Люди, какъ боги 1915 №2

From Niva
Jump to: navigation, search

Разсказъ И. Островного.

Въ сосѣдней комнатѣ, въ его кабинетѣ, каминные часы звонко и какъ-то торопливо пробили восемь ударовъ.

Дмитрій Петровичъ Слышалъ ихъ и, какъ ему казалось, снималъ въ полуснѣ. Очевидно считалъ, иначе какъ же онъ узналъ бы, что было восемь часовъ?

Онъ открылъ глаза, протянулъ руку къ низенькому четырехугольному столику, взялъ карманные часы, взглянулъ, они тоже показывали восемь.

Это было исключительно: никогда не просыпался онъ раньше десяти часовъ. И онъ не понялъ. Было даже намѣреніе поправить ошибку, повернуться на бокъ и заснуть. Но что-то помѣшало: какая-то мысль.

Случайно взглядъ упалъ на кресло, на которомъ были разложены брюки и куртка защитнаго цвѣта, съ офицерскими погонами. Тогда вдругъ все ярко представилось, вся дѣйствительность, и стало ужасно тоскливо.

И это въ первый разъ за все время, то-есть почти за мѣсяцъ, съ той поры, какъ онъ, въ качествѣ запаснаго, надѣлъ офицерскій мундиръ. Уже и тогда было извѣстно, что онъ отправится въ дѣйствующую армію. Онъ самъ этого хотѣлъ и иначе не понималъ мундира. Ему казалось это естественнымъ и необходимымъ: такое время, такія обстоятельства.

Онъ по профессіи не военный, у него дѣла, имѣніе. Когда стало ясно, что ему нужно надѣть военный мундиръ, онъ надѣлъ его убѣжденно. Онъ обладалъ способностью проникаться всякой обязанностью, какую бралъ на себя. И ему казалось просто нелѣпымъ сидѣть здѣсь въ то время, когда тамъ происходитъ что-то огромное, рѣшающее судьбу народовъ.

Но все же это было только убѣжденіе. Ни вдохновенія, ни воинственнаго пыла онъ не ощущалъ. У него не было того состоянія, когда человѣкъ рвется въ бой, когда ему во снѣ и наяву грезятся громъ орудій, звонъ мечей и запахъ порохового дыма. Онъ не хотѣлъ рѣзать, рубить, истреблять. И самый врагъ представлялся ему чѣмъ-то отвлеченнымъ.

А просто—долгъ, онъ долженъ итти. Оставшись, онъ чувствовалъ бы себя виноватымъ передъ тѣми, которые тамъ.

Не было ничего легче, какъ устроиться здѣсь—попросить того, другого. Вѣдь и тутъ нашлось бы множество обязанностей. И сохранить возможность заниматься дѣлами, которыхъ у него было много. А главное...

Да, это, конечно, главное: не разставаться съ Вѣрой, за это онъ Богъ знаетъ что далъ бы. А вотъ этого дать не можетъ. Такъ ужъ онъ устроенъ, что долгъ у него на первомъ мѣстѣ, и — неисполненный—онъ можетъ замучить его.

Это поняла и Вѣра, потому что она чувствовала каждое тончайшее движеніе его души. И ни однимъ словомъ, даже взглядомъ, не удерживала его.

И всѣ эти дни онъ спалъ спокойно. Сколько позволяли ему военныя обязанности, занимался дѣлами, старался по возможности ликвидировать ихъ или привести въ такое состояніе, чтобы они могли ждать его, ложился, какъ всегда, часа въ два и вставалъ въ десять.

Но сегодня, да, конечно, сегодня онъ долженъ былъ услышать тоненькій бой каминныхъ часовъ, потому что вѣдь это былъ послѣдній день: сегодня въ девять часовъ вечера отходитъ поѣздъ, который увезетъ его туда, за черту простой, обыденной дѣловой жизни. И въ этотъ день всѣ часы, какіе только оставить ему служба, онъ проведетъ съ Вѣрой. Такъ надо, чтобы этихъ часовъ было какъ можно больше.

Вотъ почему каминные часы звонили сегодня такъ настойчиво. Они это чувствовали и хотѣли разбудить его пораньше.

И Семенъ, неизмѣнный спутникъ его жизни, служившій ему и ѣздившій съ нимъ и въ Москву, и въ Кіевъ, и въ Ростовъ, всюду, гдѣ у него были дѣла, человѣкъ, который, по причинѣ своей преданности, соединенной съ какимъ-то особеннымъ камердинерскимъ умомъ, умѣетъ все предусматривать и дѣлать во время, устроилъ ему прекрасную жизнь,—онъ тоже знаетъ, что ему сегодня слѣдуетъ встать раньше, и уже давно посматриваетъ въ полуотворенную изъ кабинета дверь, а какъ только онъ протянулъ руку къ часамъ, тотчасъ же вошелъ въ спальню и началъ неукоснительно выполнять свое назначеніе.

И Дмитрій Петровичъ съ его помощью всталъ, умылся, одѣлся, а потомъ, выйдя въ столовую, получилъ „последнюю порцію“ кофе съ великолѣпными, лучшими, чѣмъ когда бы то ни было, (Семенъ постарался) сливками.

А когда онъ выходилъ изъ дому, Семенъ не безъ грусти взглянулъ на него и, подавая ему перчатки, сказалъ:

— Ужъ, надо полагать, на цѣлый день у нихъ останетесь, Дмитрій Петровичъ?

„У нихъ“, это означало у Вѣры, то-есть у ея матери, у нихъ въ домѣ. Дмитрій Петровичъ кивнулъ головой, а Семенъ вздохнулъ, и этотъ вздохъ по своему содержанію представлялъ нѣчто въ высшей степени сложное. Въ немъ заключалась вся исторія жизни Дмитрія Петровича, или по крайней мѣрѣ этого послѣдняго года, когда завязался и разыгрался романъ съ Вѣрой Андреевной. Семенъ уже совершенно было навострился праздновать свадьбу и свою многолѣтнюю службу „на холостомъ положеніи“ перемѣнить на новую—„на положеніи женатомъ“, правда, все у того же Дмитрія Петровича Оганева. Да это вѣдь было уже рѣшено—въ сентябрѣ должна была совершиться эта свадьба.

