Литературное обозрѣніе 1911 №41

From Niva
Jump to: navigation, search

Литературное обозрѣніе.

А. А. Измайлова

Новый романъ Д. С. Мережковскаго „Александръ І“.—„Прорывъ въ вѣчность“ П. Д. Боборыкина.—„Юность“, романъ Е. Н. Чирикова.

I.

Если бы не „Живой трупъ“ Толстого, можно было бы сказать, что современный читатель даже забылъ, какъ совершаются литературныя событія. Онъ больше помнитъ объ этомъ по воспоминаніямъ, по запискамъ стариковъ.

Некрасовъ и Григоровичъ прибѣжали къ Бѣлинскому съ „Бѣдными людьми“ Достоевскаго. „Новый Гоголь явился!“—„Ну, у васъ Гоголи-то, какъ грибы, растутъ!“ Однако и великій критикъ согласился съ мнѣніемъ младшихъ товарищей. И черезъ мѣсяцъ весь Петербургъ кричалъ о „Бѣдныхъ людяхъ“.

Позднѣе такъ „носились“ съ каждымъ новымъ романомъ Тургенева. Такъ ждали каждой книжки „Дневника писателя“. Такъ прошла „Анна Каренина“, потомъ „Смерть Ивана Ильича“. Покойный графъ Саліасъ, который на „Аннѣ Карениной“ считалъ русскую литературу законченной и послѣ этого, по собственному признанію, ничего не читалъ,—разсказывалъ мнѣ, какъ и онъ случайно попалъ въ стихію „Смерти Ивана Ильича“.

— Уже не хотѣлъ читать, но случайно взялъ книжку, ѣдучи изъ Петербурга въ Варшаву. Прочиталъ - и не могу оторваться отъ постели, на которой этотъ человѣкъ умеръ!.. Ъхалъ за границу и всю дорогу до Ривьеры протащилъ съ собой этого чужого покойника! Не могу забыть,—на моихъ рукахъ умеръ!..

Такъ писали исполины. Мы были все-таки счастливѣе нынѣшняго молодого поколѣнія. Мы еще застали блистательный и ошеломляющій успѣхъ „Крейцеровой сонаты“. Въ нашихъ молодыхъ сердцахъ эта жуткая повѣсть разорвалась, какъ ракета. Не было студента, въ рукахъ котораго не побывала бы эта повѣсть, неясно, расплывшимися фіолетовыми чернилами написанная на гектографѣ или отпечатанная какимъ-то толстымъ, неизящнымъ шрифтомъ, который тогда былъ предвѣстникомъ „Ремингтона“.

Молодежь ходила недѣлями точно одурманенная. Былъ объ одномъ разговоръ всюду—въ аудиторіяхъ передъ лекціей, въ курилкахъ, въ студенческихъ мансардахъ, за полночь, и въ скромныхъ комнаткахъ курсистокъ. Изъ Херсона гремѣли громы гнѣвнаго, уже больного тогда Никанора. Въ нѣкоторыхъ отцахъ и матеряхъ мы угадывали точно какое смущеніе. Подъ рукою писарей и добровольцевъ рукописи множились тысячами, ничуть не меньше, чѣмъ если бы ихъ пускало въ ходъ изобрѣтеніе Гутенберга. Да, это былъ успѣхъ! „Да, были люди въ наше время“...

Много тише, но тоже памятно прошла „Власть тьмы“. Былъ огроменъ успѣхъ „Воскресенія“ (,,Нива“). За Чеховымъ слѣдили ласково и въ послѣднее время влюбленно, но, пожалуй, только за „Мужиками“ и „Палатой № 6“, видимо, для всѣхъ повѣялъ вѣтеръ исключительной народной благосклонности. Горькаго брали всего съ горящими глазами и восторгомъ, какъ-то нездорово, точно истерично, какъ послѣ брали Андреева, но и здѣсь и тамъ было уже слишкомъ явное вѣяніе моды и гипнозъ имени. Слабое иногда принималось шумнѣе и азартнѣе, чѣмъ дѣйствительно сильное. Былъ азартъ, но едва ли былъ плѣнъ сердецъ.

Арцыбашевскій „Санинъ“ нашумѣлъ лишь тогда, когда сталъ конфискованной книгой. Его туго и отчасти недоумѣнно читали отрывками въ „Мірѣ Божьемъ“. И рукоплесканія однихъ здѣсь посейчасъ прорѣзаны совершенно явнымъ свистомъ и враждебными криками другихъ. Ясенъ и значителенъ успѣхъ „Мелкаго бѣса“ Сологуба. Но романа совершенно не замѣтили, пока онъ скромно печатался на страницахъ непопулярныхъ „Вопросовъ Жизни“. По случайнымъ обстоятельствамъ тамъ даже не появилось конца романа. И это не вызвало ничьего протеста. Нуженъ былъ успѣхъ „Шиповника“, чтобы въ заревѣ его жутко обозначился страшный и противный силуэтъ Передонова.

