ про себя и еще болѣе путался, сбивался, робѣлъ, перевиралъ слова.

Даже заключительная фраза: „люблю тебя, Любовь Торцова“ не удалась ему. Онъ какъ-то жалко пискнулъ ее и закрылъ лицо руками.

Первое дѣйствіе кончилось. Сдѣлали небольшой антрактъ.

Всѣ стали шушукаться между собой. Трынкинъ стоялъ одинъ, въ сторонѣ, и, не слушая, слышалъ отдѣльныя фразы, долетавшія до него:

— Онъ никуда не годится... Ну, какой это Митя?.. Это прямо позоръ!..

— Одно дѣло циркъ, другое—театръ!..

Но болѣе всего угнетало, прямо-таки убивало его—это холодное къ нему отношеніе Евгеніи Васильевны. Она какъ-будто сторонилась его,—она, еще вчера къ нему такая ласковая!

— Пропалъ я! Пропалъ! — шепталъ онъ про себя.

Наконецъ къ нему подошелъ Матвѣй Николаевичъ Огурцовъ.

— Голубчикъ! Это не такъ! Это совсѣмъ не то, что вы дѣлаете!—видимо, самъ сконфуженный до послѣдней степени, заговорилъ онъ.

— Я и самъ понимаю, —уныло отозвался Трынкинъ.

— Да вы не унывайте! Вѣдъ еще не все пропало!—стараясь подбодрить его, продолжалъ докторъ.—Васъ, конечно, стѣсняетъ непривычная обстановка! Вы привыкли къ круглой аренѣ, привыкли говорить, что называется, отсебятину, а тутъ къ каждому слову нужно относиться съ благоговѣніемъ—вотъ вы и путаетесь! Но вы не унывайте! Послѣ репетиціи я самъ займусь съ вами, и дѣло пойдетъ на ладъ!

Стали репетировать второй и третій акты. Трынкинъ ужъ почти ничего не говорилъ и не двигался. Онъ что-то шепталъ себѣ подъ носъ и стоялъ на одномъ мѣстѣ истуканъ-истуканомъ, какъ выразился невзлюбившій его акцизный чиновникъ Семеновъ.

Кончили наконецъ репетицію.

— Ну, поѣдемте! — сказалъ Огурцовъ.

— Куда? — испугался Трынкинъ.

— Къ Евгеніи Васильевнѣ. Тамъ мы повторимъ рольку и пройдемъ ваши сцены съ ней.

У Трынкина заныло сердце. Опять туда, гдѣ онъ такъ позорно разрыдался, гдѣ онъ выдалъ тайну своего сердца, гдѣ онъ испыталъ первыя муки любви! Но онъ поѣхалъ.

Дома Евгенія Васильевна была съ нимъ опять ласкова, но — и это не ускользнуло отъ Трынкина—осторожна какъ-то. Она не садилась близко къ нему, не трепала его мягкіе волосы, не протягивала ему руку для поцѣлуя.

Въ гостиной, на маленькомъ пространствѣ и за столохмъ, около лампы, Трынкинъ опять читалъ лучше. И тонъ какъ будто находилъ, а нѣкоторыя фразы прочелъ даже съ захватывающей правдой.

— Ну, что? Ну, что я вамъ говорилъ, что все обойдется?— торжествовалъ докторъ Огурцовъ и покровительственно трепалъ Трынкина по плечу.

Передъ самымъ ужиномъ подъѣхалъ подполковникъ Палаузовъ.

— Ну, что? Какъ дѣла съ репетиціей? — громко и развязно разспрашивалъ онъ, сочно цѣлуя протянутыя ему ручки Евгеніи Васильевны.

— Да ничего! — уклончиво отвѣтила та.

За ужиномъ Евгенія Васильевна посадила рядомъ съ собой съ одной стороны подполковника, а съ другой—какую-то пожилую даму съ повязанной щекой, не то тетушку, не то кузину.

Трынкинъ сидѣлъ между этой дамой и докторомъ Огурцовымъ, одинокій, забытый всѣми. Дама, не скрывая, брезгливо сторонилась отъ него; а Огурцовъ опять увлекся разговоромъ съ хозяиномъ дома и пилъ сначала водку, а потомъ вино.