И какъ надѣялся на нее Семенъ, какъ, можно даже сказать, мечталъ о ней. Надоѣло человѣку „вести холостую жизнь“, т.-е. не свою, а Дмитрія Петровича, и хотѣлось перемѣнить ее на семейную, опять-таки не свою, а своего барина.

Есть на свѣтѣ такія странныя натуры — люди, отрекающіеся отъ своей личности въ пользу другого. Такимъ былъ Семенъ, служившій Оганеву уже лѣтъ двѣнадцать, съ того времени, когда Дмитрію Петровичу, только-что получившему послѣ смерти отца богатое имѣніе, было двадцать лѣтъ. Онъ былъ гораздо старше своего господина, но не женился и вообще отстранился отъ всякой жизни, кромѣ жизни Оганева, которую вѣчно устраивалъ.

Но свадьбѣ не было суждено состояться, ей помѣшала война. Дмитрія Петровича призвали, онъ готовился ѣхать на позиціи, да и вообще было не до свадьбы. Какъ-то неловко было жениться и заводить счастливый уголокъ въ то время, когда другіе умирали на войнѣ.

Семенъ, который научился мыслить приблизительно въ томъ же направленіи, какъ и его баринъ, вполнѣ понималъ это и признавалъ, ну, а все же ему было досадно. Вотъ теперь баринъ на войну уѣдетъ, и онъ останется одинъ, а это ужъ совсѣмъ плохо. Въ мирное время Семенъ всюду сопутствовалъ Дмитрію Петровичу, который, благодаря своей дѣятельной натурѣ, ввязался въ десятки дѣлъ—и нефтяныхъ, и угольныхъ, и желѣзнодорожныхъ и всякихъ другихъ, и ему приходилось всюду разъѣзжать.

А вотъ теперь оказывается, что на позиціи Семену ѣхать нельзя. И ему предстоитъ здѣсь влачить существованіе въ одиночествѣ.

Выйдя изъ дому, Дмитрій Петровичъ взялъ извозчика и по-ѣхалъ сперва по служебнымъ дѣламъ. Онъ хотѣлъ покончить съ ними какъ можно раньше, чтобы потомъ уже до самаго отъѣзда къ нимъ не возвращаться.

Онъ не привыкъ къ такому способу передвиженія, ѣздилъ обыкновенно на своихъ лошадяхъ, а въ послѣдній годъ, несмотря на его отвращеніе ко всему механическому, его уговорили пріобрѣсти автомобиль. Но и лошадей и машину у него отобрали на военныя нужды, а новыхъ пріобрѣтать было не къ чему.

Съ своими частными дѣлами онъ покончилъ вчера, всѣмъ имъ поставилъ точку и подвелъ итоги. Прощальные визиты тоже сдѣлалъ всѣ въ эти послѣдніе дни.

Къ одиннадцати часамъ онъ былъ свободенъ и поѣхалъ прямо къ Муранскимъ.

На Сергіевской улицѣ, въ довольно большой квартирѣ, занимаемой вдовой въ свое время и еще недавно виднаго государственнаго дѣятеля, Зинаидой Михайловной Муранской, гдѣ она жила вмѣстѣ съ сыномъ, уже перешедшимъ за сорокалѣтній возрастъ и утвердившимся въ почтенныхъ чинахъ, Михаиломъ Андреевичемъ, и дочерью Вѣрой Андреевной,—было тихо.

„Генеральша“, какъ называли въ домѣ Зинаиду Михайловну, въ послѣдніе годы болѣла, страдая нервами, мигренями, сердцемъ и безсонницей, и никогда раньше часу не выходила имъ спальни, и никакія обстоятельства не заставили бы ее измѣнить этому обычаю; Михаилъ Андреевичъ жилъ въ совершенно отдѣленныхъ отъ общей квартиры комнатахъ, велъ самостоятельную жизнь, полдня проводилъ на службѣ, появлялся только за обѣдомъ, а на вечеръ исчезалъ къ своимъ отдѣльнымъ знакомымъ или въ клубъ.

И въ этотъ часъ была въ квартирѣ, давно уже вставшая, одѣтая и напившаяся кофе, Вѣра Андреевна.

Она такъ же, какъ и Дмитрій Петровичъ, проснулась рано и ее разбудила та же мысль —что онъ сегодня уѣзжает, и что это послѣдній день, который надо провести вмѣстѣ.

И когда, вскорѣ послѣ одиннадцати часовъ, въ передней раздался звононъ, она поняла, что это Оганевъ.

Она сидѣла въ это время въ гостиной, подняла голову, и блѣдное нервное лицо ея всѣми своими тонкими и строгими чертами выразило ожиданіе. Когда же Оганевъ вошелъ въ переднюю, она, не видя его и не слыша ни его голоса ни шаговъ, совершенно опредѣленно почувствовала, что это онъ.

Странно это было, но она всегда такъ чувствовала. Случалось, что пріѣзжала съ братомъ или съ матерью въ театръ, не зная, гдѣ онъ проводить вечеръ, и сейчасъ же начинала чувствовать, что онъ здѣсь, и скоро онъ приходилъ въ ихъ ложу и привѣтствовалъ ее. Между ними какъ будто была протянута незримая воздушная нить.

И онъ чувствовалъ точно такъ же. Онъ находилъ ее въ толпѣ и на улицѣ. Они такъ сжились, что одинаково думали и чувствовали.

Уже больше года прошло съ тѣхъ поръ, какъ они встрѣтились,—онъ, несмотря на свои недолгіе годы (ему теперь было всего тридцать два года), испытавшій много и растратившій не мало чувства, и она, удивительно стойко сберегшая цѣльность своей души.