II.

Нѣкоторымъ подобіемъ литературнаго событія за послѣднее время явился выходъ въ свѣтъ первой части новаго романа Д. С. Мережковскаго „Александръ І“.

„Русская Мысль“ задолго возвѣстила о печатаніи на своихъ страницахъ новой вещи талантливаго писателя трубнымъ звукомъ. Распространеннѣйшая московская газета предварительно разбросала по самымъ дальнимъ провинціальнымъ угламъ отрывки новаго романа, отдавъ Мережковскому—чего никогда не бываетъ—не фельетоны, а цѣлыя газетныя полосы, и напечатавъ названіе романа буквами въ вершокъ.

Романъ еще только прошелъ въ двухъ книжкахъ. Но о немъ уже пишутъ критики. Его уже замѣтила интеллигенція. И слѣдитъ за нимъ и не безъ досады встрѣчаетъ новыя книжки московскаго журнала, въ которыхъ почему-то нѣтъ его продолженія. Налицо вся видимость большого и праздничнаго литературнаго событія.

Оговорюсь съ первыхъ же строкъ, что не будетъ ничего невѣроятнаго, если явленіе и оправдаетъ возбужденное ожиданіе. Пока нашему сужденію подлежатъ только первыя девять главъ. Еще едва только закончилась первая часть. Начало всегда труднѣе, и кто самъ не чуждъ творческой работы, тотъ знаетъ, какая трудность для писателя „поймать тонъ“ въ самомъ началѣ. Достоевскій уничтожалъ листами начатые прологи романовъ, чувствуя невѣрность взятаго тона.

Романъ Мережковскаго можетъ внезапно вырасти и выиграть въ дальнѣйшемъ размахѣ. Мережковскій—одинъ изъ самыхъ интересныхъ сейчасъ писателей. Если съ нимъ почти не связывалось понятія о вдохновенности, то за нимъ сейчасъ—прямо пальма первенства романиста, въ высокой степени образованнаго, добросовѣстнаго и изящнаго. Въ его исторической трилогіи „Христосъ и Антихристъ“ преобладаетъ художественная мозаика, нѣтъ прямого творчества, но, какъ иллюстраціи къ вѣку Юліана, вѣку Леонарда да-Винчи, вѣку нашего Петра—эти романы превосходны. Надъ „Александромъ I“ Мережковскій сидѣлъ четыре года. Онъ рождаетъ, какъ честная женщина, терпѣливо вынося трудный періодъ писательскаго чревоношенія.

Самый сюжетъ—за Мережковскаго. Сейчасъ, когда спали цѣпи и замки со старыхъ архивовъ, и историческая наука получила нѣкоторое право говорить истину,—передъ Мережковскимъ впервые возможность освѣтить истиннымъ свѣтомъ трагедію декабристовъ. Толстой когда-то мечталъ объ этомъ, и отъ его труда намъ осталось нѣсколько главъ „Декабристовъ“. Саліасъ лелѣялъ мечту создать хорошій романъ изъ этой эпохи, какъ продолженіе „Пугачевцевъ“, и, конечно, руки его опускались, потому что оцѣнка идеализма нашихъ „первыхъ освобожденцевъ“ въ его дни была возможна только подъ однимъ угломъ рѣзкаго реакціоннаго осужденія. Декабристы играютъ роль въ десяткѣ посредственныхъ романовъ и повѣстей дешевой марки. Но все это такая литература, что почти лучше бы ея не было.

Въ чемъ можно не сомнѣваться заранѣе, это въ томъ, что Мережковскій добросовѣстнѣйшимъ образомъ изучилъ матеріалы. Можно не сомнѣваться, что въ его „Александрѣ I“ мы не наткнемся ни на искаженіе историческаго факта ради болѣе удобнаго развитія сюжета, ни на путаницу годовъ, ни на прекрасныхъ незнакомцевъ въ роли вершителей судебъ русской исторіи. Какъ это ни смѣшно и ни плачевно, изъ стараго русскаго историческаго романа, которымъ мы такъ не избалованы, мы сплошь и рядомъ узнавали великія неожиданности въ родѣ того, что Новгородъ палъ изъ-за какой-нибудь романтической исторіи никому невѣдомой четы, а въ пожарѣ Москвы былъ виновенъ ничуть не Наполеонъ, а какой-нибудь старый вельможа, мстившій другому за потравленную рожь или увезенную дѣвку.

III.

