Навожденіе 1911 №4

From Niva
Jump to: navigation, search

Навожденіе.

Разсказъ С. Караскевичъ.

I.

Новую больную привезли въ самый канунъ Рождества. Она была маленькая. худая и такая бѣленькая, что, казалось, свѣтъ проходилъ сквозь ея хрупкое тѣло, какъ сквозь дорогую чашечку самаго тонкаго фарфора. Привезли ее всю запеленанную въ одѣяла и простыни, потому что буйное безуміе овладѣло ею сразу, нежданно, и больную даже переодѣть не успѣли: на ней была короткая, пышная, прозрачная юбочка, длинные бѣлокурые волосы спутались и повисли мокрыми прядями отъ воды, которой опрыскивали больную, пытаясь привести въ сознаніе. Но она оставалась въ забытьѣ и здѣсь, въ пріемной больницы. Проходили часы за часами, пока исполнялись необходимыя для пріема въ больницу формальности. Люди входили и выходили изъ конторы. Врачи, надзирательницы, сидѣлки подходили съ вопросами къ двумъ женщинамъ, привезшимъ больную. А она оставалась ко всему безучастной, и изъ-подъ ея опущенныхъ рѣсницъ одна за другою катились крупныя одинокія слезы. Иногда смертная тоска охватывала все ея маленькое нѣжное тѣло, и она кричала однотонно, мучительно и жалобно, вся извиваясь въ напрасныхъ попыткахъ освободиться отъ державшихъ ее рукъ. Только къ вечеру, послѣ ванны, положили ее въ палату, — такъ называемую „наблюдательную“, куда помѣщаются больные до выясненія формы заболѣванія. Угловато вытянувшись, какъ покойница, прикрытая до подбородка простыней, съ ледянымъ пузыремъ на, лбу вмѣсто вѣнчика, больная лежала неподвижно, и только длинныя рѣсницы ея трепетали на щекахъ неуловимыми синими тѣнями...

А въ больницѣ начинался праздникъ. Наверху, въ большой залѣ, убирали елку. Зажигали ее для больныхъ, для дѣтей, которыя въ великомъ множествѣ заполняли комнаты, конуры и закоулки служебнаго корпуса, и для всѣхъ тѣхъ, кто считалъ себя достойнымъ награды, потому что всѣ они приноровлялись къ великому празднику.

Въ палатахъ и отдѣленіяхъ оставались только дежурные, да к тѣ старались сбыть свое дежурство хоть на часъ, чтобъ пойти за подаркомъ къ елкѣ. И по издавна заведенному порядку дежурство въ этотъ день приходилось на долю стараго доктора. Ѳедора Степаныча. Онъ самъ предлагалъ младшимъ товарищамъ: „Я палаты обойду за васъ, а вы за меня ужъ идите на тетеревиное токовище“" Такъ старый докторъ называлъ всякое сборище, куда сходились люди повеселиться. Самъ Ѳедоръ Степанычъ жилъ затворникомъ со своей матерью, полуслѣпой старухой, которая кромѣ церкви никуда не выходила. Хмурый, молчаливый, ненавидѣвшій свою профессію доктора-психіатра, онъ сидѣлъ цѣлыми днями у себя въ кабинетѣ и перечитывалъ старыя книги, которыми были заставлены дубовыя полки, стоявшія по стѣнамъ. Злымъ Ѳедоръ Степанычъ не былъ; но въ словахъ его и поступкахъ сквозила озлобленность за какую-то незабытую обиду. И обидѣла его, должно-быть, женщина, потому что женщинъ онъ ненавидѣлъ со всею страстностью маньяка. Женщины-ординаторы, надзирательницы, сидѣлки—казались ему ненужнымъ хламомъ, загромоздившимъ больницу, и онъ никогда не пропускалъ случая указать ихъ служебные промахи: „Ужъ эти мнѣ врачицы, надзирательки да сидѣлища лѣнивыя!“—говорилъ онъ, изливая накипѣвшую злобу въ исковерканныхъ названіяхъ должностей, предоставленныхъ женщинамъ. И въ рождественскую ночь, когда всѣ обитатели печальнаго дома собирались вокругъ ярко освѣщенной и разукрашенной елки, онъ ходилъ по наполовину опустѣвшимъ отдѣленіямъ, зорко наблюдая, нѣтъ ли промаховъ и упущеній, за которые можно распечь виноватыхъ.

II.