Познакомившись, они почти сразу, съ первой встрѣчи, почувствовали довѣріе другъ къ другу и влеченіе, но оба осторожно подходили другъ къ другу, какъ бы чувствуя, что эта встрѣча не мимолетная, что она должна разрѣшиться чѣмъ-то важнымъ и вѣчнымъ.

И цѣлые мѣсяцы тянулась эта неопредѣленность. Встрѣчаясь случайно, всегда испытывали волненіе, но все боялись довѣриться ему.

Вѣрѣ Андреевнѣ тогда было двадцать три года, она встрѣчала уже людей, и не къ одному уже пробовало тянуться ея сердце, но всегда, къ ея счастью, раньше, чѣмъ она успѣвала проявить это, наступало разочарованіе. „Люди мелки и чувства у нихъ такія же“, вотъ что она вынесла изъ всего своего жизненнаго опыта.

Но однажды они подошли другъ къ другу поближе и какъ-то неожиданно для самихъ себя сказали то, что такъ тщательно прятали, произошло сближеніе, и съ этой минуты они уже не отдалялись другъ отъ друга.

Каждый нашелъ въ другомъ то, чего искалъ, что вполнѣ отвѣчало его требованіямъ, и въ результатѣ была горячая любовь. Дмитрій Петровичъ въ особенности весь отдался этому чувству и какъ-то сразу и безповоротно рѣшилъ, что это судьба послала ему на всю жизнь.

Кончились его исканія, постоянныя неудачныя попытки найти хоть приблизительное олицетвореніе своего идеала. Въ Вѣрѣ онъ нашелъ его въ такой законченной полнотѣ и въ такомъ красивомъ сочетаніи душевныхъ качествъ съ внѣшними, что искать еще было бы неблагодарностью по отношенію къ судьбѣ. Она своей личностью наполняла его душу до краевъ.

Оставалось только создать семью, и это было не только рѣшено ими, но и одобрено какъ Зинаидой Михайловной, такъ и старшимъ братомъ Вѣры, Михаиломъ Андреевичемъ, имѣвшимъ значительный голосъ въ семейныхъ дѣлахъ.

Оба были очень требовательны и строги, но Оганевъ во всѣхъ отношеніяхъ удовлетворялъ ихъ идеалу. Онъ, правда, не служилъ и, слѣдовательно, былъ безнадеженъ по части чиновности. Отбывъ свой срокъ по военной службѣ, онъ ограничился чиномъ прапорщика, съ которымъ и вышелъ въ запасъ. У него, кромѣ того, былъ и тотъ грѣхъ, что онъ увлекался дѣлами и велъ знакомство съ людьми самыхъ разнообразныхъ слоевъ и положенiй.

Но все это искупалось тѣмъ, что онъ происходить изъ хорошей дворянской семьи, носилъ почтенное имя, и у него были „предки", а, кромѣ предковъ, было отличное имѣніе въ Харьковской губерніи и очень значительный капиталъ въ дѣлахъ.

Когда же началась война и очень скоро Оганеву пришлось облечься въ военный мундиръ, онъ и Вѣра одновременно подумали, что ему необходимо ѣхать въ самую гущу войны и ни въ какомъ случаѣ не пополнять собою ряды тѣхъ, что, будучи призваны къ исполненію общей для всѣхъ обязанности, ищутъ и находятъ способы избѣгать ее и, нося военный мундиръ, стараются остаться при мирныхъ занятіяхъ. И когда Дмитрій Петровичъ услышалъ эту мысль отъ Вѣры, то еще больше прежняго восхитился ею. Онъ зналъ, что онъ для нея сдѣлался всѣмъ, и что, высказывая такую мысль, она осуждала себя на тусклую и тоскливую жизнь, и все-таки, несмотря на это, она не поддалась малодушію и не только отпускаетъ, а даже гонитъ его. Это значитъ, что она чувствуетъ его долгъ такъ, какъ будто это ея собственный долгъ, что она себя не отдѣляетъ отъ него.

И вотъ теперь, въ этотъ послѣдній день, встрѣтившись въ одиннадцать часовъ утра, они не отходили другъ отъ друга, не спускали другъ съ друга глазъ до вечера, какъ будто по каплѣ взвѣшивая отведенное для счастья время и боясь уронить хоть одну каплю его. Наслаждались этими минутами и страдали отъ мысли о завтрашнемъ днѣ и о многихъ дняхъ, которые послѣдуютъ за нимъ.

Но ни одному изъ нихъ ни разу не пришла въ голову малодушная мысль. Вѣдь никогда не будетъ поздно. Всегда можно хлопотать и достигнуть, хотя бы даже вернуться съ дороги. И у него и у нея были отличныя связи, а еще лучше у генеральши. Но они и не подумали объ этомъ. Долгъ есть долгъ, и его нельзя исполнить отчасти, или подставить на его мѣсто что-нибудь другое, похожее, приблизительное. Его нужно исполнить весь, отъ первой точки до послѣдней.

И вечеромъ, въ девять часовъ, Оганева провожала на вокзалѣ Вѣра. Само собою разумѣется, что раньше ихъ прибыль Семенъ съ чемоданами и возился съ ними, какъ будто это были его маленькія дѣти. И онъ плакалъ, молча вытирая слезы, плакалъ, конечно, о предстоящихъ ему одиночествѣ и скукѣ, но думалъ, что плачетъ о судьбѣ своего барина.

А Вѣра не плакала, но лицо ея было проникнуто такой глубокой грустью, отъ которой у Оганева сжималось сердце. Генеральша, по своему болѣзненному состоянію, не могла быть на вокзалѣ, а Михаилъ Андреевичъ пріѣхалъ за три минуты до отхода поѣзда.

Дрожащими губами поцѣловалъ руку Вѣры Оганевъ и скрылся въ вагонѣ отходящаго поѣзда.

III.