Старыя книги Мережковскаго оставляютъ внѣ сомнѣнія, что и сейчасъ онъ перерылъ весь историческій архивъ Александровой эпохи, встряхнулъ пыль съ пожелтѣвшихъ и выцвѣтшихъ документовъ всяческихъ библіотекъ, перечиталъ всѣ эти „автобіографіи“ Фотіевъ, записки декабристовъ, переписку Аракчеевыхъ и т. д. Какъ пчела, собирающая медъ съ тысячи цвѣтовъ, всегда собиралъ онъ такъ краски и линіи для „Юліана“, „Винчи“, „Микель-Анжело“, „Петра“. Это — мозаистъ, стоящій внѣ соперничества по своей добросовѣстности, трудолюбію и вкусу. Карикатуристъ могъ бы не безъ остроумія изобразить Мережковскаго вылѣзающимъ съ небольшой книгой новаго романа изъ-подъ буквально завалившей его груды томовъ „Русскаго Архива“ и „Русской Старины“.

Когда рѣчь идетъ о Мережковскомъ, скорѣе можно опасаться другого. Эта черта компиляторскаго мастерства отодвигаетъ его отъ прямого творчества, беретъ его въ плѣнъ, дѣлаетъ рабомъ детали. Вульгарно выражаясь, писатель становится подобенъ повару, которому въ опредѣленномъ количествѣ отмѣренъ заранѣе весь провіантъ. Онъ можетъ переставлять и крошить какъ угодно свой матеріалъ. Но онъ не можетъ выйти изъ своихъ рамокъ. Въ такихъ случаяхъ много простора для писательскаго глаза и рукъ. Вдохновенію дѣлать почти нечего. Оно не вспыхнетъ внезапно, не разгорится, не обожжетъ.

Кто знаетъ такимъ Мережковскаго по его трилогіи, тотъ ничѣмъ не будетъ удивленъ въ его новомъ романѣ. Всѣ высокія качества опытнаго и съ большимъ вкусомъ историческаго мозаиста въ „Александрѣ I“ налицо. Человѣкъ, окунавшійся въ эпоху, почувствуетъ, какая огромная подготовленность, какое любовное изученіе всякаго рода матеріаловъ вдругъ выступаетъ на нѣкоторыхъ страницахъ характеристикъ Мережковскаго, напримѣръ, въ изображеніи пресловутаго юрьевскаго архимандрита Фотія или всесильнаго временщика Аракчеева. Мережковскій черпаетъ здѣсь цѣлыми горстями изъ мемуаровъ, записокъ, воспоминаній. На иной строкѣ можно было бы сдѣлать двѣ сноски съ указаніемъ на источникъ, откуда взята та или другая деталь. Вы точно видите черновую рукопись писателя, съ подклейками, вставными строчками, дополнительными вставками на поляхъ.

Хорошо это или дурно? Разумѣется, точно такъ же Толстой писалъ „Войну и Миръ“ и Шиллеръ—трилогію о Валленштейнѣ. Таковъ законъ писательства. До черновиковъ историческаго романиста никому нѣтъ дѣла, кромѣ антикваровъ и собирателей автографовъ. Но здѣсь есть единственное но. Романистъ долженъ писать такъ, чтобы эта мысль объ его пестрыхъ черновикахъ читателю не приходила въ голову. Рисуя своего Кутузова, Толстой, конечно, тоже использовалъ сотни, тамъ и сямъ брошенныхъ о немъ, характерныхъ замѣчаній современниковъ. Но самъ онъ такъ ясно видитъ Кутузова, какъ живое лицо, такъ властно покоряетъ васъ своею лѣпкою, что вамъ и въ голову не придетъ возводить то или иное изъ его художническихъ показаній къ прозаическому источнику какихъ-нибудь воспоминаній стараго боевого генерала современника или къ исторіи войны Михайловскаго-Данилевскаго.

Мережковскій не можетъ похвалиться тѣмъ же. Если, читая его „Петра и Алексѣя“, вы слишкомъ часто чувствуете желаніе помѣтить на поляхъ — Пекарскій, Щебальскій, Устряловъ, Соловьевъ, то эту же мозаичную его работу вы чувствуете и въ „Александрѣ І“.

IV.

Въ новомъ романѣ уже опредѣлились роли Александра, князя Валеріана Голицына, племянника знаменитаго министра и оберъ-прокурора Александра Николаевича Голицына, дочери Александра отъ Нарышкиной, Софочки, Аракчеева, архимандрита Фотія. Эпизодическими фигурами второго плана проходятъ здѣсь баснописецъ Крыловъ, князь Вяземскій, старикъ Голицынъ. Декабристы Рылѣевъ, Бестужевъ, Каховскій, Якубовичъ, Пущинъ, Одоевскій, Трубецкой, Батенковъ уже намѣчаются отчетливыми силуэтами.

Читатель еще въ самомъ преддверіи романа. Передъ нимъ съ одной стороны монархъ въ своей закулисной дворцовой жизни, въ таинственныхъ бесѣдахъ съ еще загадочнымъ, но уже вступающимъ въ права гипноза надъ нимъ Фотіемъ, съ дѣловыми и интимными встрѣчами съ Аракчеевымъ, въ роли наконецъ добраго и любящаго отца, тихо ласкающаго любимую дочь, изъ дѣвочки только что переливающуюся въ невѣсту.