Евгенія Васильевна все время разговаривала со своимъ кавалеромъ, и Трынкинъ чутьемъ влюбленнаго человѣка замѣтилъ какую-то особенную фамильярность между ними, какую-то плохо скрываемую интимность. Сердце его болѣло, и онъ, терзая себя, думалъ:

„Туда же! Съ суконнымъ рыломъ да въ калашный рядъ и я полѣзъ! Нѣтъ! Вотъ кого она любитъ! Вотъ кто ей пара!“

И когда Огурцовъ, наливая себѣ стаканъ вина, машинально налилъ и своему сосѣду, т.-е. Трынкину, тотъ выпилъ это вино: выпилъ и второй стаканъ и уже самъ потянулся къ бутылкѣ.

Хозяинъ, замѣтивъ это движеніе, предупредительно пододвинулъ къ нему свѣжую, только что откупоренную.

Трынкинъ пилъ вино, и какая-то болѣзненная, жалкая улыбка все болѣе и болѣе разливалась у него по лицу.

— Попала ворона въ высокія хоромы,—шепталъ онъ самъ про себя. — Нѣтъ, братъ! Всякъ сверчокъ знай свой шестокъ! Шалишь, Алешка! Изъ заколдованнаго круга не выйдешь! Талантъ!.. Ха-ха! Шутъ! Паяцъ! Талантъ!.. Въ театръ полѣзъ!.. Артистъ!.. Полторы тысячи въ мѣсяцъ!.. Батюшка-трелефонъ!..

И вдругъ неожиданно громко произнесъ:

— Люблю тебя, Любовь Торцова!

Всѣ повернули головы въ его сторону.

— Ну, да, да! Эта фраза лучше всего у васъ и выходитъ!— Потому что вы ее чувствуете! — заговорилъ-было докторъ Огурцовъ.

Но Трынкинъ его перебилъ:

— Очень чувствую! Очень хорошо чувствую! Даже очень хорошо! А также чувствую, что я здѣсь не къ мѣсту... неумѣстно!.. Извините, пожалуйста, что залетѣла ворона въ высокія хоромы!.. Извините!

И Трынкинъ, покачиваясь, поднялся съ мѣста.

— Извините и позвольте мнѣ уйти!.. Я очень хорошо чувствую!.. Позвольте мнѣ уйти!

Онъ покачнулся.

Докторъ Огурцовъ подхватилъ его подъ руку и тоже всталъ со стула.

— Вамъ нездоровится, голубчикъ?—заговорилъ онъ.

— Нѣтъ, мнѣ здоровится! Я только здѣсь не къ мѣсту... вотъ и все!..

И онъ сталъ раскланиваться на всѣ стороны:

— Благодарю васъ!.. извините, пожалуйста!

Огурцовъ бережно велъ его къ двери. Поравнявшись съ Евгеніей Васильевной, Трынкинъ вдругъ выпрямился, стукнулъ себя въ грудь кулакомъ и громко крикнулъ:

— Люблю тебя, Любовь Торцова!

Въ передней Огурцовъ одѣлъ его при помощи подоспѣвшей горничной и свелъ по лѣстницѣ внизъ.

— Ефремъ!—крикнулъ онъ своему кучеру: —отвези вотъ господина на Выгонную улицу и сейчасъ же возвращайся назадъ.

Когда дрожки отъѣхали отъ подъѣзда, Трынкинъ сказалъ кучеру:

— Не надо на Выгонную. Поѣзжай въ циркъ.

Докторъ Огурцовъ вернулся въ столовую. Тамъ обсуждали выходку Трынкина.

— Когда только онъ успѣлъ напиться?—вставилъ свое замѣчаніе докторъ.

Но хозяинъ показалъ ему на двѣ опорожненныхъ бутылки вина, стоявшихъ передъ приборомъ Трынкина.

— А я и не замѣтилъ,—улыбнулся Огурцовъ.

— Положительно, онъ въ васъ влюбился! — шепталъ Палаузовъ, наклоняясь къ Евгеніи Васильевнѣ.

— Полноте! Какой вздоръ!—отнѣкивалась та.

— Да ужъ нечего! Я вѣдь все замѣтилъ: и какъ вы съ нимъ кокетничали...

— Я? Съ нимъ?—и Евгенія Васильевна сдѣлала оскорбленное лицо.—Ну, я думала, что вы лучшаго обо мнѣ мнѣнія! Согласитесь, мой другъ, для моего кокетства я могу найти что-нибудь и получше, а не мальчишку, отъ котораго, что ни говорите, все-таки пахнетъ конюшней.