И вотъ первая ночь—ужасъ. О снѣ нѣтъ и рѣчи, думать—ни о чемъ, кромѣ какъ о ней. Стоитъ передъ нимъ ея образъ—живой, а въ то же время неподвижный; смотрятъ на него глубокіе бездонно-грустные глаза, полные етраданія и безысходной тоски. И тѣ же чувства у него въ груди; и ясно для него, что съ каждымъ часомъ, по мѣрѣ того, какъ увеличивается разстояніе между нимъ и столицей, гдѣ она, они будутъ расти въ глубь и въ ширь...

„До чего это дойдетъ... до чего дойдетъ?—думается ему.—Сумѣю ли я бытъ полезенъ тамъ, куда лежитъ мой путь?"

Потомъ день—еще хуже. Ночью жизнь какъ бы была прикрыта полумракомъ купе и полной темнотой тамъ, за окнами, а днемъ все освѣтилъ яркій солнечный лучъ, и все реальное кажется ему такимъ грубымъ и такъ оскорбляющимъ его своей грубостью. И только теперь понялъ онъ, до какой степени Вѣра для него—все.

Онъ думалъ и о предстоящемъ, воображалъ передъ собою битву и грохотъ орудій, и свистъ пуль, и удушающій дымъ, пронизывающій воздухъ, и все это какъ-то не трогало его, не подымало, не воодушевляло, было ему постороннее, чуждое.

И когда у него явилась мысль, что одна изъ этихъ свистящихъ пуль можетъ коснуться его черепа, или попасть ему въ сердце и разомъ прекратить всѣ его мысли и представленія, то ему показалось, что это не будетъ ужаснѣе того состоянія одиночества и потери, какое онъ теперь переживаетъ.

Вотъ уже сутки. Сутки чувствовать себя вдали отъ Вѣры, не пожать ея руку, не цѣловать ея длинныхъ тонкихъ пальцевъ, тонкихъ, какъ ея мысли и чувства, не ощущать на себѣ взгляда ея прекрасныхъ глазъ... Это мука, которую нельзя высказать, для этого нѣтъ словъ на человѣческомъ языкѣ.

Отовсюду, гдѣ только было возможно, онъ посылалъ ей письма и открытки, но это обманчивое общеніе съ нею облегчало его только на минуту, потомъ становилось еще тяжелѣе.

Путешествіе кончилось, и стало нѣсколько легче. Явились обязанности. У него было ближайшее начальство и были подчиненные, и тѣ и другіе требовали отъ него вниманія и времени. Къ тому же не было дано и часа для размышленій. Гдѣ-то неподалеку, въ какихъ-нибудь тридцати верстахъ, уже нѣсколько дней шло огромное сраженіе, оттуда привозили раненыхъ и туда нужно было спѣшить для пополненія рядовъ. Надо было спѣшно готовиться и тотчасъ же выступать.

Все это механически наполняло его время и не давало ему возможности больше чѣмъ на секунду отдаваться своимъ переживаніямъ. И онъ, въ сущности, былъ благодаренъ всѣмъ этимъ мелочамъ, которыя входили въ его „долгъ" и повелительно требовали къ себѣ вниманія.

На другой день, едва только кончилась ночь и появились первые признаки начала новаго дня, выступили. Но эта была не та маленькая часть, членомъ которой онъ привыкъ чувствовать себя, а что-то большое, похожее на огромный дремучій лѣсъ, вдругъ сдвинувшійся со своего мѣста. Тысячи, а можетъ-быть, и десятки тысячъ головъ, но всѣ, словно передавъ кому-то свою волю, движутся по командѣ, какъ одинъ человѣкъ. Идутъ, останавливаются, подкрѣпляютъ силы и снова идутъ, и съ каждымъ шагомъ все явственнѣе чувствуютъ свою причастность къ огромному дѣлу. Къ вечеру уже стали доноситься раскаты грома. Еще одна стоянка, а тамъ...

Было, должно-быть, еще что-то, какія-то приготовленія, множество подробностей, которыя всѣ были важны и необходимы, но не удержались въ памяти,—слишкомъ близки они были къ тому большому, что больше всего, что захватывало и поглощало все остальное.

Еще не взошло солнце, но утренній свѣтъ уже позволялъ различать всѣ предметы. Широкая долина, на горизонтѣ замыкавшаяся лѣсомъ, посреди пересѣкалась не широкою, но быстрою и бурливою и глубокою рѣчкой съ плоскими берегами.

Ночью работали надъ установкой временныхъ мостовъ. Громъ орудій слышался справа, но самое сраженіе не было видно. Иногда изъ-за дальняго лѣса, подобно молніи, разсѣкала воздухъ огненная стрѣла—одна, другая, третья,—то было дѣйствіе непріятельской батареи.

Задача была въ томъ, чтобы большими массами перейти рѣку и, оставаясь незамѣченными, ударить въ непріятельскіе ряды справа.

И совершался переходъ черезъ рѣку поспѣшно, въ относительномъ порядкѣ и въ такой тишинѣ, какъ будто это были не люди, а муравьи, не обладающіе голосомъ. Къ лѣсу промчалась артиллерія, и казалось, что и лошади понимаютъ необходимость тишины и ступаютъ осторожно.

Потомъ вся масса двинулась направо, все быстрѣе и быстрѣе, все явственнѣе становился громъ и трескъ орудій и разрывавшихся снарядовъ, начиналъ ѣсть глаза и спирать дыханіе все сгущавшійся дымъ, а гдѣ-то надъ деревней подымалось къ небу огненное зарево.

И былъ моментъ, когда Оганева, спокойнаго, съ холоднымъ презрѣніемъ относившагося къ опасности, вдругъ охватилъ страхъ передъ тѣмъ, что предстояло впереди.

Онъ заставилъ себя итти вмѣстѣ съ другими, не замедливъ даже шаговъ, чтобы не отстать и на вершокъ. И въ это время вдругъ замѣтилъ, что невдалекѣ изъ засады выскочилъ непріятельскій отрядъ и двигался прямо на нихъ. Раздалась команда, и начался бой.