Съ другой стороны, передъ читателемъ уже дѣется тайна заговора декабристовъ. Онъ стоитъ лицомъ къ лицу передъ этой буйной молодежью—Рьтлѣевымъ, Трубецкимъ, Одоевскимъ и прочими— въ маленькой квартиркѣ одного изъ директоровъ тайнаго общества „подпоручика Рылѣева“. Въ эту среду входитъ молодой Голицынъ. Его первыя впечатлѣнія отъ знакомства наблюдаетъ читатель.

Что уже можно считать безусловно удавшимся Мережковскому— это фигуры Фотія и Аракчеева. Желѣзная душа мрачнаго фанатика въ рясѣ показана выразительно въ несуразномъ тѣлѣ, въ желѣзныхъ веригахъ, въ высокихъ мужичьихъ сапогахъ. Мережковскій не подходитъ къ знаменитому „Поборнику креста и кнута“ съ готовымъ ключомъ интеллигента-либерала, для котораго Фотій— только изувѣръ и карьеристъ.

Мистическая закваска, крѣпкая въ самомъ Мережковскомъ, позволяетъ ему вѣрно разсмотрѣтъ нѣчто куда посложнѣе въ этомъ во всякомъ случаѣ незаурядномъ человѣкѣ, пѣвшемъ псалмы, когда надъ нимъ совершали мучительнѣйшую смертную операцію, и изводившемъ себя постомъ до такой степени, что его „желудокъ сжимался въ орѣховую скорлупу“. Кто знаетъ, читалъ въ „Русской Старинѣ“ автобіографическія записки Фотія и могъ разсмотрѣть въ нихъ сложную, полную противорѣчій натуру типично русскаго фанатика, тотъ пойметъ, насколько Мережковскій болѣе правъ, чѣмъ обыкновенный русскій интеллигентъ, знающій Фотія больше по Пушкинскимъ эпиграммамъ.

Хорошъ въ изображеніи Мережковскаго и Аракчеевъ. Его внѣшность выписана съ безукоризненной точностью. Къ двумъ строкамъ—„высокъ ростомъ, сутулъ, костлявъ, жилистъ... Тонкія губы, толстый носъ, слегка вздернутый и красноватый, какъ будто въ вѣчномъ насморкѣ“ и т. д. — можно уже сдѣлать не одну и не двѣ, а семь или восемь сносокъ на портреты или записки. Но, очевидно, было что-то вкрадчиво-притягательное, влекущее и оболыцающее, какъ отравленный медъ, въ этомъ человѣкѣ, умѣвшемъ брать властелиновъ въ полный себѣ плѣнъ, а не одно жесткое и желѣзное, что сохранили отъ него сотни тѣхъ, кто ненавидѣлъ его и трепеталъ. И авторъ новаго романа хорошо это почувствовалъ.

Одной изъ труднѣйшихъ для Мережковскаго главъ было показаніе Аракчеева именно въ такомъ лирическомъ моментѣ съ Александромъ. Сама по себѣ эта сцена, гдѣ старый служака отца изливается передъ царственнымъ сыномъ и принимаетъ его изліянія, — лишена принудительной убѣдительности и захвата. Въ ней есть какъ будто нѣчто слащавое и искусственное. Но она и не звучитъ явнымъ диссонансомъ въ романѣ. И, можетъ-быть, въ зависимости отъ дальнѣйшей обрисовки Аракчеева эта глава можетъ выиграть въ своей натуральности.

V.

Гораздо слабѣе въ романѣ главы, посвященныя декабристамъ. Слѣдуя разсудочнымъ подсказамъ, Мережковскій, очевидно, хотѣлъ представить декабристовъ „безъ нимбовъ“, безъ тѣхъ ореоловъ, въ какіе облекло ихъ будущее страданіе, безъ героическихъ мантій, какими ихъ надѣлили 85 лѣтъ почтительной гражданской легенды. Мережковскій хотѣлъ взять ихъ „просто людьми“ и — слишкомъ перепростилъ. Художникъ никогда не долженъ слушаться разсудка,—у него есть воображеніе.

И декабристы Мережковскаго вышли что-то ужъ слишкомъ зелены, юны и легковѣсны. Это—какіе-то вчерашніе гимназисты, студенты перваго курса, играющіе въ большихъ и развлекающіеся заговоромъ. Романистъ точно забываетъ о томъ, чего въ концѣ концовъ стоила имъ эта игра, а вѣдь они шли сознательно на этотъ конецъ и, значитъ, не дѣтскими глазами смотрѣли на вещи. Романистъ точно забываетъ, что въ ту эпоху, при малочисленности интеллигенціи, въ ней выдвигались такіе великолѣпные экземпляры ума и сердца, передъ которыми даже вундеркинды современной интеллигенціи—совершеннѣйшій нуль.