Палаузовъ цѣловалъ ручку Евгеніи Васильевны и сіялъ. Онъ и не зналъ, что она не дальше, какъ въ прошломъ году, говорила про него Колѣ Хохрякову:

— Но согласитесь, Nicolas, отъ этого полковника, какъ-никакъ, а все-таки пахнетъ казармой.

А еще за годъ передъ этимъ она увѣряла уѣзднаго предводителя дворянства Варваринскаго, что и отъ Хохрякова, какъ-никакъ, а пахнетъ мучнымъ лабазомъ.

Но Палаузовъ этого не зналъ и былъ на седьмомъ небѣ...

Въ цирковомъ буфетѣ еще было нѣсколько человѣкъ посѣтителей, когда, покачиваясь и спотыкаясь, вошелъ туда Трынкинъ.

— А-а, господинъ актеръ явился! — крикнулъ ему навстрѣчу клоунъ Пупсикъ.—Удостоили своимъ посѣщеніемъ!

Въ циркѣ уже знали — дѣло безъ Еропишкина, конечно, не обошлось—о любительскомъ спектаклѣ, въ которомъ долженъ былъ принять участіе Трынкинъ, рѣшившій промѣнять профессію цирковаго клоуна на карьеру драматическаго артиста. И это всѣхъ почему-то больше всего возмутило. Недаромъ измѣна своему ордену считалась всегда величайшимъ преступленіемъ.

— Трынкинъ!—крикнулъ ему Жозефъ.—Теперь ужъ, братъ, адью! Поворотъ отъ воротъ! Категорически уволенъ! — имитируя голосъ Пузанкова, произнесъ онъ послѣднія два слова.

Осоловѣлыми глазами смотрѣлъ Трынкинъ на всѣхъ окружающихъ. И вдругъ, замѣтивъ въ углу одиноко сидѣвшаго Акселя, поплелся къ нему.

Тринькенъ, — строго обратился къ нему гимнастъ: — ты хочешь быть актеръ?

Трынкинъ улыбнулся, покачнулся и блаженно проговорилъ:

— Наплевать!.. Не желаю!..

— Ну, тогда садись и выпьемъ коньякъ! Есть у тебя деньги?

Трынкинъ пошарилъ въ карманѣ и вмѣсто денегъ вынулъ довольно цѣнный серебряный портсигаръ, подаренный ему въ бенефисъ.

— Денегъ нѣтъ... А вотъ... это!

Аксель взялъ портсигаръ, подошелъ къ буфетчику, о чемъ-то пошептался съ нимъ и, вернувшись, вручилъ Трынкину восемь рублей.

— Ходитъ! — крикнулъ Трынкинъ и стукнулъ кулакомъ по столу.

Въ эту ночь онъ совсѣмъ не возвращался домой.

ХІV.

Марья Никаноровна, что называется, изошла слезами и за ночь и на другое утро, сначала ожидая, потомъ отыскивая своего мужа. Побывала она въ циркѣ и тамъ узнала, что онъ не только оштрафованъ, но и уволенъ безповоротно. Потомъ бросилась къ Евгеніи Васильевнѣ Кудрявцевой.

Идя туда, она была настроена крайне воинственно:

— Я ей, подлой, всю рожу искровеню!—почти громко вскрикивала она и размахивала руками.—Ты, мерзавка, чужихъ мужей не отбивай! Трудящаго человѣка съ его пути не сталкивай! Я ее кислотой обожгу!

Но, придя къ Кудрявцевымъ, она только плакала и хныкала и молила сказать, гдѣ ея мужъ.

До Евгеніи Васильевны ее не допустили, а про мужа сказали:

— Былъ вчера вечеромъ и въ свое время домой уѣхалъ.

Бросилась она къ доктору Огурцову и по дорогѣ тоже все грозилась:

— Я ему, толстому борову, все отпою! Семейнаго да трудящаго человѣка съ пути истиннаго сбивать грѣхъ, а спаивать—и того хуже!

Но доктора Огурцова она не застала дома. И только кухаркѣ его высказала все свое горе и обиду.

Хотѣла-было въ полицію зайти, да не рѣшилась почему-то. И прибѣжала домой съ надеждой, что, можетъ, онъ и вернулся ужъ.

Но и дома мужа не было. И Марья Никаноровна ревѣла весь

день, а вмѣстѣ съ нею плакала и Надюша. Даже мѣщанка Матренушкина и та прослезилась.