Въ „наблюдательной“ палатѣ осталась одна дежурная сидѣлка, Паша, только этой осенью пріѣхавшая въ городъ искать заработка. Въ памяти дѣвушки еще жили вѣрованія глухого лѣсного угла, откуда выгнали ее нужда и голодъ. Тамъ тоже, случалось, люди теряли разумъ: одного испугала лѣсная шишига, къ другому отецъ-покойникъ съ того свѣта приходилъ, третью -у всѣхъ добрыхъ людей на глазахъ колдунъ на свадьбѣ испортилъ. Деревня не лѣчитъ такихъ несчастныхъ. Поначалу еще ихъ возили къ знахарямъ переполохъ выливать да въ церковь водили „подъ переносъ“. А когда Господь не давалъ разума, о дурачкахъ забывали до того дня, пока онѣ, бродя по всей своей и Божьей волѣ, топились весною въ полой водѣ, замерзали въ сугробѣ въ снѣжную зиму или, грѣхомъ, запаливали чью-нибудь избу. Здѣсь собрали цѣлый городокъ благихъ да малоумныхъ и угождаютъ имъ пуще здоровыхъ: кормятъ сладко, въ горячей водѣ купаютъ, гулять подъ ручки водятъ... Паша убѣждена, что все это дѣлается оттого, что у господъ денегъ много,—дѣвать не куда, а бѣдному человѣку все равно—здововому ли, благому ли угождать, былъ бы заработокъ хорошъ. И, стараясь ко всему приноровиться и всюду поспѣть, Паша опасливо оглядывалась на больныхъ, въ глазахъ которыхъ ей все еще чудится недобрая, нездѣшняя сила. До этого дня молоденькой сидѣлкѣ не приходилось дежурить одной: ее ставили на дежурство только подручной къ болѣе опытнымъ. Теперь старшая сидѣлка ушла наверхъ, передавъ Пашѣ контрольные часы со строгимъ наказомъ: заводить каждыя десять минутъ.—И когда дверь за нею затворилась, Паша оглянулась съ жуткимъ чувствомъ на просторную комнату съ двумя рядами бѣлыхъ кроватей. Заняты было только двѣ: на одной крѣпко спала старуха съ сѣдыми космами волосъ, разсыпавшимися по подушкѣ, на другую только что уложили новую больную. И обѣ онѣ—ровно утопленицы—длинными простынями накрыты.

— Господи, Батюшка! Господи, Батюшка!—прошептала Паша перемякшими губами и повернула заводъ часовъ. Кругомъ было тихо. И оттого, что гдѣ-то далеко, вверху, шли люди, голоса сливались въ неясный гулъ, и тонкимъ звономъ долеталъ дѣтскій смѣхъ,—Пашѣ казалась тишина, окутавшая комнату, еще страшнѣе.

„Такъ, видно, покойнику бываетъ, какъ его въ первый разъ землею засыплютъ“,—подумала она. Отъ этой мысли ноги дрогнули, и по нимъ отъ сердца пробѣжалъ холодокъ. Паша прислонилась плечомъ къ стѣнкѣ и, переводя духъ, опять завела часы. Вдругъ близко, въ сосѣднемъ коридорѣ, стукнула дверь, и послышались осторожные, крадущіеся шаги. Паша встрепенулась: ей ужъ сказали, что докторъ Ѳедоръ Степанычъ дежурный сегодня и оплошнымъ сидѣлкамъ спуску не даетъ. И обрадованная этими живыми, понятными ей звуками, Паша шагнула навстрѣчу отворяющейся двери.

— Ты что же, одна въ палатѣ?

— Одна, сударь.

— А гдѣ старшая?

— На часъ одинъ на елку пошла. Вы давеча разрѣшить ей изволили...

— Давеча, давеча... Пристаете, клянчите, пока невѣсть что вамъ не разрѣшилось... Ну, смотри, чтобъ все было спокойно. Въ случаѣ малѣйшей тревоги, позвони въ дежурную

— Слушаю-съ!

Докторъ пошелъ къ противоположной двери и уже на порогѣ обернулся назадъ:

— Сидѣлка!

— Что прикажете?

— Кажется, тебѣ спать хочется?

— И то тянетъ, господинъ докторъ. Только я ни-ни, ни отнюдь...

— А-это что? Повернись спиной! Что это такое? Что?—спрашиваетъ онъ все грознѣе, постукивая согнутымъ пальцемъ въ лѣвое плечо дѣвушки.

— Такъ что къ стѣнкѣ я маленько прислонивши,—зашептала Паша, оправдываясь.

— Прислонивши! Вотъ то-то и есть, что прислонивши!.. И сидя вы спите, и стоя вы спите, и на ходу спите!.. А потомъ за васъ отвѣчай!

— Простите, господинъ докторъ...

— Чтобъ это было въ послѣдній разъ! Это не простая больница, гдѣ больной проснется и сидѣлку самъ разбудитъ. Здѣсь сидѣлокъ не полагается, а „хожалки" нужны. Въ иныхъ мѣстахъ такъ и называютъ, потому что твое дѣло—ходи, ходи, ходи и часы каждыя десять минутъ заводи... ни стоять, ни сидѣть, ни присаживаться...