Стоитъ просмотрѣть, напримѣръ, дневники Николая Тургенева (тоже декабриста) въ только что изданномъ Академіей Наукъ „Архивѣ братьевъ Тургеневыхъ“, чтобы увидѣть, что въ какія-нибудь девятнадцать лѣтъ этотъ юноша стоялъ на истинной высотѣ человѣческаго призванія, что въ области науки положительно не было ни одного блистательнаго имени, которое не было бы вѣдомо ему, — читающему по-французски, нѣмецки, англійски, итальянски и латински почти, какъ по-русски.

Въ этомъ упрощеніи, омірщеніи замѣчательныхъ образовъ русской исторіи, не повторенныхъ ею на пространствѣ 85-ти лѣтъ— безспорная и досадная ошибка Мережковскаго. Споры декабристовъ, ихъ разговоры лишены всякой глубины и, надо сказать правду, — просто скучны. Умѣлымъ сопоставленіемъ съ „игрою“ этой протестантской молодежи игры съ зайчикомъ маленькой дѣвочки въ этой же квартирѣ Мережковскій подчеркиваеть впечатлѣнія своего героя.

„Милыя дѣти!—думаетъ Голицынъ.—Кто знаетъ? Можетъ-быть, такъ и надо! Вѣчная свобода—вѣчное дѣтство!..“

Очень возможно, что впереди впечатлѣнія Голицына повернутся совсѣмъ иначе. Можетъ-быть, Мережковскому именно нуженъ этотъ контрастъ, чтобы показать перерожденіе дѣтей въ зрѣлыхъ и безстрашныхъ мужей при первой тучѣ политической бури. Тогда онъ будетъ правъ, и наше замѣчаніе потеряетъ силу.

Впечатлѣнія цѣльности еще не даетъ новый романъ. Въ мозаикѣ Мережковскаго вамъ слишкомъ часто видны спаи. Чрезвычайно литературный человѣкъ, какъ онъ любитъ прибѣгать къ обширному литературному арсеналу! Всѣ герои его положительно заражены какой-то маніей цитированія поэтовъ. Постоянно цитируетъ Голицынъ, цитируетъ Софочка, цитируетъ Одоевскій, цитируетъ Бестужевъ, даже самъ Александръ силится и долго не можетъ вспомнить стихотворную цитату. Это бы еще куда ни шло, но здѣсь Мережковскій не можетъ остеречься отъ прямыхъ несообразностей. Въ 1825 году Вяземскій у него ссылается на фразу Пушкина:

„—Чортъ меня догадалъ родиться въ Россіи съ душой и талантомъ!“—а между тѣмъ эти слова написаны... только въ 36 году въ письмѣ поэта къ женѣ!..

Почти на той же страницѣ Голицынъ вспоминаетъ Пушкинскія слова о Крыловѣ, объ его представительствѣ духа русскаго народа:

„—Не ручаюсь, чтобы онъ отчасти не вонялъ. Въ старину нашъ народъ назывался смердъ“...

Это, положимъ, написано Пушкинымъ въ 1825 году, но... въ частномъ письмѣ къ князю Вяземскому. Тогда переписка Пушкина не была еще настольной книгой русской интеллигенціи, какою она можетъ быть теперь для Мережковскаго и для насъ, и для объясненія такихъ цитатъ нуженъ довольно длинный обходный путь.

Мережковскій долженъ или допустить, что свою фразу о неудачѣ рожденія въ Россіи Пушкинъ уже твердилъ... за одиннадцать лѣтъ до ея написанія, или что Вяземскій.читалъ Голицыну пушкинскія письма. Или наконецъ онъ просто долженъ махнуть рукой на придирчивую критику слишкомъ памятливыхъ людей и сознательно пренебречь историческою точностью. Послѣднее всего легче, но еще старикъ Горацій предпочиталъ одного тонкаго читателя десятку обывателей.

Это, впрочемъ, уже въ самомъ дѣлѣ область мелочей. Въ цѣломъ романъ Мережковскаго не даетъ никакихъ рѣзкихъ диссонансовъ. Какъ историческая иллюстрація, онъ имѣетъ неотъемлемыя достоинства. Его языкъ—прекрасный русскій языкъ, чуждый расплывчатости и моднаго выкрутаса. Разсказъ богато испещренъ анекдотомъ, и, можетъ-быть, только отъ слишкомъ заѣзженныхъ, ходячихъ анекдотовъ о Крыловѣ, знакомыхъ каждому школьнику (о картинѣ, криво висѣвшей на стѣнѣ и т. п.), романисту слѣдовало бы воздержаться. Романъ изъ тѣхъ, продолженія которыхъ хочется ждать съ интересомъ.

VI.

Какими запросами живетъ современность? Какой самый новый типъ въ Россіи?