Это было нѣчто странное, необъяснимое, неподдающееся разсказу обыкновенными человѣческими словами. Нѣтъ такихъ яркихъ красокъ, которыя были бы способны нарисовать то новое, что открылось передъ нимъ.

Мгновенный ужасъ, сковывавшій его ноги, исчезъ. И былъ ли то ужасъ? Можетъ-быть, то было преддверіе этого новаго, необыкновеннаго, чего не испытавшій не въ состояніи представить.

Какъ будто между этимъ обширнымъ полемъ, гдѣ происходилъ бой, и всѣмъ остальнымъ міромъ раскрылась пропасть, трещина въ землѣ до самой глубины ея, до центра. Тотъ міръ остался гдѣ-то позади, міръ маленькихъ людей, разумныхъ существъ, гордящихся своимъ разумомъ и способныхъ употреблять его на то, чтобы сегодня создавать для себя завтра, а завтра слѣдующій день и такъ до гроба.

Люди, озабоченные вопросами о пищѣ и питьѣ, объ одеждѣ и жилищѣ, волнующіеся, когда на сценѣ актеръ изображаетъ какое-нибудь выдуманное горе, страдающіе отъ боли, способные рвать себѣ волосы, когда горитъ ихъ домъ, или они теряютъ деньги, нажитыя трудомъ или спекуляціей, приходить въ отчаяніе, убивать себя и другого, когда измѣнила женщина.

Это тамъ, по ту сторону пропасти. Жизнь, размельченная на милліоны кусочковъ — заботъ и терзаній, наслажденій, разочарованій, горя и счастья.

Здѣсь же, по эту сторону пропасти, собрались люди, презрѣвшіе все и поставившіе на карту случайности, но такой возможной и близкой,—свою жизнь, всю безъ оговорокъ и уклоненiй.

Когда на, человѣка нападаетъ разбойникъ гдѣ-нибудь въ глухомъ лѣсу, онъ можетъ молить о пощадѣ, обѣщать выкупъ, разжалобить его сердце, или разжечь въ немъ корысть. Здѣсь невозможны ни мольба ни подкупъ, здѣсь некого разжалобить и не. съ кѣмъ торговаться.

Каждый приноситъ сюда свою жизнь и давить ее, и каждое мгновеніе она можетъ быть смята, сломана, превращена въ пыль и развѣяна вѣтромъ.

И изъ-за чего? Ни наслажденій, ни корысти — никто объ этомъ не думаетъ, никто этого не ждетъ. Защита родины — прекрасная отвлеченная мысль, сотканная изъ огненно-яркихъ прозрачныхъ лучей солнца, не осязаемая, но чувствуемая всѣми, — и она-то неразрывной стальной цѣпью сковала между собою всѣхъ этихъ людей и превратила ихъ въ героевъ.

Нѣтъ, это уже не люди, это великаны, пришедшіе изъ сказки, оживившіе древнюю былину о богатыряхъ, сказаніе, которое создавалось, должно-быть, въ пылу битвы и было тогда не сказкой, а такою же дѣйствительностью, какъ эта.

Жизнь и смерть, онѣ и близки и далеки. И то разстояніе, что раздѣляетъ ихъ и сближаетъ, только оно и принадлежитъ имъ. Всѣ они стоять между жизнью и смертью, приближаются то къ одной, то къ другой, подходятъ къ нимъ вплотную и сливаются съ ними.

Онъ смотрѣлъ вокругъ и видѣлъ, какъ одни съ невообразимой дерзостью рвутся впередъ, наступаютъ на врага, еще здоровые, сильные и кипящіе отвагой, а другіе уже лежать на землѣ бездыханные, и онъ не видѣлъ между ними разницы. И тѣ и другіе одинаково казались ему богатырями и героями. Для побѣды — единственная мысль, которая была у всѣхъ въ головѣ — одинаково важны были смерть первыхъ, какъ и жизнь послѣднихъ. Эти, можетъ-быть, еще только не успѣли, но сейчасъ придетъ и ихъ чередъ, — и его чередъ придетъ.

Да, и его. И онъ, какъ другіе, шелъ впередъ, наступалъ, распоряжался и дѣйствовалъ энергично, находчиво, геніально, потому что всѣ силы его духовный и тѣлесныя были объединены одной мыслью, однимъ пламеннымъ желаніемъ. Ничего изъ того, что въ обыденное время составляетъ содержаніе жизни, для него теперь не существовало, а стояло передъ нимъ, какъ и передъ всѣми — сломить врага и побѣдить. И ради этого жизнь и смерть одинаково важны и нужны. И потому свистъ пуль и грохотъ орудій кажется ему какой-то новой, неслыханно-торжественной музыкой, сопровождающей могущественное выступленіе богатырей.

Онъ вспоминалъ о людяхъ, которые боялись смерти. Онъ самъ боялся ея и теперь не можетъ постигнуть этого. Какъ можно бояться того, что такъ величественно и прекрасно! Нѣтъ, это шагъ къ побѣдѣ. Мы всѣ идемъ туда, къ ней, и только между нами различно распредѣлены роли: однимъ умереть, другимъ побѣдить. Но и тѣ и другіе одинаково славны.

Долго ли длился бой, онъ не задавалъ себѣ этого вопроса. Средь битвы не смотрятъ на часы и не считаютъ время. Можетъ-быть, день, ночь и больше. Пропадаютъ условныя дѣленія, и время вливается въ вѣчность.

Судьба щадила его, и онъ, не ощущая усталости, все куда-то шелъ, напирая вмѣстѣ съ другими на ослабѣвающаго врага.

Надъ всѣмъ господствовало чувство, что идетъ онъ къ побѣдѣ.