Вечеромъ, оставивъ дѣвочку на попеченіе хозяйки, Марья Никаноровна пошла въ циркъ.

А въ циркѣ на сегодня было назначено большое „представленіе gala“ съ участіемъ всѣхъ артистовъ труппы, „экстра-грандіозный выходъ Клавдія Тимоѳеевича Пузанкова — единственнаго“, да, кромѣ того, еще „блистательная феерія-пантомима“: „Зеленый чортъ, или колбаса въ бочкѣ“.

Сборъ былъ почти полный.

Марья Никаноровна притулилась гдѣ-то между стойлами и все ждала, не появится ли ея „чадушко“.

Прошло первое отдѣленіе; прошелъ выходъ Клавдія Тимоѳеевича съ его звѣрями,—имѣлъ большой успѣхъ,—должна была начаться пантомима, и вдругъ кто-то сказалъ:

— Трынкинъ въ циркѣ.

— Гдѣ? Гдѣ?—спросилъ режиссеръ.

— Съ Акселемъ въ мѣстахъ сидятъ.

— Вывести ихъ, мерзавцевъ! Сейчасъ же вывести! А то еще скандалъ сдѣлаютъ! —распорядился появившійся изъ уборной Клавдій Тимоѳеевичъ.

Но было уже поздно—пантомима началась. А вмѣстѣ съ нею начался и скандалъ.

Началъ его Аксель, принявшійся дѣлать громко разныя неподходящія замѣчанія по поводу исполнителей, въ родѣ того, напримѣръ:

— Дуракъ, Пашка!.. Какъ ти играйшь?..

или:

— Развѣ это танци? Это блохи пригайтъ!

Часть публики была скандализована этими выходками, но большинство весело хохотало и даже кричало Акселю „браво!“

Подбодряемый этимъ, шведъ разошелся во всю: онъ спустился со своего мѣста внизъ и перешагнулъ черезъ барьеръ на арену. Трынкинъ щелъ за нимъ. Оба были пьяны вдребезги.

Къ нимъ бросились конюха и служащіе, но могучій Аксель отшвырнулъ ихъ отъ себя, какъ щепки, и вдругъ, повышая голосъ, заговорилъ:

— Почтенный публикумъ! Развѣ можно вигоняйтъ изъ цирка такой артистъ, какъ Тринькенъ? Вигоняйтъ и штрафовайтъ его? — Это не модель!—раздался голосъ изъ галерки.

— Трынкинъ, дѣйствуй!—подхватилъ другой.

Начался гвалтъ, шумъ, крики. Служащіе бросились на Акселя, тотъ хватилъ кого-то по лицу, показалась кровь; кто-то за шиворотъ тащилъ Трынкина, онъ кричалъ благимъ матомъ.

Публика вскочила со своихъ мѣстъ, женщины бросились къ выходу, на аренѣ шла драка.

Выскочилъ самъ Пузанковъ, и Трынкинъ, не помня себя, вцѣпился въ его черные курчавые волосы. Марья Никаноровна выбѣжала откуда-то и пронзительно кричала:

— Не бейте Алешеньку! Не бейте!

Часть публики бросилась на арену. Что-то кричалъ исправникъ, кричалъ помощникъ пристава; четыре полицейскихъ вбѣжали на арену; истерически взвизгивали женщины...

И вдругъ Трынкинъ, вырвавшись изъ рукъ конюховъ, безъ пальто, безъ шапки, съ оторваннымъ рукавомъ, выскочилъ на арену и, повернувшись къ ложѣ, гдѣ стояла блѣдная, трепещущая Евгенія Васильевна, крикнулъ душу надрывающимъ голосомъ:

— Люблю тебя, Любовь Торцова!

И грохнулся навзничь.

Его подхватили на руки и потащили въ конюшню. А тамъ шла драка. Пробовали вязать Акселя, но пьяный гимнастъ въ какомъ-то страшномъ изступленіи крушилъ направо и налѣво и хрипло кричалъ при этомъ:

— Я — Аксель!.. Я знаменитый Аксель!.. Я бороль Робина!.. Я бороль Паулетта!.. Я всѣхъ бью!..

И билъ уже съ остервенѣніемъ бросавшихся на него людей.

Пронзительно и злобно кричали артистки; визжали испуганныя лошади и били копытами переборки своихъ стойлъ.