На эти вопросы ждутъ обыкновенно отвѣта отъ Боборыкина, за которымъ неотъемлемо закрѣплена десятилѣтіями пальма первенства въ смыслѣ чуткости и отзывчивости.

Боборыкинъ отвѣтилъ на этотъ вопросъ больщою повѣстью „Прорывъ въ вѣчность“, закончившеюся въ „Вѣстникѣ Европы“. Этотъ новый типъ, по его мнѣнію,—„богоискатели“, интеллигенты, очувствовавшіе неудовлетворенность положительной наукой и устремившіеся куда-то въ мистическія выси.

Самъ Боборыкинъ — убѣжденнѣйшій реалистъ. Его единственная религія—знаніе. Единство силъ природы и законъ прогресса— вотъ его Богъ. Боборыкинъ никогда не понималъ мистическихъ настроеній въ образованныхъ людяхъ. Онъ вѣрилъ въ нихъ и уважалъ ихъ въ простомъ народѣ. Типичный шестидесятникъ, онъ всю жизнь ратовалъ за эту свою религію, писалъ на эту тему книги, читалъ „боговѣрческія“ лекціи. Онъ стоитъ на своемъ мѣстѣ и сейчасъ.

Но, писатель объективный, онъ не выказываетъ своихъ личныхъ симпатій иначе, чѣмъ устами нѣкоторыхъ своихъ героевъ. Ему надо поставить въ заслугу, что онъ отнюдь не старается представить „богоискателей" въ карикатурномъ или хотя бы просто невыгодномъ свѣтѣ. Онъ вполнѣ допускаетъ, что среди просвѣщенныхъ людей можетъ быть сколько угодно такихъ, которые искренно, безъ карьерныхъ расчетовъ и безъ ломанья ради моды могутъ искать Бога, безсмертія, „прорыва“ съ земли въ вѣчность, общенія съ загадочнымъ и невѣдомымъ міромъ.

Въ свое время Боборыкинъ добросовѣстно изучалъ эту, въ послѣднее время столь замѣтную, полосу жизни нашей интеллигенціи. Въ газетахъ писали о томъ, что онъ посѣщалъ религіозныя собранія, былъ постояннымъ гостемъ извѣстной московской „Ямы“,— маленькаго ресторана, гдѣ устраивались, пока не пришло запрещеніе, своеобразныя религіозныя собесѣдованія московскихъ мистиковъ и сектантовъ.

Совершенно ясно, что Боборыкинъ использовалъ въ повѣсти живой матеріалъ съ натуры. И собраніе въ „Ямѣ“, прерываемое квартальнымъ, и типы серьезныхъ людей изъ интеллигенціи, увлеченныхъ исканіемъ Бога и безсмертія, и странный простецъ мистикъ „Елизаръ-безсмертный“, и модный говорунъ изъ поэтовъ-символистовъ, прельщающій соловьинымъ пѣніемъ на религіозныя темы скучающихъ дамъ на великосвѣтскихъ вечерахъ,—все это обвѣяно той самой жизнью, которая дышитъ на насъ ежедневно изъ хроники газетъ.

Хорошо знающій по опыту, что читатель не любитъ суховатыхъ беллетристическихъ монографій, Боборыкинъ вводитъ въ свою повѣсть романтическую интригу. Захватывающей свѣжести нѣтъ въ этой части разсказа. Это—„обыкновенная исторія“, введеніе которой для „освѣженія“ романа до извѣстной степени угадываеть внимательный читатель. Но она не портитъ вещи, и это во всякомъ случаѣ правдиво, что женщина въ вопросѣ мистическихъ исканій всегда гораздо трезвѣе мужчины, рѣдко можетъ его понять, однако можетъ иногда полетѣть на огонекъ оригинальныхъ мистическихъ рѣчей и кончить... романтическимъ увлеченіемъ.

Реалисту-писателю и на этотъ разъ не измѣнилъ его глазъ, и въ этомъ согласятся и сторонникъ его міровоззрѣнія и человѣкъ мистическаго настроенія, котораго во всякомъ случаѣ ничто не оскорбитъ въ этомъ объективномъ „человѣческомъ документѣ“.

VII.

„Одна была бѣлая, другая черная. День и ночь. Радость и страданіе. Впрочемъ, гдѣ кончается радость и начинается страданіе? Ахъ, любовь на зарѣ жизни, твоя радость полна страданій, и твои страданія полны радости! Грустная радость и сладкія страданія!..“

Эти строки Е. Чириковъ выписалъ, какъ эпиграфъ, къ своему роману „Юность“, закончившемуся въ „Вѣстникѣ Европы“. Это его первый романъ. До сихъ поръ онъ писалъ разсказы и повѣсти.

Въ сущности, таковъ наиболѣе естественный путь писателя. Только усовершенствовавшись на маломъ, можно всходить къ большому.