Но вотъ что-то обожгло его, гдѣ-то на спинѣ, около самаго плеча. Онъ не обратилъ вниманія, думалъ, что царапина. Не прошло и двухъ минутъ, какъ осколокъ шрапнели хватилъ его въ ногу, повыше колѣна. Онъ споткнулся, но уже подняться не могъ. На спинѣ зудило и жгло, нога не подчинялась ему.

Онъ попробовалъ рукой ощупать спину, рука оказалась вся въ крови. Закружилась голова, онъ потерялъ сознаніе.

IV.

Въ санитарномъ поѣздѣ везли его въ Петроградъ. Раны были признаны неопасными, но одна изъ нихъ, на спинѣ, была очень болѣзненна и доставляла ему много страданій. Въ дорогѣ было очень удобно, онъ почти совсѣмъ не замѣчалъ движенія. Уходъ былъ превосходный, но онъ какъ-то мало цѣнилъ это.

На одной изъ большихъ станцій, когда до Петрограда оставалось не больше двадцати часовъ, кто-то изъ сопровождавшихъ поѣздъ подошелъ къ нему и спросилъ, не желаетъ ли онъ извѣстить телеграммой кого-нибудь изъ своихъ родныхъ или друзей. Онъ отрицательно покачалъ головой и поблагодарилъ:

— Нѣтъ, не нужно.

Въ Петроградѣ, куда поѣздъ пришелъ около полудня, его перевезли въ одинъ изъ большихъ лазаретовъ, и вотъ уже три дня онъ лежалъ тамъ, удивляя всѣхъ окружающихъ тѣмъ, что его никто не посѣщаетъ. Знали, что онъ петроградскій житель, и что онъ богатъ, и не могли понять этого.

А онъ самъ понималъ это, можетъ-быть, меньше всѣхъ. Но таково было состояніе его души — апатія, безразличіе и нежеланіе видѣть кого бы то ни было. Онъ спрашивалъ себя: „А Вѣра? Неужели Вѣру мнѣ не было бы пріятно видѣть? — и отвѣчалъ: — Нѣтъ, было бы пріятно, но...“

И останавливался на этомъ, не умѣя докончить свои мысли. Ему казалось, что Вѣру можетъ слишкомъ глубоко задѣть и огорчить, а можетъ-быть, и оскорбить его столь безразличное состояніе. О, оно, конечно, относилось не къ ней, но можетъ же случиться, что даже и она не вызоветъ въ его душѣ оживленія...

Вспомнилъ онъ о Семенѣ, и явилось чисто-теоретическое разсужденіе, которое онъ принялъ за голосъ совѣсти: этотъ человѣкъ безкорыстно посвятилъ ему свою жизнь, это доказано его постоянной заботливостью и услугами, не знающими границъ, и было бы жестокостью оставить его въ невѣдѣніи.

Но до чего это было холодно. Ни одна струна въ сердцѣ не зазвучала. Никакого чувства не вызвало въ немъ это разсужденіе. Онъ попросилъ сестру протелефонировать на его квартиру, чтобы Семенъ пришелъ въ лазаретъ, и тотъ сейчасъ же явился — взволнованный, встревоженный, сѣлъ на кровати и почтительно забросалъ его вопросами.

— Ахъ, баринъ... Ахъ, Господи... Да какъ же это? Боже ты мой... Не успѣли прибыть туда, какъ уже сразу двѣ раны-съ... Да какъ же оно вышло?

Оганевъ махнулъ рукой:

— Пустяки говоришь, Семенъ, можно въ одну минуту получить десятокъ ранъ, а въ одну секунду умереть.

— А Вѣра Андреевна ужъ навѣрно побывали у васъ... Имъ-то какъ горько, должно-быть.

— Нѣтъ, Вѣрѣ Андреевнѣ я еще не сообщилъ.

— До сихъ поръ! Какъ же такъ? — съ видомъ горестнаго изумленія воскликнулъ Семенъ.

— Вотъ этого именно и боялся: что ей будетъ слишкомъ горько, — не совсѣмъ искренно объяснилъ Оганевъ.

Семенъ съ твердымъ убѣжденіемъ отрицательно покачалъ головой:

— Охъ, нѣтъ, Дмитрій Петровичъ, чт5 вы! Онѣ не такія, онѣ перенесутъ-съ, все перенесутъ. Я имъ скажу. Ужъ дозвольте. Вотъ сейчасъ побѣгу и сообщу, что, молъ, прибыли и васъ велѣли просить.

Оганевъ на это не отвѣтилъ. Несомнѣнно, что Вѣрѣ нужно сказать, она имѣетъ на. это право больше, чѣмъ кто другой. Ну, такъ пусть Семенъ это и сдѣлаетъ, пусть это будетъ на его отвѣтственности.

А Семену теперь уже не сидѣлось. Центръ тяжести въ его душѣ вдругъ перемѣстился въ сторону Вѣры Андреевны. Ему хотѣлось какъ можно скорѣе сообщить ей. Онъ посидѣлъ для приличія еще минутъ пять, а затѣмъ сорвался съ мѣста.

— Побѣгу-съ, Дмитрій Петровичъ, въ заблаговремя. А завтра прибѣгу... Можетъ, что распорядитесь?

И, какъ бы боясь, чтобы Оганевъ не приказалъ ему остаться, онъ ушелъ — и прямо на Сергіевскую, не пожалѣлъ даже сорока копеекъ на извозчика, чтобы поскорѣе... Здѣсь быстро добился пріема у Вѣры Андреевны и поразилъ ее извѣстіемъ.

— Какъ? Четыре дня—и я не знаю? Но развѣ онъ...

— Они терпѣли болшія страданія, Вѣра Андреевна,—видимо, желая смягчить положеніе, объяснилъ Семенъ. — И мнѣ вотъ только сейчасъ дали знать.

Вѣра Андреевна немедленно собралась и поѣхала въ лазаретъ. Она всецѣло повѣрила въ объясненіе Семена, потому что иначе не могла представить себѣ, и всю дорогу мучилась мыслью о томъ, какія страданія долженъ былъ испытать Оганевъ, если не смогъ даже извѣстить ее. Было еще не поздно, да и въ лазаретѣ не придерживались слишкомъ строгихъ порядковъ. Ее безпрепятственно впустили.