Онъ еще разъ взглянулъ на контрольные часы и вышелъ. И Паша опять осталась одна между двумя рядами бѣлыхъ кроватей. Наверху горѣла елка. Слышно было, какъ тамъ нѣжно запѣли флейты, слились съ ними пѣвчія скрипки, и вечерняя пѣсня понеслась по печальному дому, отмѣченному Божьей карой. Паша повернулась къ кроватямъ и дрогнула.— Новая больная стояла во весь ростъ—тонкая, бѣлая, длинная въ своей длинной больничной рубахѣ. Ея дѣтскія руки, поднятыя надъ головой, крутили и свивали бѣлую простыню, и вся она колебалась, извивалась и тянулась навстрѣчу плавнымъ, томительнымъ звукамъ. И вдругъ, легкая, какъ видѣніе, она закружилась, поднялась на воздухъ и, какъ большая бѣлая птица, перепорхнула на округленную спинку кровати. Тамъ стояла она. опять вся напряженная, и дѣтскія руки ея крутили и свивали надъ головою бѣлыя складки длинной простыни.

Паша застыла отъ страха. Она знала, что надо звать на помощь, надо звонить. Но кнопка звонка была у противоположной стѣны, и дѣвушка чувствовала, что умретъ отъ одного взгляда бѣлой женщины, потому что глаза ея, огромные, окруженные синею тѣнью рѣсницъ, горѣли нездѣшнимъ свѣтомъ. И Паша приросла къ полу похолодѣвшими отъ ужаса ногами, слушая, какъ тукаетъ въ ея груди большое, сразу отяжелѣвшее, сердце.

А звуки наверху росли и ширились, и когда слились въ послѣдній, торжествующій аккордъ, больная метнулась въ сторону и съ громкимъ крикомъ ринулась головою объ стѣну. И съ ея крикомъ слился другой, такой же громкій, безумный крикъ.

Сбѣжавшіяся изъ сосѣднихъ палатъ сидѣлки наткнулись на Пашу, лежавшую посреди кроватей съ широко раскинутыми руками. Контрольные часы отлетѣли къ другой стѣнѣ, и у этой стѣны бѣлой скомканной кучей лежала больная. Изъ ея губъ алой струйкой просочилась кровь и яркими пятнами окропила обвивавшую ее простыню.

На другой день сидѣлку Пашу разсчитали, оштрафовавъ за испорченный контрольный аппаратъ. Она сидѣла въ общей застольной, плакала и говорила, что пойдетъ лучше хлѣвы чистить, чѣмъ глядѣть за благими, которыми кружитъ нечистая сила. Слушательницы вздыхали. А маленькая больная,—дитя призрачныхъ ночныхъ огней,—лежала спокойная, затихшая, съ бѣлой повязкой на разсѣченномъ лбу, и на ея дѣтски-миломъ лицѣ блѣдныя тѣни смерти смѣнялись отсвѣтами жизни, трепетавшими въ уголкахъ розовыхъ губъ, въ темномъ бархатѣ тонкихъ бровей. И доктора, прислушиваясь къ дыханію больной, качали головами и говорили, что она можетъ умереть, не приходя въ сознаніе.

Niva-1911-4-cover.png

Содержание №4 1911г.: ТЕКСТЪ. Выборъ. Повѣсть И. Потапенко. (Продолженіе). — Навожденіе. Разсказъ С. Караскевичъ. — Стихотвореніе Е. Алибеговой.—Жилищный вопросъ и постройки изъ пустотѣлыхъ бетонныхъ камней. Очеркъ С. Петропавловскаго. —Зебры и зеброиды.—Рентгеновскіе лучи и туберкулезъ. Очеркъ.—Людвигъ Кнаусъ.—Къ рисункамъ.—Въ ожиданіи чумы (Вопросы внутренней жизни.)—Тревоги Западной Европы (Политическое обозрѣніе).—Объявленія.

РИСУНКИ. Въ затруднительномъ положеніи.—Богатый деревенскій наслѣдникъ.—Житейская мудростьПожаръ на фермѣ.—Конкурсная выставка въ Академіи Художествъ (4 рисунка).—Домъ изъ пустотѣлыхъ бетонныхъ камней (Курортъ Шмидебергъ).—Зебры и зеброиды (3 рисунка).—Рентгеновскіе лучи и туберкулезъ (2 рисунка).— Л. Кнаусъ.—Праздникъ Богоявленія Господня, 6 января с. г., въ Петербургѣ (3 рисунка).—Памятникъ русскимъ воинамъ, доблестно павшимъ въ штурмахъ крѣпости Карсъ, взятой 6 ноября 1878 г.

Къ этому № прилагается „Полнаго собранія сочиненій Л. А. Мея“ кн. I.

г. XLII. Выданъ: 22 января 1911 г. Редакторъ: В. Я. Светловъ. Редакторъ-Издат.: Л. Ф. Марксъ.