У Чирикова есть свой кругъ читателей и почитателей. Они въ правѣ въ нѣкоторомъ родѣ съ волненіемъ и ожиданіемъ смотрѣть на него сейчасъ. Что-то скажетъ его романъ? Для разсказа не надо большой и глубокой мысли и новыхъ устремленій. Для разсказа это уже роскошь. Хорошо прочувствованное настроеніе, хорошо схваченная натура, готовая техника, и — разсказъ уже недуренъ. Попробуйте понравиться кому-нибудь романомъ безъ глубины, безъ новой мысли, безъ интересной проблемы!

Все содержаніе романа Чирикова сжато дано въ семи строчкахъ эпиграфа. „Юность“, это—разсказъ о томъ, какъ одинъ любилъ двухъ. „Одна была бѣлая, другая черная“.

Одна была кроткая, милая, преданная дѣвушка, которая могла бы быть „вѣрная супруга и добродѣтельная мать“, могла бы окружить любимаго человѣка всей нѣжностью чистой женской души, создать въ его домѣ атмосферу маленькаго, можетъ-быть, немножко мѣщанскаго, но самаго несомнѣннаго счастья.

Но каждый разъ, когда счастье было такъ близко и такъ возможно, приходила другая, черная, темная, ночная и грѣшная. И счастья не вышло ни съ той ни съ другой. И двое остались на полѣ брани, явно несчастные, а та, третья, ушла, вѣчная кочевница, цыганка, хищница, тоже едва ли счастливая и едва ли отъ большого счастья ищущая забвенья въ новыхъ и новыхъ и новыхъ буряхъ.

Онъ — студентъ, — типъ, который такъ знаетъ и такъ любитъ Чириковъ. Писатель всегда находилъ и находитъ какіе-то особенно нѣжные, ласковые тона, когда подходитъ къ изображенію молодого идеалиста, интеллигента, еще не успѣвшаго погаснуть и охладѣть. Академикъ Овсянико-Куликовскій былъ правъ, когда особенно выдвинулъ эту черту таланта Чирикова на его юбилеѣ.

И въ „Юности“ передъ чириковскимъ читателемъ тотъ типъ, который онъ уже знаетъ по Чирикову. Это — юноша, живущій такъ, какъ жило старое студенчество 60-хъ годовъ. Его первый другъ — книга. Онъ носится со своими нелегальными книжками, съ письмами Миртова, полонъ мечтами о будущей борьбѣ, объ интеллигентной работѣ, можетъ-быть, о писательствѣ. Въ зеркалѣ онъ ловитъ въ себѣ сходство съ литораторомъ стараго типа, и это льститъ его самолюбію. Онъ играетъ роль на курсахъ, несетъ обязанности старшины, не сторонится революціонныхъ кружковъ. Его арестуютъ, и вотъ онъ сидитъ въ тюрьмѣ, смотритъ въ окошко на синее небо, воюетъ съ начальствомъ и сторожами и — мечтаетъ, мечтаетъ. Два образа всегда передъ нимъ — одна бѣлая, другая черная. Вся молодая нѣжность изливается на юную, хрупкую, кроткую Зою. Но Калерія, грѣшная, жгучая, страстная, беретъ его душу, взявъ сначала тѣло.

Дважды грозой она проходитъ въ его жизни. Смѣлая, видѣвшая виды, искусившаяся въ „наукѣ страсти нѣжной“ уже до послѣдняго искушенія. Она налетаетъ на него, какъ вихрь, и беретъ его. Она не думаетъ о завтрашнемъ днѣ. Завтрашняго дня для нея нѣтъ. Она уѣдетъ далеко и будетъ съ другимъ. Она знаетъ по опыту, что вѣчной любви нѣтъ, что увлеченье стынетъ, пожалуй, такъ же быстро, какъ къ вечеру стынетъ земля, раскаленная солнцемъ.

Вотъ первая встрѣча. На поэтическомъ фонѣ, на лонѣ природы, въ избушкѣ лѣсника, авторъ режиссируетъ ихъ сближеніе. Но Калерія уходитъ такъ же стремительно, какъ пришла. Напрасно сердце студента почти исходитъ кровью, — она ушла, она уже далеко...

И то же повторяется снова. Герой почти забылъ ее. Онъ боится ея и бѣжитъ ея. У него мечты объ иномъ, тихомъ счастьѣ. Но Калерія снова колдуетъ надъ нимъ. Все летитъ прахомъ. Та кроткая, бѣлая, дневная — забыта. Будетъ новая жизнь. Рѣшившійся порвать со всѣмъ вчерашнимъ, юноша идетъ къ ней послѣ ночи, невѣроятной, какъ сонъ. Но ея уже нѣтъ. Она уѣхала. „Въ Ниццу!“—говорятъ ему. И потрясенный, сокрушенный, разбитый, онъ бросаетъ ей свое проклятіе по телеграфу:

— „Ницца. До востребованія. Шлю тебѣ, подлое, красивое животное, вдогонку всю ненависть и презрѣніе, которыми ты отравила мою душу!..“

Чириковъ писалъ свой романъ съ любовью.