Это первое свиданіе вышло вполнѣ правдоподобно. Она страшно волновалась, и ей казалось, что и онъ также взволнованъ, но проявить это мѣшаютъ слабость и боль. Да и нельзя было допустить какую-нибудь экспансивность, такъ какъ въ палатѣ было множество глазъ и всѣ на нихъ смотрѣли. Оганевъ взялъ ея руку и молча поцѣловалъ.

— У тебя двѣ раны! — полуспросила она, уже знавшая это отъ Семена. — Но онѣ неопасны?

Оганевъ утвердительно кивнулъ головой. Онъ смотрѣлъ на нее изумленными глазами, но изумленіе это относилось не къ ней, а къ нему самому. Вотъ она передъ нимъ — живая, та, отъ разлуки съ которой онъ былъ въ такомъ отчаяніи, Вѣра, любимая, единственная, самая близкая во всемъ свѣтѣ, такъ безконечно наполнявшая его душу,—и что же? Онъ смотритъ на нее спокойно, не рвется къ ней, не трепещетъ отъ радости. Нѣтъ, не слабость и не боль мѣшаютъ ему пламенно проявить свое чувство, а самое чувство какъ будто стало инымъ. Что же, онъ разлюбилъ ее?

О, нѣтъ. Она ему близка, ближе всѣхъ, но не кажется уже божествомъ, передъ которымъ нужно преклоняться, и не наполняетъ его жизни. Вотъ она говоритъ тихо, вполголоса, разсказывая о томъ, какъ волновалась и мучилась послѣ его отъѣзда, какъ дрожала за его жизнь, что, несмотря на его страданіе, она чувствуетъ благодарность къ этимъ ранамъ, которыя хотя и уложили его въ лазаретъ и, можетъ-быть, надолго, но оставили ему жизнь, а могли быть другія раны, не столь великодушныя. Говоритъ о томъ счастьѣ, которое настанетъ, когда раны заживутъ и онъ выйдетъ изъ лазарета.

Онъ слушаетъ и думаетъ: „Какъ искренна Вѣра, и какъ безконечно она любитъ меня и предана мнѣ. Но почему же это кажется мнѣ такимъ незначительнымъ — и эта любовь, и предстоящее счастье, и все, и она сама, милая, дорогая и близкая, но такая же маленькая, обыденная, какъ всѣ. Вѣдь это же навѣрно не такъ, и не такимъ мнѣ казалось все это раньше, и не могъ же я до такой степени заблуждаться.

И онъ увѣрялъ себя, что это въ самомъ дѣлѣ, должно-быть, отъ болѣзни, отъ потери крови, отъ боли, которую ему причиняли раны. И, желая отвѣтить на преданность Вѣры, заставилъ себя сказать нѣсколько трогательныхъ словъ:

— Вѣра, дорогая... Я такъ счастливъ, что ты опять около меня. Вотъ я скоро буду здоровъ, и тогда... тогда устроится наше счастье.

И видѣлъ, какою внутренней радостью загорѣлись ея глаза.

Шли дни. Оганевъ быстро поправлялся. Здоровый организмъ его работалъ усиленно и заживлялъ раны. Вѣра пріѣзжала къ нему каждый день, привозила ему книги и тысячи мелочей, которыя должны были забавлять и развлекать его. Семенъ тоже являлся неизмѣнно каждый день. Посѣтилъ его Михаилъ Андреевичу, и даже сама генеральша раскачалась и однажды навѣстила лазаретъ. Въ это время Оганевъ уже вставалъ съ постели и дѣлалъ нѣкоторыя движенія.

Прошло еще двѣ недѣли, и Оганевъ получилъ возможность выписаться изъ лазарета. Ему было предоставлено время на окончательную поправку, послѣ чего предстояло снова Ѣхать въ армію. Онъ переселился къ себѣ на квартиру, и тутъ Семенъ замѣнилъ ему всѣхъ врачей и сестеръ милосердія. Рана на ногѣ зажила, но подплечевая еще замѣтно безпокоила его.

Дома онъ нашелъ кучу дѣловыхъ писемъ, въ которыхъ то приглашали его возобновить прерванныя сношенія, то предлагали новыя чрезвычайно выгодныя комбинаціи, но онъ всѣ письма отправилъ въ корзину, не заинтересовавшись ни однимъ изъ нихъ.

Домъ Муранскихъ былъ единственнымъ мѣстомъ, куда онъ ѣздилъ каждый день. Пріѣзжалъ обыкновенно часовъ въ девять вечера, а въ одиннадцать уже подымался, чтобы ѣхать домой. И эти два часа проходили странно. Онъ сидѣлъ на диванѣ, а Вѣра въ креслѣ—вязала или шила что-нибудь для раненыхъ. Въ первыя минуты они перекидывались нѣсколькими словами, а потомъ замолкали. Иногда Вѣра садилась за рояль и играла что-нибудь изъ его любимыхъ вещей. Онъ закрывалъ глаза и сидѣлъ неподвижно, но, слушалъ ли, этого она не могла знать.

Когда же ихъ взгляды встрѣчались, Вѣра находила въ его глазахъ такое спокойствіе, безразличіе, почти холодъ, что рука ея, работавшая иглой или крючкомъ, останавливалась и замирала. Случалось, что она переносила на него взглядъ внезапно и видѣла, что глаза его устремлены куда-то въ пространство, и самъ онъ далеко-далеко отсюда. Но она, считая его слабымъ, еще не выздоровѣвшимъ, и жалѣя его, отводила лицо и дѣлала видъ, что не замѣчаетъ.