Трынкина полумертваго втащили въ уборную. Акселю подставили подъ ноги грабли, и гимнастъ грохнулся ничкомъ. На его спину сразу насѣло человѣкъ десять.

Полицейскіе удаляли изъ цирка возбужденную публику.

Представленіе-gala было не окончено „по независящимъ отъ дирекціи причинамъ“.

Акселя отвезли въ полицейскую каталажку, Трынкина, бившагося въ какомъ-то истерическомъ припадкѣ, по настоянію доктора Огурцова—въ больницу.

Полиція запретила дальнѣйшія представленія въ циркѣ Пузанкова, составила протоколъ, въ которомъ упоминалось и о небезопасномъ въ пожарномъ отношеніи устройствѣ цирка и о зазорномъ поведеніи его артистовъ. Да, кромѣ того, Феона Ѳедоровна Пузанкова, на имя которой былъ выправленъ патентъ буфета, была привлечена къ отвѣтственности за неправильную торговлю спиртными напитками въ непоказанное время

Циркъ Пузанкова выѣхалъ изъ нашего города безъ всякой помпы. Провожали его только Еропишкинъ да еще два-три „особенно преданныхъ искусству“ обывателя.

А недѣли черезъ полторы вывезла Марья Никаноровна Трынкина и своего, начавшаго поправляться, мужа.

Въ больницѣ его никто не навѣщалъ, кромѣ жены съ дочерью. Впрочемъ, раза два заглянулъ къ нему и докторъ Огурцовъ.

Въ началѣ ноября состоялось первое представленіе въ этомъ сезонѣ нашего любительскаго кружка. Шла комедія „Бѣдность не порокъ“. Успѣхъ былъ полный. Особенно выдѣлялся нашъ комикъ, докторъ Матвѣй Николаевичъ. Евгенія Васильевна не участвовала. Она отложила свой выходъ до второго спектакля, въ „Талантахъ и поклонникахъ“. Вмѣсто нея Любовь Гордѣевну Торцову играла дочь акцизнаго чиновника Семенова.

Впрочемъ, стодымовцы долго не забывали и циркъ Клавдія Тимоѳеевича Пузанкова. Вспоминали его дрессированныхъ „до nec plus ultra“ животныхъ: вспоминали скандалъ, разыгравшійся на послѣднемъ представленіи.

О Трынкинѣ осталась только одна памятка: это—впервые пущенное имъ и очень привившееся у насъ словечко: „молодчичина“!

Гдѣ теперь Трынкинъ?

Да продолжаетъ служить попрежнему въ разныхъ маленькихъ циркахъ. Но отъ былого его таланта и слѣда не осталось. Главная причина—пьетъ онъ очень, да говорятъ еще, что и боленъ... чахоткой.

К О Н Е Ц Ъ.

Niva-1911-43-cover.png

Содержание №43 1911г.: ТЕКСТЪ: Заколдованный кругъ. Повѣсть В. Тихонова. (Окончаніе). — Францъ Листъ. Очеркъ А. Коптяева. (Окончаніе). — Стихотвореніе Л. Дудина.—У Троеручицы. Разсказъ X. Таешемскаго. — Проекты памятника въ память 300-лѣтія Дома Романовыхъ. — Столѣтіе Императорскаго Александровскаго Лицея.—Конкурсъ по сооруженію памятника первому русскому актеру Волкову. — Безпомощность Турціи и затрудненія Италіи (Политическое обозрѣніе).—С. Н. Худековъ.—А. К. Гермоніусъ.—П. В. Кузнецкій.—Къ рисункамъ.—Объявленія.

РИСУНКИ: Испанскіе цыгане.—„Искони на Руси святой“.—Тристанъ и Изольда.—Петръ въ Голландіи (Амстердамъ, верфь Остъ-Индской компаніи).—Монастырь.— Конкурсъ проектовъ памятника въ Костромѣ въ ознаменованіе 300-лѣтія Дома Романовыхъ (3 рисунка). — Столѣтіе Императорскаго Александровскаго Лицея (7 рисунковъ и 2 портрета). — Конкурсъ по сооруженію памятника первому русскому актеру Волкову (3 рисунка).—С. Н. Худековъ.—А. К. Гермоніусъ.—П. В. Кузнецкій.

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій А. Ѳ. Писемскаго" кн. 35.


Повесть