Есть что-то въ этой книгѣ, что говоритъ о какой-то особенной близости нѣкоторыхъ страницъ авторскому сердцу. Такъ нѣжно, ласково вспоминаютъ только то, что дѣйствительно пережито. Въ этомъ достоинство романа. Этотъ лиризмъ, этотъ добродушный ласковый юморъ, пробивающійся на многихъ страницахъ, освѣщаютъ романъ какимъ-то ласковымъ тихимъ свѣтомъ.

Но читатель ждетъ отъ романа новой мысли, новаго вопроса, новыхъ типовъ. И съ этой стороны книга Чирикова его едва ли удовлетворитъ. Чириковъ не ставитъ передъ сознаніемъ никакого вопроса. Неуловимыя загадки любви—это, конечно, вѣчная тема романистовъ. Но Чириковъ не даетъ этой темѣ новаго наклона. Требовать отъ него разгадки вѣчной проблемы было бы, конечно, несправедливостью. Но новый поворотъ старой темѣ можетъ давать иногда не только талантъ, а даже просто среднее дарованіе. Недавно весь міръ видѣлъ это на примѣрѣ Каринъ Михаэлисъ.

Почему, далѣе, типъ юноши изъ „Юности“ долженъ дѣйствительно воплощать молодежь эпохи Чирикова? Студентъ тургеневскій, студентъ Шеллера, Мордовцева, кажется, нисколько не ушелъ отъ студента „Юности“. Подмѣчанія, характерныя именно для студента восьмидесятыхъ-девятидесятыхъ годовъ, отсутствуютъ. Уловленіе духа времени вообще едва ли свойство чириковскаго таланта.

Молодежи, вѣроятно, понравится романъ Чирикова. Онъ подкупитъ ее искреннимъ молодымъ чувствомъ. Но онъ едва ли взволнуетъ ее, заставитъ спорить и размышлять. Тутъ спорить не о чемъ, какъ и нечего перетолковывать. Все просто и ясно.

Вотъ почему даже и убѣжденный поклонникъ Чирикова, положа руку на сердце, едва ли почтетъ себя насыщеннымъ новой работой писателя, этимъ его дебютомъ романиста.

Чириковъ написалъ въ большомъ размѣрѣ, со всѣми подробностями, въ сущности, тотъ же маленькій разсказъ изъ тѣхъ, что ему иногда безусловно удавались. Правда, это уже не анекдотъ, которыхъ у него такъ много. Здѣсь есть нѣчто общечеловѣческое, есть касаніе вѣчной темы, — да, мы любимъ не то, что стоитъ любви, а именно то, что ея не стоитъ. Но эта психологія лишена глубины, но эти типы — знакомые типы, но вся вещь сдѣлана въ тѣхъ тонахъ и въ томъ размахѣ, который заставляетъ повторить слова Тригорина изъ чеховской „Чайки“:

— Да, мило, талантливо... Мило, но далеко до Толстого... Мило, но Тургеневъ писалъ лучше...

Нельзя упрекать писателя, что онъ не Толстой и не Тургеневъ, но и нельзя, читая новую недурную вещицу, забыть, что въ томъ же родѣ были у нихъ вещи великія.


Niva-1911-41-cover.png

Содержание №41 1911г.: ТЕКСТЪ: Заколдованный кругъ. Повѣсть В. Тихонова. (Продолженіе.)—Обманутая. Стихотвореніе Д. Цензора.—Литературное обозрѣніе. А. А. Измайлова.—Двое. Разсказъ В. Гордина.—Граверъ И. Н. Павловъ.—Положеніе въ Триполи (Политическое обозрѣніе).- А. А. Макаровъ.—Памятникъ Гоголю въ Сорочинцахъ.—Морскія торжества въ Петербургѣ.—Къ рисункамъ.—Смѣсь.—Объявленія.

РИСУНКИ: Гусляры.—Послѣ заключенія мира въ Тиролѣ въ 1809 г.Генрихъ ІV въ Вормсѣ. — Петербургъ при Петрѣ Великомъ.—Уголокъ старины.— Граверъ И. Н. Павловъ (3 рисунка).—Царскосельская юбилейная выставка (5 рисунковъ).—Министръ внутреннихъ дѣлъ А. А. Макаровъ.—Памятникъ Н. В. Гоголю въ мѣстечкѣ Сорочинцахъ (2 рисунка).—Броненосецъ „Петропавловскъ“, спущенный на воду 27 августа с. г. — Броненосецъ „Гангутъ“, спущенный на воду 24 сентября с. г.

Иъ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій А. Ѳ. Писемскаго" кн. 34.

г. XLII. Выданъ: 8 октября 1911 г. г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.