Однажды они были въ домѣ только вдвоемъ. Былъ какой-то торжественный спектакль, на которомъ было необходимо присутствіе генеральши, и она съ мигренью и еще съ какими-то болѣзнями потащилась туда въ сопровожденіи Михаила Андреевича. А Оганевъ въ этотъ день чувствовалъ себя какъ-то особенно бодро. Вторая рана перестала безпокоить его, онъ почти въ совершенствѣ началъ владѣть рукой, и ему показалось, что всѣ силы вернулись къ нему. Это сейчасъ же замѣтила Вѣра. Когда онъ усѣлся, она подошла къ нему и взяла его руку.

— Ты сегодня молодцомъ, Дмитрій, ты совсѣмъ здоровъ. Да?

— Какъ будто. Я отлично чувствую себя.

— Я рада... Ну, такъ вотъ я, значитъ, могу сказать тебѣ то, что давно уже сложилось въ моей головѣ и въ моемъ сердцѣ, Дмитрій. Что-то случилось, я не знаю... Оттого ли, что ты побылъ нѣкоторое время одинъ, вдали отъ меня, и имѣлъ возможность безстрастно, свободно взглянуть на наши отношенія и переоцѣнить меня и увидѣть, что я такая же, какъ всѣ, и значитъ не стою той исключительной любви, какую ты мнѣ дарилъ, или, можетъ-быть, была какая-нибудь встрѣча... Я не знаю и не считаю себя въ правѣ вникать и доискиваться. Но для меня ясно, что ты не тотъ, и я для тебя не та... Нѣтъ, погоди, я доскажу все. Ты изъ деликатности или великодушія, а можетъ-быть, отчасти и малодушія — ничего не мѣняешь, отдаешь мнѣ свое время, откликаешься на мои мечты и планы, но въ душѣ ты далекъ отъ меня. Ну, такъ вотъ, Дмитрій, я тебя освобождаю, мнѣ не нужно, и я не въ состояніи цѣнить принужденное чувство. Я лучше буду одна, какъ была до встрѣчи съ тобой.

Оганевъ тихо пожалъ ея руку и усмѣхнулся.

— Ты, Вѣра, имѣла право такъ думать и все это сказать,—промолвилъ онъ.—Но это не такъ... О, если бъ ты знала, насколько это не такъ! Я самъ давно хотѣлъ сказать не только тебѣ, но и себѣ, сказать словами то, что въ душѣ. Ни переоцѣнки, ни встрѣчи, ничего этого не было, и нѣтъ у меня никого, кромѣ тебя... Но я былъ въ сраженіи, Вѣра, я видѣлъ и пережилъ нѣчто, выходящее изъ рамокъ нашей обыденной дѣйствительности. Я видѣлъ проявленіе истиннаго величія человѣческой души, когда десятки, можетъ-быть, сотни тысячъ людей—простыхъ, сѣрыхъ, темныхъ,немудрыхъ —настолько отрѣшились отъ своихъ личныхъ интересовъ, желаній и чувствъ, ради чего-то высшаго, что были подобны богамъ... И я самъ былъ такимъ. Вѣра, ты пойми это. Кто разъ испыталъ подобное, какимъ незначительнымъ. маленькимъ должно казаться ему все то, чѣмъ мы живемъ каждый день, и даже самое большое, что захватываетъ и поглощаетъ насъ и наполняетъ жизнь, и даже сама эта жизнь. Суди меня, какъ хочешь. Если можешь, прости, снеси, но вѣрь, что ближе тебя у меня нѣтъ человѣка. Вотъ теперь я сталъ здоровъ, и знаешь, чего я хочу, о чемъ страстно мечтаю? Поскорѣе туда, гдѣ свищутъ пули, подъ громъ орудій и блескъ штыковъ, чтобы снова хоть разъ еще увидѣть, какъ люди превращаются въ боговъ и самому почувствовать себя богомъ... Потомъ... Потомъ все это изгладится изъ памяти, жизнь вступить въ свои права, мы опять сдѣлаемся маленькими, и я навѣрно вернусь къ самому себѣ а ты, Вѣра, всегда будешь для меня единственной и самой близкой.

Черезъ недѣлю послѣ этого онъ снова уѣзжалъ на войну, и Вѣра провожала его, какъ и въ первый разъ, крѣпко пожимала его руку и улыбалась ему.

Niva-1915-2-cover.png

Содержание №2 1915г.: ТЕКСТЪ: Тяжкiя времена. Разсказъ Л. Авиловой. — Люди, какъ боги. Разсказъ И. Островного. — Месть, Разсказъ Б. Никонова. — Двѣ императрицы. Очеркъ П. П. Гнѣдича. — Дневникъ военныхъ дѣйствій. К. Шумскаго.—Заявленіе.—Объявленія.—Отклики войны.

РИСУНКИ: На качеляхъ. — Березовая роща.—Изъ дѣйствующей арміи (3 рис.).— Англійскій полевой телеграфъ въ походѣ. — Англійскій полевой Телеграфъ въ дѣйствіи.—Бельгійскій наблюдательный пунктъ.—Бельгійскій полевой телефонъ.—Эрзерумъ (3 рис.).—Армянскій монастырь „Кизылъ Банкъ“, въ 15-ти верстахъ отъ Эрзерума.—Въ разоренной Польшѣ. Бѣженцы поляки изъ окрестностей Ченстохова въ пріютѣ польскаго обывательскаго комитета.—Владѣлица мѣстечка „Бѣлая-Церковь“ (Кіевской губ.) графиня Марія Браницкая.-Королева Ванда.—Полевая почта. Посылки—Письмо плѣннаго врага на родину.—Вѣсти отъ родныхъ.- Германскій крейсеръ „Фридрихъ-Карлъ“, потопленный нашими судами въ Балтійскомъ морѣ. Англійскій адмиралъ Фредерикъ Старди.—Набѣгъ германскихъ крейсеровъ на мирныя жилища прибрежныхъ мѣстностей графства Іоркъ въ Англіи (3 рис.).

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій Д. Мамина-Сибиряка" кн. 1 и первый полулистъ карты театра военныхъ дѣйствій